Текст книги "1794"

Автор книги: Никлас Натт-о-Даг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 32 страниц)

Винге неуверенно прокашлялся и довольно похоже изобразил жест Сетона – описал рукой почти полную окружность.

– Говорят, когда Екатерина Великая решила осмотреть земли, захваченные на юге России князем Потемкиным, он распорядился построить вдоль пути се следования театральные кулисы: чуть ли не фанерные фасады пасторальных сельских домиков. Вроде бы хотел показать: он не только одержал победу, но и обеспечил на вновь приобретенных землях сытость и благоденствие. Везде свирепствует нищета, а тут, благодаря его военным дарованиям и успешному хозяйствованию…

– Известная притча, придуманная завистниками при дворе, чтобы очернить князя. Никаких фанерных фасадов, деревни были самые настоящие. И не только деревни – целые города. К тому же ему удалось в кратчайшие сроки построить великолепный флот… более двухсот кораблей, если не ошибаюсь… Потемкина оклеветали. Зато вас я прекрасно понимаю. «О ужас! – думаете вы. – Что будет с этими несчастными детишками? Они попали во власть леденящего душу монстра по имени Тихо Сетон! Какой кошмар!» Ошибаетесь!.. Хорнсбергет – отнюдь не пресловутая потемкинская кулиса. То, что вы видите, существует на самом деле. А зачем? – спросите вы. А вот зачем. Я был бы последним идиотом, если бы исключил возможность появления кого-то вроде вас. Кого-то, у кого есть причины на меня охотиться. Кого-то, кому почти нечего терять, и при этом – что самое удивительное – кого нельзя купить. Ждал и сомневался: а не слишком ли я проницателен? Оказывается, нет. Вот же вы! Сидите и смотрите на меня, как на исчадие ада. И на том спасибо.

Он дважды хлопнул в ладоши.

– Клара Фина! – крикнул он стоящей у стены девочке. – Будь добра, подойди-ка на минутку.

Девочка сделал ловкий реверанс и перепорхнула к столу.

– Господин Сетон?

– Сегодня можешь называть меня Тихо.

– Тихо… – произнесла она робко.

– Клара Фина… не могла бы ты рассказать уважаемым гостям, кем ты была, пока не попала в наш приют?

Она опустила глаза и покраснела.

– Днем-то… днем спала, где придется. А по вечерам шла к замку, к западной стене. Те, кто хочет, знают, где искать. Там и помоложе меня были.

Сетон осторожно, чтобы не испугать, вытер концом носового платка скатившуюся на ее щеку слезу и подозвал мальчика, с самого начала обеда замершего за спиной Эмиля Винге.

– А ты, Йоаким?

– Воровал. – Мальчик даже плечами пожал от самоочевидности ответа. – Все, что плохо лежит. А иногда и отнимал… у тех, кто поменьше. А уж если голодуха совсем донимала, тут уж… в общем, к западной стене. Как и Клара Фина. Господа-то любыми дырками интересуются, не только девчачьими.

Сетон развел руками.

– Вот так. Сами слышали. А здесь мы даем детям не только возможность сносного существования, но и надежду на завтрашний день. У них, конечно, есть обязанности в саду и на кухне, но в свободное время они учатся читать, писать и считать. А если кто-то выказывает особые способности к какому-либо ремеслу, мы помогаем устроиться учениками в соответствующий их наклонностям цех. Разумеется, не раньше, чем достигнут установленного законом возраста. Никто и волоса на их головках не тронет, и в первую очередь я сам. Закончим обед, и вы можете пройтись по Хорнсбергету совершенно свободно. Поговорите с детьми. Спрашивайте, что хотите и сколько хотите. И, надеюсь, поймете, какая судьба их ждет, если с Тихо Сетоном что-то случится. Каждый удар по Тихо Сетону отзовется на них в сто раз больнее, чем на нем… на этом ужасном Тихо Сетоне. Вы хотите, чтобы я понес наказание за поруганное тельце Линнеи Шарлотты и за поруганную головку Эрика Тре Русур? Наверное, это возможно, но какой ценой? Ценой стократно большего зла и стократно более чудовищной несправедливости. Кулаком, предназначенным для меня, вы столкнете Иоакима, Клару Фину и сотню других в то же болото, откуда я их вытащил. Вы хотите, чтобы они опять по ночам стояли на коленях? В тени дворцовых стен, на ледяной брусчатке перед лениво расстегивающими панталоны искателями ночных приключений? И глотали их семя – глотали с наслаждением, потому что весь день маковой росинки во рту не имели?

