Текст книги "1794"

Автор книги: Никлас Натт-о-Даг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 32 страниц)

20

Кардель толкнул дверь, но она не открылась: изнутри ее подпирал сундук. Он раздраженно рыкнул, уперся плечом и напряг мышцы бедер; толкал, пока деревянный ящик с жалобным скрипом не пополз по полу, освобождая дверь. Бледный и испуганный Винге успел задвинуть стол в угол комнаты и спрятался за ним, будто стол мог послужить ему хоть какой-то защитой.

Кардель опустил деревянную култышку и поднял растопыренную правую ладонь – решил, что лучшего жеста примирения не придумаешь.

– Пожалуйста… успокойся… успокойтесь. – Он опять перешел на «вы». – Я вас не трону.

Немного помедлил, дождался, когда пройдет одышка после борьбы с тяжелым сундуком.

– Я только что из Индебету. Вы туда приходили. Блум рассказал.

Эмиль Винге, несмотря на еще не прошедший испуг, сверкнул глазами.

– Жан Мишель, вы сочли наше дело безнадежным. Это ваше дело. У меня другое мнение. Справедливость есть справедливость, она не меняется в зависимости от наших прихотей. Вчера одна справедливость, сегодня другая? Я не могу с этим согласиться и сделаю все, что в моих силах…

– У Блума тоже другое мнение, – прервал его Кардель.

Винге неохотно и, как показалось Карделю, стыдливо кивнул.

– Я понял. Насчет его мнения никаких сомнений у меня не осталось

– И что теперь? Теперь-то вы готовы сложить оружие? Впрочем, что вам еще остается…

– У меня только что была Хедвиг. Ушла несколько минут назад. Обещала подумать еще раз. А вы не столкнулись с ней на лестнице? Если не на лестнице, то в переулке-то точно столкнулись. А вы, Кардель? Вы не переменили точку зрения?

Кардель потянулся и тяжело сел на откидную скамью.

– Перестаньте, Эмиль. Вылезайте же в конце концов из своего угла. Как я могу знать, столкнулся я с вашей се-строй или нет, если я в глаза ее не видел? Может, расскажете хоть что-то про нее?

– Она самая старшая из нас… хотя, глядя на нее, этого не скажешь. И по части быстроты ума, думаю, даст сто очков и мне, и даже покойному Сесилу. У нас было… как бы вам сказать… некоторое расхождение во взглядах, но теперь все позади. Примирение достигнуто.

– Где она живет? Здесь, в городе? Или где-то еще?

– Семейный адвокат знал, что я поехал в Стокгольм распорядиться наследством Сесила. Думаю, он ей и рассказал. Мы встретились на могиле брата… она, оказывается, приходила туда несколько дней подряд в надежде меня найти.

Кардель огляделся.

– Скажите, Эмиль… бумаги вашего брата, где они? Они у вас? Вы их просматривали?

Винге грустно покачал головой.

– Нет… всерьез – нет, не просматривал. Мне надо было только найти залоговую квитанцию, а она лежала на самом верху. И другая залоговая тоже быстро нашлась.

– А могу я их посмотреть, эти бумаги?

– Зачем? Что вы хотите найти?

Кардель неуверенно пожал плечами.

– Не знаю… у меня есть одна догадка… может, найду что-то либо в подтверждение… Или, наоборот, не найду. Вреда же не будет? Позвольте… и тогда я оставлю вас и вашу сестру в покое. На глаза не покажусь.

– Ради бога.

Эмиль кивнул на полку. Там лежала кипа бумаг, завернутая в коричневую бумагу и перевязанная шнурком.

Кардель снял папку.

– Вы не поможете развязать узел? Двойной морской, знаете ли… истинное проклятие для одноруких.

Кардель уселся за стол и начал сортировать бумаги. Возился довольно долго – нужная бумага лежала, как и полагается, в самом низу.

Письмо. В самом верху дата и место отправления.

Кардель развернул его, поднес к свету и долго читал, разбирая замысловатый почерк. Закончив чтение, отложил в сторону, покопался в бумагах и выудил еще одно. Потер уставшие с непривычки глаза.

