Текст книги "1794"

Автор книги: Никлас Натт-о-Даг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 32 страниц)

8

– Одежку твою я положила в ручей, под камень. Лебяжьего пуха нету, уж извини. Шелковых одеял тоже не припасла. Но свое дам, так и быть.

Анна Стина не знает, спала ли она. Вернее, не знает, можно ли все пережитое назвать сном, не знает, разбудили ее слова Лизы или вернули к действительности, о которой она забыла. Вернули из другого мира… а таг, другой мир, только с большой натяжкой можно назвать сном. И вот – они лежат у нес на руках, два прелестных младенца, мордашки все еще красненькие и морщинистые. Мальчик спит, а девочка старается разлепить веки – хочет, видно, посмотреть на странный мир, где она оказалась. Чмокает губами, ищет грудь – и находит, конечно. Молока еще совсем мало. Все же успокоилась. Анна Стина никак не может понять, какие они – большие, маленькие… но ощущение чуда не покидает. Поверхностное, но уверенное и ритмичное дыхание – подумать только, они же дышат впервые в жизни! Внезапная, на глазах проясняющаяся еще неразборчивая синева глаз… одно она знала твердо: теперь все по-другому. И страх за собственную жизнь даже сравнивать смешно со страхом за жизнь этих двух только начинающих жить крошек.

По другую сторону костра сидит Лиза-Отшельница и вдумчиво поворачивает над углями трех нанизанных на заостренные палочки плотвичек.

– Дня три пройдет, никак не меньше. Чтоб ты на ноги встала.

– Не знаю, как тебя благодарить.

Анна Стина удивилась собственному голосу: он стал другим. Хриплый писк. Должно быть, криком надорвала горло.

Лиза протянула ей палочку с довольно крупной, с ладонь, рыбкой.

– Меня-то? Благодарить? Из всех, кто сейчас у костра, я старалась меньше других. Вообще ничего не делала.

Лиза-Отшельница оказалась предсказательницей. Силы возвращались куда быстрее, чем можно было ожидать. Еда однообразная – рыба. Но, наверное, очень питательная. Анна Стина быстро поняла: у рыбы можно есть почти все – разобрать голову, обсосать плавники, подержать над дымом и съесть пузырь. Еще как вкусно. Даже плотва и лещ – пальчики оближешь, хотя мясо их пронизано огромным количеством тонких, как швейные иглы, костей. А поджаренная до хруста кожа! Подавали бы в «Мартышке» такую – очередь бы выстроилась. А остатки – почему бы, накопив побольше, не сварить из позвоночника, голов и хвостов отличный суп?.. По вечерам и утрам, когда все еще довольно холодно, можно вскипятить воду и настоять на трилистниках земляники… и поесть сказочно душистых крошечных ягод, которых в этом году, слава Богу, – где ни ступишь.

Лиза-Отшельница немногословна. Открывает рот, только если речь идет о чем-то посложнее, чего нельзя показать знаком или взглядом. К тому же Анна Стина на редкость понятлива. Лиза показала ей сплетенный из ореховых прутьев вентерь, научила, как лучше размещать наживку из остатков нехитрых трапез. Повела в места, где особенно много земляники, ежевики и дикой малины, в черничники, где скоро появятся первые ягоды, показала заросли брусники – ягоды созреют попозже, ближе к концу лета. Чистый родник – тоненьким ручейком бежит он через лес, чтобы в конце концов слиться с солоноватой водой Совиного залива.

Они часто меняют лагерь, каждая с ребенком на руках. Лиза поначалу протестовала, но потом поняла: другого выхода нет. Они чередуются: каждый из малышей тянется к матери. Тот, что на руках у Лизы, начинает кричать: протестует, что не может дотянуться до соска. Молока, слава Богу, хватает – грудь у Анны Стины стала втрое больше. Лиза постоянно перебирает свои нехитрые пожитки, сортирует и раскладывает в том порядке, в каком будет паковать при следующем переходе. Анна Стина каждый раз, засыпая, уверена: наутро Лиза исчезнет. Но нет – открывает глаза и с облегчением видит: данная ей прихотливой судьбой подруга все еще здесь.

Но вечерам они сидят по обе стороны костра. Мирно посапывают детишки – днем такого почти не бывает, днем они то и дело дают о себе знать требовательным плачем. Анна Стина подолгу вглядывается в освещенное красноватыми бликами огня лицо подруги, смотрит, как та неутомимо перекладывает длинным сучком головешки, сгребает их в кучу или, наоборот, отделяет друг от друга. Лиза прекрасный костровой, костер всегда горит ровно, без лишнего дыма и треска. На рубахе ее не отстиравшиеся пятна крови Анны Стины.