Он резко повернулся к мальчику.

– Не окажет ли мне Иоаким любезность? Принеси, пожалуйста, папку из моей конторы. Ту, что лежит на секретере.

Мальчуган исчез.

– Возможно, вас развлечет чтение… почитайте собственные записки Эрика. До десерта есть еще время. Пока он прозябал в Данвикене, я попросил его записывать свои воспоминания и переживания – ради моего собственного удовольствия, разумеется. И это еще одна причина, по которой я предвкушал встречу с вами или с кем-то вроде вас. Вы бессильны, а я могу показать вам, чего я достиг, – и, представьте, мне ничего не нужно было… да и сейчас не нужно от вас таить. Я иногда чувствую себя Сергелем[29]29
  Сергель Юхан Тобиас (1740–1814) – шведский скульптор и художник, один из признанных мастеров европейского классицизма.


[Закрыть], который был вынужден скрывать свои шедевры завернутыми в простыни, в собственной заколоченной мастерской. Сами подумайте: искусство без восхищенных поклонников бессмысленно и никому не нужно.

22

Эмиль Винге, бледнея с каждой минутой, читал записи Эрика и передавал Карделю. Тот, натурально, отставал; на столе скопилась стопка непрочитанных листов. Пальт отчаялся. Просматривал, насколько мог бегло, каждый лист, в надежде, что взгляд сам собой упадет на нечто, что позволит ухватить суть.

Не прошло и часа, как Винге закончил чтение и начал сначала, но не подряд; выбирал из кипы отдельные листы. Видно, хотел отложить в памяти какие-то особо привлекшие его внимание эпизоды.

Сетон докурил свой необычный цилиндрик из скрученного табака и полез в ларец за вторым. Прикурил от свечи, положил ногу на ногу и откинулся на стуле, переводя взгляд с одного посетителя на другого.

Тишина стояла настолько напряженная и даже давящая, что Кардель не выдержал. С трудом овладел собой, отвернулся от стола и тяжело дышал, прислушиваясь к грызущей боли в отсутствующей руке.

– Что вы сделали с Тре Русур? – спросил он.

Мог бы произнести любые другие слова; голос вполне выдавал его душевное состояние.

– Я? Господь с вами… я волоса не тронул на его голове. Для меня всегда самым большим удовольствием был смотреть… нет-нет, отрицать не буду: свадьбу организовывал, рассылал приглашения именно я, ваш покорный слуга. И pastilles de serail[30]30
  Ароматические пастилки восточного происхождения, на что указывает название.


[Закрыть] давал ему тоже я… слегка изменив рецепт, само собой. В достаточном количестве, чтобы отправить его в брачную постель начисто потерянным для этого мира. Гости разъехались… и мы занялись спальней новобрачных. Эрик никакого интереса не представлял, а вот его юная жена сделала игру куда более интересной, я даже не ожидал такого развлечения. Не так-то легко было ее угомонить. Мои руки чисты, но… скрывать не буду, план был мой. Бедняга Эрик был в таком отчаянии от якобы им содеянного… думаю, даже вам ясно: он сам открыл для меня замки на сундуках с наследством.

– А ваши гости, кто они? – спросил Винге, глядя на собственные колени; на Сетона, а тем более на Карделя он смотреть не решался.