– О Эмиль…

Винге настолько погрузился в свои мысли, что вздрогнул.

– Что, Жан Мишель? Что вы нашли?

– Все в один голос говорят: что-то с вами не так. Все, кто с вами встречался. А я-то… выходит, я один слепой.

– О чем вы?

Кардель подвинул ему сначала одно письмо, потом другое.

– Вот ее прощальное письмо к Сесилу. А это письмо уездного пастора. Он сообщает о похоронах и выражает свои соболезнования. Мало того – она написала прощальное письмо. Она покончила с собой, Эмиль. Она спрятала вас в дом для умалишенных, чтобы слухи о сумасшествии в роду не достигли ушей ее жениха. Ее это мучило страшно, а когда она начала замечать и у себя те же признаки, отравилась, пока помутнение разума не помешало донести склянку с ядом до рта.

Эмиль встрепенулся.

– Ж-жан Мишель… – заикаясь, произнес он. – Что вы такое говорите… Она же только что была тут… десять минут назад! Сейчас вернется! Сама сказала – пройдусь минут десять, приведу в порядок мысли и вернусь.

– Пастор пишет… вот что он пишет: она насыпала в вино столько лютикового яда, что кожа была совершенно серой и в трещинах. Вы говорите, что встречались на Корабельной набережной – посоветоваться, подумать вместе? Исак Блум видел вас там не раз… и не только Блум. Вы были в одиночестве, шли и разговаривали сами с собой. Очнитесь, Эмиль! Вы ее нафантазировали, вашу сестру…

– Вы сошли с ума!

– Нет… не я.

Эмиль Винге подошел к столу и принялся лихорадочно перечитывать письмо. Он читал и читал, даже посмотрел на просвет. Отложил бумагу, и лицо его исказилось такой болью, что Карделю стало страшно.

– Она попросила прощения… сказала, что любит меня…

В последнем письме Сесилу не было ни слова раскаяния, ни слова о возможном примирении с Эмилем. «Обнаружила у себя те же признаки умопомрачения, что и у брата, причем все более явные, – с яростью и отчаянием писала Хедвиг. – Голоса в тишине. Голоса, которые никто, кроме меня, не слышит. Голоса давно умерших людей».

В ее горьких фразах не было ни капли сочувствия к людям, пораженным душевной болезнью, – только страх примкнуть к этому обществу отверженных. И решимость избежать такой судьбы даже ценой собственной жизни.

Эмиль в письме не упомянут ни разу.

Винге уронил голову на грудь. Худые плечи дрожали, он изо всех сил сжал челюсти, чтобы не заплакать. Кардель стоял в нерешительности, пока не заметил: ноги подгибаются, глаза закатились – Эмиль вот-вот рухнет на пол. Он успел подхватить напарника, и теперь оба сидели на полу. Винге спрятал лицо на широкой груди Карделя и все же не удержался – зарыдал. Рубаха пальта тут же промокла до нитки.

Они долго так сидели, медленно покачиваясь в ритме отчаяния, наверняка возникшем еще в колыбели человечества.

Кардель дождался, пока рыдания стихнут, и прошептал:

– Пошли со мной, Эмиль.

– Куда?

– Данвикен.

Глаза Эмиля Винге полыхнули ужасом.

– Нет, только не это! Жан Мишель… только не это!

– Вы не поняли, Эмиль. Не в скорбный дом. В госпиталь.

21

На Жженой Пустоши Кардель остановил крытую коляску. Кучер после коротких препирательств согласился отвезти их за пару шиллингов, не считая таможенного сбора. Про идти пешком не могло быть и речи – Эмиля Винге пришлось чуть не нести. Они проехали через всю Корабельную набережную, через Слюссен, миновали Эрсту. Дорога здесь вымощена кое-как – при ходьбе не заметно, но когда колеса то и дело переваливаются через вывороченные булыжники, кажется, повозка сейчас опрокинется. Кардель, бормоча ругательства, кое-как удерживает равновесие, а Винге просто не обращает внимания, тело его раскачивается, как былинка под ветром. Но не падает – видно, минуя сознание, срабатывает доисторический телесный инстинкт самосохранения: во что бы то ни стало держаться вертикально. Ничего не видит вокруг. По щекам по-прежнему текут слезы, но он и их не замечает. Глаза смотрят в никуда.

