Текст книги "1794"

Автор книги: Никлас Натт-о-Даг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц)

14

Послеполуденные тени медленно, но уверенно оттесняли солнце от окна каморки в Гусином переулке. Светлая трапеция на деревянном полу переползала все ближе к стене. Стало заметно холодней. Кардель приспособился определять время по положению этой трапеции. Второй час, мысленно прикинул он и довольно ухмыльнулся: его расчеты тут же подтвердил малый колокол Святой Гертруды: час с четвертью. Проспал далеко за полдень. Приложил ладонь к щели в полу: оттуда тянуло еле заметным ледяным сквознячком. Пора в город. Опять нарезать мало что сулящие и, похоже, бессмысленные круги. На сегодня намечено пройти от Канавки до Болота[24]24
  Прилегающие к городу между мостами районы.


[Закрыть] и кабака «Прекрасная Клара», то есть немного расширить зону поиска за пределы Города между мостами.

Не успел он разработать маршрут, как услышал на лестнице шаги. Винге, конечно. Кто же еще? Кардель прислушался и сразу понял: что-то случилось. Винге даже двигался по-другому – легкие, уверенные шаги. Вялость и меланхолическую медлительность как ветром сдуло. Раньше он совершал такие быстрые движения, разве что когда ему что-то мерещилось: в тени от дома, за углом… да что там, скорее всего, не в тени и не за углом, а в не пришедшем в себя после тяжкого запоя мозгу.

Винге появился на пороге, немного задохнувшийся, с раскрасневшимися от ветра щеками. Видно было: ему не терпится поделиться новостью.

– Воспоминание… благодаря малоприятному воспоминанию я подумал… Господи, мог бы и раньше, без всяких воспоминаний.

– Что это вы такое вспомнили?

– Кучера-француза. Представьте: он крикнул не le ton beau des vivants, а le tombeau des vivants. Не «ле тон бо де виван», а «ле томбо де виван»! Вдова ни в чем не виновата. Сама она по-французски не говорит, а для нетренированного уха звучание одинаково. Даже и для тренированного нелегко. Но если бы я сообразил чуть раньше, мы были бы избавлены от ненужных и утомительных поисков.

Кардель скрестил руки на груди. Он давно заметил: этот жест позволяет ему забыть про отсутствие левой конечности. Неважно, что короткая культя фехтует в воздухе. Важно ощущение достоинства и даже некоторого превосходства.

– Кончайте, к дьяволу, говорить загадками, Винге.

– Я думаю, Эрика Тре Русур держат в Данвике.

– В сумасшедшем доме?

– Или в госпитале. Это рядом.

– И как это вас, интересно, осенило?

– Неужели непонятно? Не ле тон бо – прекрасные звуки, а ле томбо – могила!.. Так в народе называют заведения вроде того, что в Данвике.

– Как это – так?

– Кладбище живых.

Они пошли пешком – не так уж близко, но и не слишком далеко, чтобы брать извозчика. Миновали Красный шлюз, где порог уже заметно умерил свою веселую игру, – уровень воды в Меларене упал, озеро неторопливо готовилось к зимней спячке. У отвесной скалы – штабеля досок и каменного балласта. Матрос развел костерок и кипятит закопченный чайник на треноге, а рядом пристроился сарайчик-времянка, у которого уже выстроилась небольшая очередь. Какой-то предприимчивый кабатчик решил: чем ближе к Стадсгордену[25]25
  Гавань на Сёдермальме; сегодня там расположен терминал пароходства «Викинг-лайн».


[Закрыть] он подвезет недорогую выпивку, тем меньше будет у моряков желания бежать к конкурентам в «Лукаттен», кабачок у крутой суттхофской лестницы, поднимающейся к церкви Святой Катарины.

Кораблей меньше, чем обычно. Коммерция с наступлением холодов начинает впадать в спячку. И не только холода тому виной: у купцов все меньше желания привозить товары в город, где их могут ни с того ни с сего признать незаконными и выбросить на свалку.

Миновали Эрсту, заглянули в глубокую канаву верфи, где рабочие ползали, как муравьи, вдавленные тяжелой ношей чуть не по колено в жидкую грязь.