– Еще до того, как попасть на Бартелеми, я вступил в некое общество… Скажем так; общество людей, разделяющих мои интересы. Но представьте: между нами возникли некоторые трения. Серьезные трения, что и заставило меня уехать. Вакханалия в Тре Русур, помимо чисто деловых интересов, была еще и жестом примирения с моей стороны.

– И что? Семя упало в плодородную почву? Нашел ли он понимание у ваших оппонентов, этот жест?

Сетон пожал плечами и пару секунд подумал.

– Понимание… Как вам сказать… Можно сказать, да. Достаточное для прекращения огня. Если не мир, то перемирие. Думаю, любому известно: никогда не удастся восстановить прошлое в неизменном или хотя бы желательном виде.

– А Юхан Аксель Шильдт? Что случилось с ним? – Голос Винге упал почти до шепота.

Сетон засмеялся так, что пепел упал ему на колени.

Он начал тщательно отряхивать панталоны, не прекращая хохотать. Винге не мог оторвать глаз от игры света на вызывающе крупных перстнях хозяина.

– А вы не угадали? Они с Эриком встретились в Каренагене, хотя Эрик его не узнал. Шильдт попрощался и покинул Бартелеми навсегда.

Попытка удержать табачный дым во рту вновь не увенчалась успехом: сизая струйка упрямо просачивалась сквозь поврежденную губу.

– Мы надели на него намордник, так что он мог только мычать. Обрили голову и вымазали смолой. Лучший друг бы не узнал. Quod erat demonstramdum… Что и требовалось доказать. И, конечно, продали на первых же торгах.

Сетон замолчал, задумался и пару раз кивнул, словно соглашаясь со своими мыслями. Кардель провел рукой по лицу.

– Зачем? – Собственный голос напомнил Винге хруст ломаемой доски.

Сетону вопрос, вероятно, показался странным. Он опять пожал плечами.

– Как и у любого живого существа… поступки продиктованы природой. Что еще делать осе со своим жалом, если не жалить? А разве вы исключение из этого правила?

– Ты ненормальный, черт бы тебя подрал… Что с тобой не так?

Винге умоляюще глянул на Карделя – ему показалось, тот готов броситься на хозяина.

А Сетон будто и не заметил ярости пальта. Он задумался, а когда заговорил вновь, в голосе уже не было ни веселья, ни сарказма.

– Наконец-то напечатана и появилась в продаже знаменитая речь фон Розенштейна[31]31
  Нильс фон Розенштейн (1752–1824), философ, секретарь Королевской академии (с 1786 г.), наставник наследного принца Густава Адольфа.


[Закрыть] в Академии. Собственно, произнес он ее в восемьдесят девятом году. Наше время – эпоха великого Просвещения, сказал Розенштейн. Всего-то четыре года назад. И гляньте, какие плоды успело принести великое Просвещение… На континенте разделались с иллюзиями. Ветхозаветному Богу нанесен смертельный удар – оказывается, вовсе не Он, а человек превыше всего! А значит, и монархи, которые правят от Его имени, тоже под большим вопросом. Городские канавы переполнены кровью виновных и невинных; большое дело! И та и другая красная. Всякий и каждый пользуется случаем отомстить за несправедливости и хватается за топор, который точил исподтишка уже давным-давно. Bellum omnia contra omnes. Война всех против всех. О, эти мыслители! Разумеется, они ничего плохого в виду не имели, хотели самого лучшего, но смотрите, чего добились? Борьба с угнетателями всего лишь оправдание; людям дали возможность показать, кто они есть и кем всегда были. Что ж, и обвинять их странно; у людей действуют те же законы, что и во всей известной нам природе. Право сильного. Вспомните Париж. Где они, ваши энциклопедисты? Палачей – хоть отбавляй. Добровольных, заметьте. А энциклопедистов не видно. Самые умные поспешили спрятаться в своих могилах, не дожидаясь мадам Гильотины. Теперь философы называют Розенштейна и Чельгрена[32]32
  Чельгрен, Юхан Хенрик (1751–1795) – шведский поэт и драматург.