– А тебе никогда не хотелось иметь детей?

– Ничего против детей не имею. – Лиза даже голову не подняла. – Но не за такую цену. Мужики… Эти-то… только и ищут подходящий момент, чтобы смыться. Или еще хуже – остаться.

Она покосилась на спеленутых одной тряпкой младенцев, согретых и успокоенных безопасным теплом. Подняла руку и неохотно ткнула пальцем в родимое пятно.

– Когда маленькая была, думала – проклятие. Не такая я, как другие. Меченая. Все старались держаться от меня подальше. А подросла – сообразила: никакое не проклятие. Наоборот – благостыня. И по той же причине. А в детстве-го… каждую ночь слезами уливалась, что такой родилась. Теперь-то… теперь ничего, кроме спасибо, не скажу.

И замолчала. Много позже, когда они уже укладывались спать, внезапно сказала – тихо и равнодушно:

– Был у меня ребенок. Помер. В животе помер, так ни разу воздуха и не вдохнул.

9

Очень быстро Анна Стина научилась различать младенцев, хотя всегда была уверена: все новорожденные похожи друг на друга, как две капли воды. А эти разные, даром что только что родились. Майя – на редкость спокойная девочка. Она почти не жалуется и ясно показывает, что ей нужно, – хотя желания се и так угадать нетрудно. Самые простые, но без чего нельзя жить. Молоко, сон, тепло, сменить подгузнички – пришлось пожертвовать рукавами от рубашки. Иногда Анне Стине кажется, что во взгляде Майи угадывается некая жизненная мудрость – хотя, конечно, вряд ли; фантазии. Ее разбирает смех, но ведь и в самом деле: глазенки спокойные и внимательные, словно изучающие. Куда бы Анна Стина ни посмотрела, взгляд малютки следует в том же направлении, и матери кажется, что в девочке с каждым днем растет понимание тайных связей бытия. И самое главное – уже сейчас Анна Стина видит в ней сходство с той, чье имя она носит: с ее собственной матерью, Майей. И, как ни странно, очень быстро привыкает к этому сходству, хотя не перестает удивляться: как это может быть? Как может новорожденная девочка носить в себе черты умершей год назад женщины? Даже цвет волос… тот же, что и у бабушки; у самой Анны Стины волосы темнее. Но кто знает: может, и у нее были такие же волосы, когда ей было пару недель от роду. А потом потемнели. И у девчушки потемнеют. Вполне возможно.

А мальчик, Карл, совсем другой. Меньше и беспокойней. Легко раздражается и все свои чувства выражает криком. И даже внешне не похож на сестру. П на мать не похож: как ни старалась Анна Стина, не могла найти сходных черт, хотя, если быть честной, уже и сама подзабыла, как выглядит. Наверняка изменилась после родов, по в отражении в луже много не высмотришь. А может быть, мальчик похож на деда, отца Анны Стины, которого она никогда не видела? Или на собственного отца, Юнатана Лёфа, надзирателя в Прядильном доме? Волос меньше, чем у сестры, и они еще светлее. Удивительны мгновенные перепады настроения: он одинаково легко начинает и плакать, и смеяться, да так заразительно, что веселье туг же передается и сестре, и матери. Противостоять этому веселому бульканью невозможно, даже лес светлеет и улыбается. Достаточно слегка пощекотать пальцем под подбородком или у пупка, и он тут же расплывается в улыбке и начинает изгибаться в радостных судорогах.

Но они, такие разные, всегда хотят быть вместе, как можно ближе друг к другу. Даже пеленать не даются поодиночке: только вместе, им нужно чувствовать живое тепло друг друга. И тут же засыпают, а Анна Стина долго всматривается в их спокойные мордашки и думает о кровных связях. Мать, Майя, суеверно почитала кровные связи главным в человеческой жизни.

– Ничто не связывает людей крепче крови, Аннушка. Запомни: ничто.

Когда Анна Стина подросла, начала возражать:

– А отец? Куда делась кровная связь? Была бы, не исчез.

У Майи Кнапп ответ всегда был наготове:

– Твой отец удрал, как только заметил, что у меня растет живот. Но запомни: если выпадет случай встретиться, если он увидит тебя своими глазами, никуда не денется. Поймет, кто ты есть. Обязательно поймет, никуда не денется. Поймет, что и он за тебя в ответе.