Мыс постепенно сужался, и скоро они оказались на узком перешейке, окруженном водой с обоих сторон. Кардель доложился на таможне. Теперь оставалось лишь следовать вдоль канала на север – таможенник махнул рукой в сторону приземистого желтого дома на берегу глубокого оврага, на дне которого поблескивает длинный, до холмов в Хаммарбю, залив.

– Госпиталь, – произнес он с брезгливой миной.

Теперь не заблудишься.

Во дворе госпиталя, словно укоряя холодный северный ветер, уныло покачивают ветвями полуголые липы. Последние листья, проделав несколько беззвучных пируэтов, медленно и изящно, как стрекозы, садятся на стальную воду залива.

Дверь открыла женщина в фартуке. Услышала имя, молча кивнула и махнула рукой – проходите. Винге опять удостоился восхищенного взгляда напарника.

Всю сердцевину здания занимала прорезавшая оба этажа церковь. С обеих сторон – деревянные лестницы. Служительница провела их на второй этаж. В больших открытых залах теснилось множество коек. Под равнодушными взглядами больных они прошли в коридор. Она открыла одну из дверей.

– Эрик Тре Русур. – И ушла.

Там он и сидел. Сгорбленный, руки бессильно лежат на коленях, голова опущена. Кардель мысленно подивился точности описания, данного Маргаретой Коллинг. Скорее мальчик, чем мужчина. И да – очень красив. Почти ангельски. Хотя… выражение лица вовсе не детское. Беспредельное отчаяние.

– Эрик Тре Русур? – обратился Винге точно так, как назвала женщина.

Юноша даже головы не поднял. Так и сидел, согнувшись и уставившись в одному ему известную точку на полу.

– Меня зовут Жан Мишель Кардель, я здесь по поручению полицейского управления. А это мой напарник, Эмиль Винге. Знаете, зачем пришли? Вопросы есть. Касательно Линнеи Шарлотты Коллинг.

Юноша дернулся – болезненная судорога, точно его ударили кулаком под ребро. Голос странный – низкий и невнятный, как будто мешает говорить распухший язык.

– Я ее убил.

Кардель сделал шаг вперед.

– И зачем, позвольте спросить? Ради всех святых – зачем? – Он хотел задать вопрос спокойно и буднично, но голос прозвучал, как с трудом сдерживаемый рык.

Тре Русур растерянно уставился на колени – похоже, этот простой вопрос застал его врасплох.

– Не знаю…

– То есть как – не знаю?

Юноша словно и не слышал. Он уставился на свои ладони, и глаза его полыхнули внезапным ужасом. Он протянул руки посетителям, точно просил подаяния.

– Вот, сами посмотрите… кровь…

Ладони его заметно дрожали, но на том и все. Ничего примечательного Кардель не увидел. Никакой крови. Вообще ни пятнышка.

Они задавали ему вопросы около часа, но выяснить мало что удалось. Иногда Эрик внезапно оживлялся и начинал говорить о чем-то, не имеющем ни малейшего отношения к предмету разговора. А иногда вообще не отвечал, точно не слышал вопроса. Время от времени он, казалось, забывал про посетителей и погружался в свои мысли, а когда возвращался из небытия, уже не помнил, кто к нему пришел и зачем. За час им пришлось заново представляться раза три. Кардель не выдержал: подошел к двери, треснул по косяку деревянным кулаком и разразился такой каденцией сквернословия, что Винге не мог отделаться от впечатления, будто вокруг напарника сгущается облако сажи – как над костром, в который плеснули воды. Высказавшись, Кардель выскочил в коридор. У Эмиля Винге терпения было побольше, но ненамного: в конце концов и ему надоело переливание из пустого в порожнее. Он вышел и увидел Карделя: тот всем телом прижался к стене. Должно быть, надеялся, что ледяная штукатурка хоть немного охладит его ярость.

Внизу они нашли ту самую служительницу, что проводила их к Эрику Тре Русур. Винге, к ее видимому удовольствию, взял женщину под руку и отвел в сторону.

– Он всегда такой?

Та кокетливо передернула плечами.

– Я-то его вижу, только когда еду приношу. Да… вроде бы всегда.

– А что ему еще дают? Я имею в виду, кроме еды и питья?

– Лекарства. Он у нас на особом счету, о нем заботятся. Когда есть настойка, ему в первую очередь.

– А что за настойка? Могу взглянуть?