[Закрыть] гигантами Просвещения… С вашей точки зрения – возможно, а с моей – не только возможно, но и в высшей степени заслуженно. Подумайте, какие сочные плоды уготованы их предсказаниями для таких, как я! Они же объявили бойню чуть ли не необходимой! В чем же смысл их благородных рассуждений? А вот в чем: кровавый хаос – всего лишь жертва. Жертва, которую человечество должно принести на алтарь светлого будущего. Я жду это светлое будущее с распростертыми объятиями…

– Я не про это… Я спросил: что с тобой не так? – произнес Кардель сквозь сжатые зубы.

Сетон приподнял бровь.

– Разве? Мне показалось, именно про это. Если что-то и не так, то уж никак не со мной. Я – человек будущего. Появился раньше времени… что ж, бывает.

– Что ж мы тогда? Значит, с нами что-то не так? – Только теперь в голосе Карделя прорвался долго сдерживаемый рык, вызвавший, как ни странно, заливистый, почти детский смех Сетона.

– Наша беседа стала поистине доверительной. Уверяю: у таких, как вы, никакой век не вызовет энтузиазма.

Он ткнул табачным огарком в дно кофейной чашки и с удовольствием вслушался в шипение.

– Прощайте, господа. Предлагаю и в самом деле осмотреть наши владения. Сомневаюсь, что нам придется когда-либо увидеться.

Он пошел к выходу, взялся за рукоятку двери, но замешкался.

– Тре Русур в своем трогательном повествовании пишет, что ему из-за шрама было затруднительно определить, когда я улыбаюсь, а когда серьезен. Мог бы и догадаться, бедняга: я улыбаюсь всегда. Что может мне помешать?

23

Они шли молча, погруженные в свои мысли. За спиной садилось солнце, и их тени непрерывно росли, словно тянулись к Городу между мостами. Кардель вспоминал увиденные им лица детей в Хорнсбергете. Это были другие дети. Не те, что он привык видеть на городских улицах: истощенные, в нарывах и царапинах, грязные, в немыслимом тряпье… ничего подобного: у этих щечки круглились и розовели от хорошего питания и постоянной заботы. Белоснежные, будто только что выстиранные рубахи. И глаза, сияющие преданностью и благодарностью.

Больше всего его удивило, как легко и непринужденно детишки вступали в разговор, рассказывали о себе и о своей жизни. Разительное отличие от городских: тех жизнь научила видеть врага в каждом взрослом. Где бы они ни роились: в Городе между мостами, в Марии, в Катарине или в других предместьях. Каждое движение их настораживает; они всегда стоят вполоборота, с выставленной ногой, готовые в любой момент пуститься наутек. Но в Хорнсбергете совсем другое дело. Он присел поговорить с мальчонкой, на взгляд ровесником Клары Фины, и тут же к нему на колени забралась крошечная девчушка лет четырех – забралась сама, никто ее не звал и не сажал. Искала тепла и близости, не испугалась его устрашающего вида. И не прошло и минуты, как заснула, прижав головку к его груди. Правда, вскоре проснулась. Проснулась с улыбкой, нисколько не сомневаясь, что мир вокруг нее остался таким же радостным и приветливым, как и был. Пожалуй, никогда не слышал он такой звонкий и радостный детский смех, не видел таких веселых и беззаботных игр.

Ночью явился Минотавр. Он, Эмиль Винге, стоит босиком на кирпично-красной земле Крита, в пустыне. Кносс отсюда даже не виден, дворец только угадывается на горизонте, но вход в лабиринт – вот он, прямо перед ним. В этой стране кошмаров солнце отсутствует, но оказывается, он прекрасно видит и в темноте. Оглядывается – а где же другие? Хотя бы кто-то из тех обреченных семи девушек и семи юношей: их в очередной раз приносят в жертву Минотавру. Никого. Он совершенно один и понимает: выбора у него нет. Как загипнотизированный, против воли, медленными шажками начинает он свой путь в построенный Дедалом лабиринт…