– Вино и лютиковая отрава… как Сократ. Спокойно и сознательно. Отец не зря говорил: родись она мужчиной, да еще дал бы ей Бог поменьше здравого смысла, – быть бы ей великим философом. Не без оснований полагал, что философия и здравый смысл несовместимы. Боже мой! Я видел, как кошка отравилась настойкой лютика… знаете где, Жан Мишель? В Доме Уксеншерны. Там этой настойкой лечили тех, кого французская болезнь лишила разума. А кошка… не знаю, возможно, полизала выброшенный флакон, а может, какой-то негодяй специально отравил. Это было ужасно… у зверька отнялись задние лапы, она ползла но иолу и даже не мяукала… она выла, и за ней тянулся след непрерывно текущей слюны. Потом вцепилась в печную заслонку с такой силой, что поломала зубы.

Какой-то слуга из молодых и решительных не выдержал, взял кошку за задние ноги и размозжил голову о стену…

Винге потер кулаком покрасневшие глаза…

– Хедвиг была… такой настоящей, Жан Мишель.

Коляску опять тряхнуло. Кардель в очередной раз выругался и положил руку Эмилю на плечо – естественный жест, особенно за неимением другого утешения. Естественный, но недостаточный.

– Ну-ну… – буркнул он. – Скоро узнаем, могут ли нам помочь.

Винге безразлично скользнул по лицу пальта взглядом и отвернулся.

– Такого рода помощь мне уже предлагали. Больше вреда, чем пользы.

Кардель потряс его за плечо и пригнулся, стараясь поймать взгляд.

– Я, знаете, тоже повстречал в жизни немало этих… шарлатанов. Разные есть… Есть такие, который занимаются врачеванием, потому что ни на что другое не способны. Другие наслаждаются властью над пациентом. Страхом и почтением, которое они внушают своими трюками. Сами собой любуются. Кое-кому нравится смотреть, как люди мучаются, вроде этого криворожего поганца. Но есть и такие… редко, правда… которые и в самом деле одержимы желанием помочь ближнему. Как они появляются в таком мире, как наш, – загадка почище любой другой, но все же… Помните Несстрёма? Мне кажется, он один из таких… как там у вас выражаются… с призванием.

Винге горестно покачал головой, замолк и не открывал рта, пока кучер с традиционным «тпрру!» не натянул вожжи, чтобы развернуться у госпитальной стены.

Сад выглядел настолько печально, насколько может выглядеть сад глубокой осенью. Даже мельничный ручей умерил свой бег, будто дожидался, когда же наконец сможет задремать под толстым одеялом льда. В холле их попросили подождать. Из-за то открывающейся, то закрывающейся двери доносилось непрерывное бормотание молящихся. Из коридоров время от времени слышались нечленораздельный стоны. В холле было и так-то холодно, но из-за сырости казалось еще холоднее, чем на самом деле.

Впрочем, ждать долго не пришлось. Появилась служанка с ведром в одной руке и медным чайником в другой. Она остановилась и окинула их равнодушно-выжидательным взглядом.

– Мы ищем Несстрёма. Доктора Несстрёма.

Служанка задумалась.

– Не знаю такого… и ничего странного. То есть – ничего странного, что не знаю. Откуда мне? Я здесь всего два дня как. Если господа подождут, схожу за кем-нибудь, кто знает получше.

Они прошли в помещение, служившее больничной церковью, и присели на крайнюю скамью. С белого, без всякого декора, потолка свисает погашенная люстра. Единственный источник света – два небольших окна на противоположных стенах. Помещение довольно большое, натопить его нет никакой возможности. Холодом тянет даже сквозь доски пола, от мокрой скалы и от того же мельничного ручья. Странная затея… Кардель задумался: что же появилось раньше – ручей или госпиталь?

Эмиль Винге по-прежнему молчал, обхватив узкую грудь руками. Его бил озноб – может, со стороны и незаметно, но церковная скамья предательски передавала малейшее движение. И кто знает – от холода или от душевного потрясения. Наверное, и от того, и от другого.