Служительница доброжелательно кивнула и проводила к чулану. Открыла тяжелую дверь висевшим у нее на шее внушительным ключом. Подошла к полке и начала водить пальцем по бутылкам и колбам.

– Вот… смотрите, написано «Тре Русур». И доза, и когда давать. У нас порядок на зависть.

Эмиль Винге открыл пробку. Некоторое время задумчиво внюхивался, потом капнул немного содержимого на палец, лизнул, покачал головой и бросил на Карделя многозначительный взгляд.

Кардель понял. Взял приветливую даму под локоть и отвел в сторону.

– А теперь слушайте да повнимательней. Ничего, ни капли из того, чем вы потчуете ваших подопечных, Эрику Тре Русур не давать. Вам понятно? Никаких настоек, никаких капель – ни этих, ни других. Ни-че-го. Учтите, я говорю от имени полиции. Это приказ. Мы вернемся… – Тут он прервался и вопросительно поглядел на Винге; тот показал ему два пальца. – Вернемся через два дня. К этому времени пациент должен прийти в себя. И упаси вас Бог нарушить приказ! Виновные понесут серьезную ответственность.

– Вплоть до тюремного заключения, – юридическим голосом добавил Винге.

Они вышли во двор, и Кардель в сердцах плюнул на стену госпиталя.

– Глядишь на него, и… не так-то легко в это поверить.

Эмиль задумчиво кивнул.

– Совсем нелегко. У меня мелькнула та же мысль. Но если бы убийцу можно было определить по внешности, мир стал бы намного лучше.

– И что теперь?

– В бутылке настойка тебаики. Экстракт семян опийного мака. Заглушает боль, что да, года, но ценой… скажем так: ценой помутнения сознания и искажения представлений об окружающем. И думаю… точнее, уверен: юноша находится под воздействием этих капель. Препарат должен покинуть организм естественным путем. И когда это произойдет, он наверняка придет в себя.

– Повезло нам, что вы все знаете…

Винге с трудом подавил дрожь. Он вспомнил тесную палату… даже не палату, а камеру, скрученные ремнями руки, вспомнил, как насильно раздвигали челюсти и вливали сладковатую жидкость. Унижение, которое будет преследовать его всю оставшуюся жизнь.

15

Кардель уже не помнил, когда ему было настолько нечего делать, как в эти дни. Просто не знал, куда себя деть. Долго валялся на своем откидном топчане и прислушивался к предсмертному поскрипыванью бревен в стене. Но в конце концов клопы и голод объединились и единым фронтом заставили его подняться. Налил воды в таз, нагнулся, сполоснул физиономию и заодно намочил волосы. Закончив утренний туалет, вынул из-под кровати протез, зажал между стеной и топчаном, втиснул культю в углубление и затянул ремни, мысленно похвалив столяра. Ремни причиняли боль, но, проделав эту процедуру тысячи раз, он знал: кожа вскоре онемеет, и боль уже не будет так досаждать. Надел куртку и спустился по лестнице.

Почти всю ночь шел тихий дождь. К утру прекратился, но свет бледного, далекого и совершенно не греющего, как и полагается в это время года, солнца отражался в лужах па мостовых, тротуарах, парапетах– везде. Грязные лужи стали похожими на озерца ртути. Красиво, ничего не скажешь… Кардель хмыкнул. Жизнь научила его не слишком доверять Городу между мостами. Каждый раз, когда этот коварный город неожиданно предъявлял лучшие свои стороны, он сомневался: а вдруг это намеренно затеянная игра, притворство? А вдруг Город между мостами, похваляясь внешней красотой, прячет очередное преступление?

Более того: пытается скрыть свою мрачную, человеконенавистническую сущность?

Набил чуть не полный рот табаком и задумался. И когда приятная щекотка волшебной пряности распространилась по всему телу, он уже твердо знал, куда идти.

«Мартышка» – хороший трактир, не какой-нибудь погребок или дешевая забегаловка. Надо соблюдать реноме, поэтому хозяин обзавелся художественной вывеской: на нескольких сколоченных поперечинами досках намалевана бегущая обезьянка. Не то чтобы похоже, но узнаваемо: именно обезьянка, а не собака или, к примеру, заяц. Видно издалека.