Винге заснул только с началом рассвета и дремал почти до полудня. Больной и разбитый, заставил себя дойти до Железной площади. Купил кое-какой еды и пошел назад. Небо затянуто тучами. До наступления темноты еще далеко, но город выглядит серым и пасмурным. С площади доносится невнятный гомон толпы, прорываются крики и ругательства на десятке языков. Город между мостами словно издевается над ним. Приливы и отливы людей в узких переулках подчиняются неведомому закону, смысл которого он никогда не понимал. Иногда приходится прокладывать себе дорогу локтями, и то без особого успеха; и тут же, достаточно свернуть в какой-то очередной переулок, попадаешь в пустыню – здесь все словно вымерли. Ни души, и тишина, как в могиле. Улочка, на которой стоит его дом, нечто среднее: полузабытый перекресточек в центре человеческого муравейника. Если кто-то и попадает сюда, только чтобы сократить дорогу; никаких дел здесь ни у кого нет. Он подошел к крыльцу, нашарил в кармане ключ – и вздрогнул так, что едва не выронил: услышал за спиной слишком хорошо знакомый голос, хотя и более хриплый, чем помнил.

Эмиль резко повернулся и отшатнулся, будто его ударили в лицо.

– Сесил?

Перед ним стоял его брат. Бледный, худой, волосы собраны в узел на затылке, платок в одной руке, трость в другой. Стоял и терпеливо ждал, пока Эмиль придет в себя.

А у Эмиля подогнулись колени. Он опустился на ступеньку.

– Сесил… я же был у тебя на могиле…

– Прошу прощения за некоторую театральность. К сожалению, был вынужден сделать этот крюк. Не ради себя, и даже не ради тебя. Ради Жана Мишеля.

Сесил прижал ко рту платок и с трудом подавил приступ кашля.

– Чахотка принудила меня сменить климат, но контактов с Городом между мостами я не терял. Ваши действия мне известны… что это, Эмиль? Своего рода реванш?

– Я…

– Помнишь, я приехал к тебе в Упсалу? Давно это было… хотел помочь. Если бы ты тогда ко мне прислушался, всего этого можно было бы избежать. После успехов Хедвиг и моих отцу показалось, что он довел свое воспитательное мастерство до совершенства. Он был уверен, что младший сын – самый крупный алмаз в его короне, что его собственный несравненный педагогический талант позволит огранить этот алмаз до абсолютного совершенства. И ничего не вышло… отец ушел в могилу сломленным человеком. А теперь… посмотри на себя, Эмиль. Ты уже не можешь изменить все, что было. Ты пропил свои дарования, и я не собираюсь тебя винить. Это твой выбор. Но я не могу безучастно смотреть, как ты ведешь к гибели Жана Мишеля. Неужели ты готов принести его на алтарь твоего тщеславия? Восстановить самоуважение, пожертвовав преданным и честным человеком? Это эгоистично, то, что ты делаешь.

– Я его не искал. Первым нашел меня он.

Сесил носовым платком смахнул со ступеньки мусор и присел рядом. Двое слуг, то и дело разражались затейливыми ругательствами, тащили тяжелую тачку: один спереди тянул за ручки, другой подталкивал сзади.

– Жан Мишель и я… мы были как две стороны одной монеты. Он был силен там, где у меня не хватало сил, а я был быстрее там, где ему не хватало быстроты. И, восстанавливая справедливость, мы преследовали каждый свою цель. Вместе мы составляли гораздо больше, чем можно предположить при простом сложении. И добивались того, чего, казалось, невозможно добиться. А что для него ты?

Эмиль закрыл лицо руками.

– Утешительный приз, – произнес он с горечью.

Сесил кивнул.

– Он не твой друг, Эмиль. Он мечтал бы, чтобы ты стал, как я, но ты, к сожалению, на это не способен. Он заслужил лучшего, а то, что ты делаешь, ничем хорошим кончиться не может.

– И что ты предлагаешь? Что я должен делать?