Перед ними маячили согнутые над сцепленными руками спины молящихся. Седая женщина, наверняка на пороге смерти, молится странно: шепотом произносит девять слов и выкрикивает десятое. Мужчина, чье дергающееся тело выдает какое-то неизвестное Карделю заболевание. Телесное, а скорее всего, душевное. У алтаря – фигура Христа на Голгофе. Руки намалеваны неумело: будто Спаситель не исходит смертной мукой, а радушно открыл их для дружеского объятья.

Иногда забегает какая-нибудь из пациенток – поклонится перед алтарем и спешит дальше по каким-то свои делам.

Сзади него послышалось легкое покашливание. Кардель повернулся. Это было нелегко из-за тесноты: плотник то ли по неумению, то ли намеренно соорудил скамейки

так, чтобы прихожане не вертелись, чтобы ничто не отвлекало их от созерцания лика Господня.

– Это вы хотели видеть доктора Несстрёма?

Кардель с трудом выпростал свое огромное тело из ущелья между рядами.

Перед ним стоял маленький, нелепый, почти лысый человечек в лопнувших очках, окруженный стойким облаком перегара – оно, похоже, сопутствовало ему постоянно, а не только при дыхании. Мало того: карман предательски оттопыривался, обрисовывая контуры бутылки.

– Сонделиус… викарий. Прошу меня извинить, но я хотел бы увериться: вы точно запомнили имя? – Он тревожно наморщил лоб.

– Он так назвался. Мы были тут несколько дней назад…

Сонделиус внезапно захохотал и затряс головой. Осколки стекла в оправе очков жалобно звякнули.

– Это же невозможно! Доктор Несстрём вовсе не…

Он оборвал себя на полуслове, лицо его просветлело, лоб разгладился.

– Не будете ли вы так любезны следовать за мной?

Они вышли на тропу, соединяющая госпиталь с домом умалишенных.

В холле скорбного дома он поймал за рукав пробегавшего мимо служку.

– Найди Юзефссона и попроси его спуститься сюда. С Тумасом!

Ждать долго не пришлось. Уже через пару минут они услышали торопливые шаги. С лестницы сбежал, чуть не падая и тяжело дыша, небольшого роста пациент с голыми

ногами, без штанов. Бестолково размахивая руками и при этом как-то умудряясь сохранять равновесие, он проскакал мимо, рванул запертую дверь во двор повернулся и исчез в одном из бесчисленных коридоров.

– Не это ли ваш доктор Несстрём? Узнаете?

Кардель настолько растерялся, что на несколько мгновений потерял дар речи.

– Это он… он, черт меня подери! Что у вас здесь происходит?

Сонделиус пожал плечами, все еще еле сдерживая смех.

– Это Тумас, один из обитателей скорбного дома. Совершенно, уверяю вас, совершенно безвреден. Поскольку у нас так мало места, мы позволяем ему кое-какие вольности. К тому же многие считают, что у него талант – он изображает то одно, то другое. И, знаете, должен признаться: входит в роль на удивление убедительно. Значит, на этот раз Тумас изображал доктора Несстрёма… и вы ничего не заподозрили?

Кардель в гневе и отчаянии поднял голову и погрозил небу кулаком.

– Это что ж, и рай и ад в одну игру играют? Чтобы только над нами, смертными, поизмываться?

По лестнице торопливо, хотя куда медленнее, чем Тумас, спустился санитар – тот самый, который летом провел их к Эрику Тре Русур. В руке у него была палка с петлей, позволяющая держать пациента на расстоянии и в то же время направлять его движения.

– Тумас, куда он, мать его? – спросил санитар, задыхаясь от непривычных усилий, и осекся.

С изумлением уставился на посетителей и внезапно по-багровел.

– Вы?.. А вы-то… Как узнали?

– Узнали – что? Что вы имеете в виду? Говорите яснее.

Это были первые слова Эмиля Винге после более чем часового молчания.

– Да этот… цветочек ваш, мальчонка. Он исчез.

– Как это – исчез?

Санитар пожал плечами – будто ответ на этот вопрос был очевидным.

– Сбежал. Его в другую палату отправили… а там замок сломан.