Кардель в этом году здесь не был. После похорон Сесила Винге – ни разу. Окольными путями доходили слухи: якобы Анна Стина, ныне Ловиса Ульрика, заняла место пропавшей дочери хозяина, и тот души в ней не чает. И слава Богу Нечего ему там делать. Нечего своей мрачной рожей напоминать ей жутковатые прошлогодние события.

Посчитал на пальцах месяцы – когда он видел ее в последний раз, скрывать беременность было уже бесполезно. Наверняка родила. Не вчера и не позавчера – ребенку уже должно быть несколько месяцев.

Ему внезапно стало тревожно. Рожать в Стокгольме – лотерея. Примерно половина новорожденных едва успевают поприветствовать мир людей своим криком, как приходит пора с ним прощаться. Хрупкая штука – жизнь, особенно для маленького беззащитного существа. Кардель, никогда не обращавшийся к Богу, разве что в далеком детстве но указке родителей, вдруг поймал себя на том, что губы его шепчут какую-то молитву, слов которой он, впрочем, не разобрал и сам.

Пришлось стучать не раз и не два. Он уже хотел уходить, как послышался звук отодвигаемого засова. Лицо незнакомое – ничего удивительного. Слуги тасуются, как карты в колоде. Худенький паренек с испуганной физиономией.

– Я ищу фру Ловису Ульрику Бликc.

Парень открыл рот, хотел что-то сказать, но раздумал: пропустил Карделя в зал и знаком попросил подождать. Ни одного посетителя – слишком рано. В камине гора пепла. Когда он был здесь в последний раз, было заметно: девушка с умом распорядилась полученным от Карделя запоздалым приданым, оставленным покончившим с собой мужем, Кристофером Бликсом. Запомнились отциклеванный пол, чистые столы. Но углам не валялись, как обычно, огарки свечей и черные крючки догоревших лучин, свежая штукатурка радовала белизной. Анне Стине удалось преодолеть безнадежный и всеобъемлющий хаос. Тогда Карделю показалось, что весь жаждущий и проголодавшийся Стокгольм каждый вечер только и ждет: открывайте же, в конце-то концов, нашу «Мартышку»! А теперь… что же произошло? Мебель еле держится, повсюду сальные пятна, солома на полу, к тому же се, похоже, давно не меняли. Кислую вонь опивок, мочи и блевотины ни с чем не спутаешь. Крысиные норы…

Видно, серые братья чувствуют себя здесь, как дома. Что-то здесь не так… может, девушка так и не поднялась с родильного ложа?

По лестнице в дальнем конце зала спустилась молодая женщина. Он никогда раньше се не видел, хотя Анну Стину Кнапп она чем-то напоминала. Похожа, но не она.

В ее глазах ясно читалось презрение, даже ненависть.

– Ищешь Ловису Ульрику? Нашел. Но фамилию Бликс я никогда не носила, так же как и та, к кому ты явился, никогда не была Ловисой Ульрикой. Я, слава богу, вернула свое имя, а кукушонка, ясное дело, из гнездышка-то выпихнули, еще чего! Если ты из ее свиты, то лучше убирайся подобру-поздорову, пока я не позвала сосисок[26]26
  Прозвище полицейских.


[Закрыть].

Кардель прикусил губу: вспомнил рассказы Анны Стины про кошмары Прядильного дома на Лонгхольмене и задумался: как же ему половчее узнать про ее судьбу? Прежде всего – успокоиться. Унять ярость и не натворить глупостей. Верный признак – заныла культя… ну нет. Оказывается, дружба с Сесилом Винге многому его научила. Он сам себе удивился: внезапно понизил голос и вкрадчиво произнес:

– Пусть госпожа меня извинит – значит, мне неправильно дали имя. Черт бы меня подрал… голова лопнет, пока научишься отличать, кто есть кто в этом борделе. Я из полиции нравов, сами, небось, видите по одежке. Девица Анна Стина в розыске, и я пришел проверить, не появлялась ли она тут.

Она хмыкнула, но сменила тон.

– Чему тут удивляться… видно, чересчур много у вас обязанностей, что вы с ними не справляетесь. Тут уже приходил один из ваших, спрашивал… могу вам ответить то же, что и ему. Если не в Прядильном, значит, ищите в канаве, откуда она и выскочила. Город не так уж велик. Не пойму, чего вам не хватает. Подумаешь, большое дело – найти одинокую шлюшку.

И самое тревожное – она права. Он знает совершенно точно: она права. Найти – легче легкого.