– Поезжай домой, пока не поздно. Если хочешь, вернись к бутылке. Уж в этом-то ты можешь достичь совершенства.

Эмиль начал грызть ноготь с такой яростью, что струйка крови брызнула в рот. Он даже вскрикнул от внезапной острой боли.

– Пока есть пуль вперед, он перестает нянчить свою культю. И боль стихает. Или он перестает ее замечать.

– А если встречается препятствие?

Эмиль прекрасно понял, о чем говорит Сесил: каждый раз, когда вспыхивает огонь надежды, у Карделя загораются глаза. Когда надежда исчезает, пальт сжимает челюсти так, что зубы скрипят, и машинально потирает рукой место, где культя входит в углубление протеза.

– Ну хорошо, Сесил. А ты займешь мое место, если я последую твоему совету? Тебе вообще не следовало его покидать. Но знаешь – кто бы ни стоял с ним рядом, его честность и целеустремленность заслуживают уважения.

Сесил сгорбился, положил руки на трость и оперся на нее подбородком.

– На этот раз не могу… мешают некоторые обстоятельства. Мое заболевание…

Он внезапно замолчал. Орик решился поднять на него глаза и не поверил своим глазам.

– Сесил… ты плачешь?!

Ответа не последовало.

– Все же считают, что ты мертв… Почему…

Струйки слез на щеке брата внезапно поползли вверх. Эмиль пригляделся и похолодел. Это были вовсе не слезы, а длинные белые черви. И ползли они не вниз, а вверх, к когда-то синим, а ныне к студенистым, лишенным зрачков глазам брата, где уже нашли приют их собратья. И алебастровая кожа местами почернела и висела неопрятными лохмотьями. Сесил отвернулся и окончательно поник, словно застыдился.

– Сесил… – Эмиль протянул руку, чтобы положить руку брату на плечо, но рука его встретила пустоту. Внезапно выглянувшее солнце осветило танцующее облачко искрящихся пылинок.

Господи… в лабиринте его страхов еще и мертвые оживают. Эмиль обхватил себя руками – его начал колотить озноб. Он резко повернул голову – хотел убедиться, что его по-прежнему окружают уже ставшие знакомыми помпезные дома Города между мостами. Хотел убедиться – и не убедился. Бесконечные, часто слепые проходы, странные, будто изломанные судорогой углы… и тяжелые шаги, тяжелые и быстрые… шаги чудовища, уверенного, что исход предрешен.

Долго вслушивался в эти жуткие шаги, пока не понял: это удары его собственного сердца.

24

Винге поднялся к Карделю. Из грязных окон лился странный, призрачный свет. Он застал пальта в глубоких размышлениях, тот даже позу подходящую принял: укрепил локоть здоровой руки па столе, а кулаком подпер лоб.

– Заходите, Эмиль, только дверь за собой закройте. И так холодно, а вы последнее тепло транжирите.

– Я ненадолго.

Кардель поднял голову и с удивлением посмотрел на Винге. Его удивила необычная, торжественная, или по крайней мере очень серьезная, интонация.

– Как это – ненадолго? Что вы имеете в виду?

– Уезжаю в Упсалу. Завтра утром, все уже подготовлено. Зашел в Жженую Пустошь, договорился о повозке.

Карделю кровь бросилась в лицо.

– Какого черта? Зачем?

– Жан Мишель… неужели вы не видите? Наши усилия бесплодны. Сетон прав. Зло обычно примитивно и банально, но когда оно выступает в таком обличье… что мы с вами можем сделать?

– Наверняка что-то можем.

Винге покачал головой.

– Вряд ли… – выдавил он. – Я перспектив не вижу. Уезжаю домой.

Кардель прищурился. Явно что-то произошло.

– Кто-то вас напугал до полусмерти, Эмиль Винге. Вас до сих пор трясет, и в лице ни кровинки. И это не Тихо Сетон. Что случилось? Мне кажется, мы друг друга уже достаточно знаем, чтобы говорить правду и не хитрить.