– Он же был совершенно невменяем! Мы были у него – никакого контакта… Его кто-то похитил?

– Ну это вряд ли. Изнутри главный вход открывается легко, а снаружи его черта с два откроешь. Надо думать, оклемался маленько… в свой разум пришел. Подумал, наверное, – куда это меня черт занес? Ну и ломанул, пока никого не было рядом.

– Когда?

– Ночью, думаю… а когда же еще? Ночью, ночью. Вечером на месте был, а утром захожу – пусто. А в котором часу – не скажу. Откуда мне знать? Не! – Внезапно поправился он. – Не этой ночью. Предыдущей.

Санитар посмотрел на искаженное ужасом лицо Эмиля Винге, развел руками и ухмыльнулся.

– А вам-то чего беспокоиться? Я бы на вашем месте и бровью не повел. Думаете, у нас все так, без присмотра? Ну нет… только те, кто ни для кого не опасен. Совсем безвредные. Да и то… почти все возвращаются. Как миленькие. День, два… от силы – неделя. Или сами, или кто-то приводит. Видят – малый не в себе, под белы руки – и к нам. Ладно… дел по горло.

Он изобразил нечто похожее на шутовской книксен и скрылся за поворотом коридора, насвистывая «Слава Густаву!»[49]49
  Песня К-М. Бельмана.


[Закрыть].

– Жан Мишель, – произнес Винге. Губы его тряслись. – Забудем, что произошло между нами в эти дни. Сейчас надо действовать не просто быстро, а мгновенно.

Кардель уставился на него, мало что понимая. Винге, бледный и возбужденный, довольно бесцеремонно подтолкнул его к выходу и пошел, ускоряя шаг, а потом и вовсе побежал. Мимо госпиталя и дальше, к таможенному шлагбауму.

– Неужели в-вы не п-понимаете, что может п-произойти? – заикаясь от волнения, крикнул он через плечо еле успевающему за ним Карделю.

22

Каждый шаг – тяжелое испытание. Почти каждая команда, что он мысленно отдаст рукам или ногам, выполняется неточно, а то и вообще не выполняется. Эрик Тре Русур не узнает собственное тело. Для того чтобы сделать шаг, к примеру, левой ногой, ему надо на нее посмотреть и дождаться, пока по тайным лабиринтам организма не дойдет приказ – именно до левой ноги, а не до правой. Впрочем, дело идет все лучше. Медленно и нескладно, но лучше. Он бос, из одежды только рубаха, штаны и прихваченное почти машинально одеяло.

Невыносимо болит голова.

Вначале каждый шаг был, как удар молнии, – разряд боли прошивал ногу до паха. А внезапно взошедшее солнце показалось таким ослепительно-ярким, что он прикрыл глаза ладонью и смотрел на мир сквозь решетку почти сомкнутых пальцев. Пальцы на просвет кажутся оранжевыми. Он трогает щеки, и ему кажется, что лицо принадлежит кому-то другому.

Кожа словно не замечает прикосновения. А когда он понимает, что лишен того загадочного чувства, которое когда-то позволяло ему в любой момент вызвать в памяти ее поцелуй, с губ его срывается тихий стон бессилия и гнева. Губы с трудом складываются в слова… и что?

Ему почти не нужно слов. Одно-единственное, и он повторяет его раз за разом.

Так нельзя. Надо собраться с мыслями.

Все письма Шильдта написаны в одно и то же время.

Он переждал день в полусне, укрывшись в заброшенном сеннике. Ночью, волоча ноги, дошел до Слюссена и перешел мост. Город между мостами никогда не спит. От Зерновой площади до Мушиного парламента снует народ. Кто в кабак, кто из кабака, кто-то лихорадочно подыскивает местечко справить нужду.

Эрик вдруг понимает – на его месте другой человек. Он помнит свое имя, он много помнит, но это не он. Все, что с ним было, – было не с ним, а с кем-то другим. И мир вокруг другой. Злобный и растерянный. Зачем-то попробовал переставить слова: растерянный и злобный.

Вонючий туман. В вонючем тумане шевелятся тени людей, гротескные и отталкивающие. Людей ли?

Сетон обчистил его до нитки.