16

Микель Кардель и Эмиль Винге вновь направились в госпиталь – на этот раз под ни на секунду не прекращающимся моросящим дождем.

Одно хорошо – не надо искать дорогу. Время от времени с залива налетали свирепые порывы колючего соленого ветра – и горе дамам, не озаботившимся завязать шнурки на капорах! Горе господам, не успевшим придержать шляпу! Франты, проклиная все на свете, пускались в погоню за намокшими и потерявшими форму головными уборами. Колея постепенно заполнялась коричневой жижей, а потом, как и следовало ожидать, произошло небольшое наводнение, залило всю дорогу, и худым подметкам уже негде было спасаться. Некоторое время Кардель и Винге пытались перепрыгивать с одного более или менее сухого островка на другой, но быстро осознали тщетность усилий и обреченно зашагали по лужам. Кардель хмуро молчал. Можно было бы объяснить такое настроение омерзительной погодой и промокшими сапогами, но Винге ясно чувствовал: Карделя тревожит что-то другое. Он то и дело косился на напарника. Но только когда они остановились у таможенного шлагбаума, спросил:

– Жан Мишель… в чем дело? Чего вам не хватает? Мы никогда не были так близки к цели, как сейчас. Юноша наверняка пришел в себя, опийный туман рассеялся, и мы сможем узнать, как и почему все произошло.

Кардель остановился, снял мокрую шляпу и яростно потер лоб.

– Эта девушка… нет-нет, не подумайте, я слишком стар для нее и слишком… в общем, тут много чего. Она очень нам помогла. Мне и вашему брату, да что там… если бы не она… Беременна она была, когда я ее в последний раз видел. Теперь-то родила, наверное. Куда она подевалась, не знаю, но ничего хорошего не жду. Стокгольм – не лучшее место для одинокой молодой женщины с младенцем на руках.

Он повернулся спиной к ветру и, прищурившись, посмотрел на расплывчатый силуэт Города между мостами, будто отсюда, на расстоянии, легче найти ту, кого он ищет.

Обреченно пожал плечами и повернулся к Винге.

– Извините, Эмиль. Вы правы. Вы, как и ваш брат… редкостная проницательность, а я-то вместо «спасибо» долдоню о чем-то еще. И да… похоже, да. Загадка близится к решению. Благодаря вам. А можно и по-другому посмотреть. Отвлекся-то я отвлекся, но тут-то… а почему отвлекся? Потому что на вас понадеялся.

И отряхнулся, как собака. Брызги полетели во все стороны. Положил здоровую руку на плечо Винге, слегка пожал и пошел так быстро, что Эмиль еле за ним успевал. В конце концов догнал, забежал вперед и остановился.

– Мне бы очень хотелось чем-то помочь. Опишите ее.

Кардель глянул на него благодарно.

Подумал и, как мог, описал внешность Анны Стины Кнапп.

В палате Эрика Тре Русур койка пуста. Унесли даже набитый соломой матрас, и оголились потемневшие, частично поломанные деревянные ламели. Исчезли все туалетные принадлежности, письменный стол. Исчезло все.

Кардель и Винге молча стояли на пороге, пытаясь сообразить: что могло произойти?

Первым прервал молчание Кардель. Его слова подчеркнули ошеломляющую неожиданность события, но ясности не внесли.

– Какого хрена…

Винге стоял молча, не шевелясь, а Кардель обошел палату, заглянул во все четыре угла, будто надеялся, что при ближайшем рассмотрении найдет хоть какую подсказку.

Вернулся к двери и встал рядом.

Тишину нарушил тихий стук в стену из соседней палаты. Потом еще раз.

Они открыли соседнюю дверь. На койке в одной сорочке сидел человек, а обстановка недвусмысленно подсказывала: здесь он не первый день. Все вокруг носило следы долгого проживания. Окно занавешено. Потребовалось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к сумраку, и они различили под простыней карикатурно раздутый водянкой живот и распухшие, отечные ноги.

– Иоаким Эрссон, – представился пациент. – Купцом был, пока болезнь не довела до разорения.

– Кардель и Винге, с надеждой на ваше скорейшее выздоровление и восстановление состояния, – с трудом сочинил Кардель неуклюжую фигуру вежливости.

Бывший купец, хлопнул себя по ляжке и неожиданно захохотал.