Он протянул руку, хотел проводить гостя к столу, но тот отшатнулся так, будто увидел у Карделя кинжал. Болезненная искра страха пробила окутавший душу едкий туман стыда.

– Говорить правду? – прошипел он с внезапной злостью. – Хорошо, буду говорить правду. Мы ничего больше не можем сделать. Посмотрите на нас, Кардель? Я – темный пьяница, эпизод трезвости случаен, и я уже жалею, что он вообще возник. А вы… вы инвалид, вам одиноко, вот вы и взяли в напарники младшего брата вашего кумира. Но осознайте же в конце концов: я не Сесил. Вашей мечте пришел конец.

Слова даже не пришлось подбирать, они возникали сами, оставалось только произнести их.

– Вы считаете, Сесил был вашим другом. Ха! Никогда в жизни не слышал я даже намека, что у Сесила был друг. Он наслаждался своей непревзойденностью, своей способностью судить других. Уж он-то, поверьте мне, никогда не страдал от одиночества. Он вас использовал, потому что вы идеально подходили для его целей. Сесила подточила болезнь, он был слаб, знал, что умирает, и он выбрал вас вовсе не потому, что увидел в вас нечто особенное. Знаете, почему он выбрал вас? Потому что никого, кроме вас, не было. Или, может, кто-то и был, но никто не хотел с ним связываться. Еще раз: он вас использовал! И вы… вы таг благодарны, что он вас использовал, что до сих пор его оплакиваете. Смотрю на вас – и сердце разрывается.

Каждое слово – как укол шпаги в солнечное сплетение, и самое болезненное – слишком похоже на правду Культя горела, навеки защемленная якорной цепью на палубе тонущего корабля. Он внезапно увидел перед собой эту цепь – наверняка она еще там. Ржавая змейка на дне Финского залива.

Кардель молчал, и только когда Винге повернулся, чтобы уйти, прохрипел:

– Погодите.

Он уперся правой рукой в пол и тяжело опустился на колени. Одна из половых досок оказалась не прибитой Кардель приподнял ее и достал холщовый узелок. Встал, уселся на откидной топчан и зубами развязал тряпицу.

– Ваше вознаграждение, как договаривались.

Кардель вложил в руку Винге карманные часы. Бьюрлинг, Стокгольм. Экзотические арабские цифры, стрелки совершают свой путь от одного крошечного бриллиантика к другому. На задней крышке гравировка: две птицы у стены, по бокам две колонны с греческими урнами. Ключ с головкой в виде крошечного лаврового венка закреплен на золотой цепочке.

Они обменялись взглядами, весьма красноречивыми, не красноречие было того рода, что лучше держать при себе.

Эмиль положил часы в карман и начал спускаться по лестнице.

Микель Кардель так и остался сидеть на топчане. Обхватил культю здоровой рукой и раскачивался, пытаясь унять грызущую боль.

Кто-то поскребся в дверь. Он с трудом встал, прошел по жалобно застонавшим под его тяжестью доскам. А вдруг вернулся Винге? Одумался, хочет взять назад свои страшные, разъедающие душу слова?

Открыл дверь – и не понял, кто перед ним. Бесплотная серая тень. Но всего через несколько секунд пришло узнавание – с такой убийственной силой, будто он вернулся в те далекие дни и вновь стоял на палубе с фитилем в руке, готовясь поджечь порох.

– О Господи… что с тобой случилось? Что пошло не так?

Она молчала. Смотрела на него широко открытыми глазам и молчала. Она, которую он уже много дней безуспешно искал и в Городе между мостами, и чуть ли не во всех предместьях. Он видел ее всего-то несколько раз в жизни, но никогда не замечал этого отчаянного, умоляющего взгляда. Господи… уж ей-то пришлось пройти через такие испытания, что его собственные казались не такими уж страшными.

– Мне нужна твоя помощь, Микель… у меня никого больше нет, – хрипло прошептала Анна Стина потрескавшимися губами.