Никто не обращает на него внимания. Мало ли таких. Пропил всю одежду, бедняга, бредет куда-то в надежде найти незаблеванный уголок. Вряд ли переживет заморозки. Разве что кто-то случайно бросит более внимательный взгляд – в свете уличного фонаря или там, где пакгаузы в гавани на Меларстранден случайно пропустят бледные лучи полной луны. Посмотрит– и постарается обойти поскорее. Странно ведет себя этот бродяга – норовит схватить за полу, бормочет что-то невнятное.

Он без устали повторяет одно и то же. С той минуты, когда покинул дом умалишенных. Одно слово – название места. Кому-то удается разобрать его хриплый шепот, и этот кто-то поскорее, стараясь отодрать его цепкую, как коготь руку, указывает дорогу.

У него засела мысль, что он растерзал свою любимую невесту…

Эрик добрался до моста через озеро Клары. Посеребренные лунным светом гребни волн слева и справа показались ему толпой привидений, а в равномерном шуме прибоя чудилась вечная песня о любви, предательстве и отмщении. За спиной, на востоке, горизонт уже начал наливаться предрассветной синевой.

Он миновал Серафен. Каменные дома появлялись все реже, пока их не сменили пустыри и луга, небогатые хутора и покосившиеся, рассеянные тут и там деревянные домишки.

Он шел и шел, очень медленно, шаг за шагом. Постепенно рассвело. Даже тут, далеко на окраине, время от времени попадались прохожие, но здесь-то они издалека замечали – что-то с этим пареньком не так. Отворачивались и старались обойти стороной.

Солнце старалось не подниматься чересчур высоко; подчиняясь вечному закону о смене времен года, стремилось как можно ловчее укоротить свой дневной маршрут. Поначалу светило где-то сбоку, потом перекатилось вперед и начало изображать постепенно уходящую к горизонту пуле водную звезду.

От яркого света на глазах выступили слезы.

Во вам виноват этот ухмыляющийся дьявол.

Вот он и добрался до цели. Большой дом на вершине пологого холма, окруженный ухоженным яблоневым садом. Дети, играющие в салочки, заметили его, прекратили игру и засмеялись. Наверное, он и в самом деле представляет комичное зрелище: нелепая тощая фигура в свисающей чуть не до колен слишком широкой рубахе и с драным одеялом на плечах. Дети подбежали, взялись за руки и начали водить вокруг него хоровод.

Он, заикаясь, бормотал раз за разом все то же слово, а они каждый раз кивали, смеялись и показывали на дом на холме.

Да, да… так и есть, все верно.

Зазвенел колокольчик – детей звали на ужин. Они убежали, все время оборачиваясь и жестами приглашая его следовать за ними.

Он покачал головой.

Наступил вечер. Эрик остался в одиночестве, и в медленно разгорающихся прихотливых созвездиях внезапно увидел ее лицо. Линнея Шарлотта… Он увидел ее лицо. Он услышал ее голос, показавшийся поначалу шорохом уже заметно увядшей травы.

Иди и сделай то, что должен сделать, – вот что расслышал он в этом шорохе.

По щекам его катились слезы, но он их не замечал. Облизал губы, понадеялся оживить в памяти тот, самый первый поцелуй.

Ничего не вышло.

Пока существует Хорнсбергет, он недосягаем.

Эрик начал спускаться в долину, неуклюже огибая оставленные на тропинке корзины – сбор яблок продолжится и завтра. В доме все окна погашены, за исключением фонаря за входной дверью – для тех, кого выгонит из дома нужда, превосходящая возможности ночного горшка. Искаженное неровностями стекла, пламя свечи словно шепчет – иди, иди ближе, не бойся.

Шепчет ее голосом.

Разве это не польза для всех? То, что ты собираешься сделать, – разве это не благодеяние?

На каких весах взвешивает жизнь «за» и «против»? Почему надо делать обязательный выбор: или-или? Или ты жертва, или преступник… И что будет с этими детьми? Не лучше ли уснуть, сохранив невинность, и больше никогда не просыпаться? Почему никто и никогда не придет на помощь…

Он положил дрожащую ладонь на ручку двери.