– Каждый день за мной выносят ведро слизи. Если бы ее можно было продавать, богаче меня не было бы во всем королевстве. Ресурсы бесконечны и неисчерпаемы.

– Мы ищем Эрика Тре Русур.

Бывший купец кивнул.

– Был такой. А теперь нет.

– А где он?

– Его перевели к помешанным. В психушку, одним словом, – Эрссон, не оглядываясь, мотнул головой в направлении дома для умалишенных по соседству.

– За. Каким. Дьяволом?! – Кардель не сдержался и прорычал эти три слова раздельно и с такой яростью, что любой постарался бы спрятаться подальше. Но не Иоахим Эрссон. Эрссон смотрел на грозного пальта с печалью и сочувствием.

– Говорят, выхода другого не было. Паренек был сам не свой, и с каждым днем все хуже. Я-то, как откачают слизь, даже ходить могу. Несколько шагов, но все же… К Эрику и назад. Он напьется своих капель, глаза рыбьи… и молчит. А я говорю за двоих – и знаете что? Молчит-то он молчит, но раньше я даже не сомневался: понимает он меня, понимает. Все понимает, только молчит. Мало ли кто молчит. Молчит, но понимает… может, говорить трудно.

– И что произошло?

– Приходили к нему. Двое. О чем-то они говорили о чем – не скажу. Не слышал. Только голоса: бу-бу-бу, бу бу-бу. Потом что-то они там делали… что – тоже не скажу. Звуки какие-то… а потом запах… вроде как паленой свиной щетины. А потом ушли. Он вроде как один остался Я подождал немного, собрался с силами и потащился к не му. Он лежал на койке, и…

У Эрссона внезапно задрожали губы, рот исказило в горестной гримасе.

– …и что сказать? Я помню, когда Эрика сюда привез ли. Я-то что… господа, думаю, и сами сообразили: мне к нормальной жизни уже не вернуться. А вот Эрик… он же совсем мальчишка, вся жизнь впереди. У меня и сомнений не было: поправится. Тут-то у нас… тут мало у кого сохранились такие надежды. У меня, допустим, шансов нет, но хоть у кого-то… думал, увижу, как Эрик выберется отсюда порадуюсь. Глядишь, и навестит когда-нибудь.

Иоахим Эрссон внезапно заплакал, беззвучно и горько Слезы катились по отечным щекам. Он взялся за угол простыни и закрыл лицо.

– Они что-то с ним сделали… с головой, – невнятно произнес он из-за своего укрытия. – Весь пол забрызган… И голову перевязали кое-как, вся подушка в крови. А Эрик Тре Русур… от него одна скорлупа осталась.

В доме на скале у моря умалишенных охватило возбуждение.

Санитар, проведший Винге и Карделя через мрачную анфиладу залов, по которым от стены к стене металось эхо отчаянных воплей, рыданий и хохота, оглянулся и сказал извиняющимся тоном:

– Их слишком много… Теснота – жуть. Один заорет, всем слышно. Ну, и тоже вопить начинают. Вроде заразы.

Они поднялись по лестнице, вышли во двор, и служитель провел их в главное здание. С видимым напряжением выдернул тяжелый дубовый засов. По обе стороны коридора шли двери с маленькими квадратными окошками.

– Тут он, ваш новенький.

Приоткрыл люк на окошке, сунул голову, сморщился и отпрянул. Жестом показал – дальше уж вы сами. Отошел в сторону и принялся тереть ячмень на глазу.

Карделю пришлось несколько раз сморгнуть, прежде чем глаза привыкли к темноте. Солома на полу, перевернутый ночной горшок. Четверо мужчин, голые или в не поддающемся описанию тряпье, сбились в кучку и прикрыли друг другу ладонями глаза – заметно испугались света, редкого и на вид очень опасного гостя в их… палате? Ну нет. У Карделя язык бы не повернулся назвать этот закуток больничной палатой. Тюремная камера для опасных преступников.

Он разразился многоэтажным ругательством, уступил место у смотрового окошка Винге и что есть силы треснул деревянным кулаком по замку.

– А ну-ка быстро… – зарычал он, – открой дверь и выпусти его. И принеси что-нибудь прикрыться.

Перепуганный санитар отпер замок и убежал.

Кардель остановился в дверях и загородил проход, широко расставив ноги. Четверо умалишенных робко отступили к стене. Эрик Тре Русур не обратил на него ни малейшего внимания. Он сидел на полу, сунув руки между согнутых в коленях ног. Он, в отличие от остальных, даже не пошевелился, когда в камеру хлынул поток света Не обратил внимания и на Карделя, когда тот его поднял Пришлось тащить его в коридор, как куклу. Руки безвольно повисли, а ноги волочились по полу. Винге начал было шептать ему слова утешения, но быстро понял – бессмысленно. Положил мальчику руки на плечи, чтобы тот не свалился со скамьи. Запах от него шел жуткий, пожалуй, даже хуже, чем вонь в камере. Мочился он, очевидно, под себя Об этом свидетельствовала воспаленная ярко-алая кожа на внутренней стороне бедер. Губы фиолетовые от холода. Голова забинтована замызганной повязкой с алым цветком просочившейся крови.

Санитар прибежал с чистой льняной рубахой, в которую можно было завернуть по меньшей мере троих таких как Эрик Тре Русур. Винге стал осторожно надевать ее на юношу, и когда, наконец, выпростал его голову из складывавшегося то так, то этак льняного рубища, посмотрел на санитара.

– Что ты знаешь про эту рану на голове?

Парень затряс головой так, что вши не удержались в волосах и полетели в разные стороны.

– Что вы, что вы господа! Ничего я не знаю! Его привезли такого!

Винге начал ощупывать голову – очень осторожно Кардель был почти уверен: если бы даже напарник действовал решительнее, Эрик Тре Русур все равно бы не обратил внимания. Винге некоторое время прикасался к разным областям черепа, покачал головой и начал разматывать повязку. Длинные, красивые волосы острижены, а вокруг раны и обриты. Отверстие в черепе невелико, не больше шиллинга. Черная корка свернувшейся крови оторвалась вместе с повязкой, и из раны тут же начала сочиться сукровица. Кардель с отвращением замел ил несколько увязших в сгустке крови насекомых, для которых это пиршество стало последним.

Винге долго смотрел на трепанационное отверстие. Глаза его медленно гасли. Он взял Эрика за щеки, повернул голову к себе и долго смотрел в глаза. Из угла приоткрытого рта непрерывно текла слюна.

Кардель повернулся к санитаре, с трудом сдерживая слезы бессильной ярости.

– Вымойте его хорошенько и переведите в отдельную палату… или как там у вас это называется.

Тот хотел было что-то возразить, но Кардель его опередил.

– Мне плевать, – тихо прорычал он, не разжимая зубов. – Плевать, много у вас места или мало. Я уже сказал: приведи, сукин сын, в порядок комнату. Свою, если нет другой! Он совершенно безопасен, никакого замка не надо.

И посмотрел на Винге.

– Йоахим Эрссон прав. Пустая скорлупа.

Они вышли наружу. Обогнули дом умалишенных, и в лицо ударил плотный, холодный ветер с Балтики. Волны, быстро обрастая гребнями пены, разбивались о камни – не так часто увидишь прибой в заливе. Кардель терпеть не мот ветер Обычно он старался поскорее укрыться но сейчас остановится и долго стоял. Дожидался, пока более и ли менее выветрится из одежды въевшаяся отврати тельная вонь. На другом берегу залива на мысе Вальдемара смутно виднелись недавно выстроенные мастерские Бекхольмен уже почти погрузился во мрак, хотя еще можно различить реющий над верфью флаг. Он перевел взгляд, на Город между мостами. Тот словно замер в раздражен ном ожидании: когда же, в конце-то концов, зажгут уличные фонари? Почему фонарщики не берет пример вот с той спешащей зачалиться до темноты шхуны, где уже за жжены бортовые и топовые лантерны?

Они прошли таможню и остановились под горой Стигбергет. Здесь дуло поменьше.

– И что теперь? – нарушил молчание Кардель. – Что дальше-то будем делать?

Винге резко вскинул голове – похоже, ждал этот вопрос.

– Дайте время подумать, Жан Мишель.

Они перешли мост и разошлись по своим переулкам Кардель некоторое время смотрел вслед напарнику. При хоть ветра и качающихся фонарей: казалось, Винге пытается убежать от плавно раскачивающихся, будто приглашающих к танцу ночных теней.

Покачал головой и двинулся домой, ускоряя шаг.