В их тесно населенном квартале ей часто приходилось нянчить чужих детей. Иногда таких же маленьких, как ее собственные. Но те были другие. Городские дети… нет, те были совсем другие. Болезненные, анемичные и хрупкие. Жизнь ребенка – как огонек лучины на ветру. До трех лет никакой уверенности, что выживут. И на кладбище – чуть ли не половина могил настолько мала, что ра радует дуют только могильщиков. Копать легче.

А Майя и Карл совсем другие, хоть и родились в таких диких условиях. Розовощекие, крепкие, поправляются чуть не с каждым днем. Она видит в них нечто, чего никогда не видела в других детях. Жизненная сила, далеко превосходящая их пока более чем скромные возможности. Неистребимая, неистощимая и выносливая жизненная сила. И никакая зараза к ним не прилипает. Как же так? Она же помнит детишек в предместьях Мария и Катарина: вечно сопливые, вечно кашляющие, в прыщах и нарывах. Но ее дети будто из другого теста. Майя первая начала держать головку, поднимать ножки и переворачиваться. Братец попозже – но если и отстал, совсем чуть-чуть. Теперь они беспрерывно вертелись, сопровождая каждый поворот с боку на бок тихими, но счастливыми и торжествующими воплями.

Лес, как и лето, ласков и терпелив. Тепло пока держится. Даже в ненастье можно схорониться под деревом: раскидистые дубовые кроны неплохо защищают от дождя. Но когда небо без единого облачка и жаркие солнечные лучи безжалостно плавят городские крыши, словно собираются перековать их на что-то другое, – эти же самые дубы дают тень и прохладу. Иногда, правда, выпускают на мох солнечных зайчиков. Если есть ветерок, зайчики весело прыгают под ногами, если же ветра нет – мирно, слегка вздрагивая во сне, дремлют на мягкой, пружинистой серо-зеленой подстилке. Ли за-Отшельница на рассвете, пока дети еще спят, выбирает свои вентери – почти всегда с хорошим уловом. Еды – сколько угодно, они даже все не съедают. Появилась черника, кустики дикой малины красны от ягод. С другой стороны холма в изобилии растет особый папоротник, который в народе называют «сладкий корень» или «многоножка». Лиза собирает эти корни, очищает от земли. С каждым днем она все внимательнее следит за наступлением сумерек – лето не может продолжаться вечно. Но пока оно полно жизни.

Лиза-Отшельница постепенно научила Анну Стину ориентироваться. На севере, совсем недалеко отсюда, – Совиный залив, связанный узким проливом с Вертан, где вода еще более заметно приправлена балтийской солью. Через пролив переброшен мостик, там проходит дорога. Иногда они смотрят, как по этом мостику проезжают кареты – господа едут в Фискарторп за летними развлечениями. Еще подальше на севере наверняка что-то строят: довольно часто видны запряженные волами телеги, груженые бревнами, досками и камнями. Иногда, если ветер дует с той стороны, они слышат глухие удары молотков. Как-то Лиза решилась подойти поближе и увидела огромный каркас, обещающий стать роскошной усадьбой какого-то тщеславного горожанина. Но им-то что за дело?

Больше она туда не ходила.

Как бы хотелось Анне Стине, чтобы это лето не кончалось, чтобы оно приняло в свои объятья ее, и Лизу, и малышей – и никогда не отпускало! Ей не нужно было никакое другое общество. Только эти трое: Лиза и малыши. Но природу не перехитришь. Ночи стали заметно прохладнее, полезли первые грибы. Девушки сдвинули свои подстилки поближе, а детей клали посередине. Как-то ночью одеяло соскользнуло. Анна Стина встала и пошла к костру – набрать еще горячих камней и перенести поближе к лежанке. Тогда-то она и увидела их впервые: загадочные бледные огни меж дубовых стволов. Стояла и смотрела, как завороженная. Прошло не меньше часа. Огни постепенно, один за другим, исчезли. Долго сидела у погасшего костра и вглядывалась в темноту: не появятся ли снова?

– Что это светится в лесу ночью? – Она еле дождалась, когда Лиза проснется.

– А-а-а… вот ты о чем. Кладбищенские огни. Лучше туда не ходить.

10

Есть ли на земле что-то сильнее любопытства? Конечно же Анна Стина не могла заставить себя не думать про эти загадочные, «кладбищенские», как назвала их Лиза, огни. И при первом же случае, когда пришел се черед собирать ягоду, она отправилась в лес. Лиза осталась пасти спящих малышей. Времени не так много – скоро начнут требовать грудь.

Под холмом небольшая роща. Деревья стоят по кругу, словно обнимают небольшую полянку. Анна Стина удивилась: высокая трава, ярко-зеленая, как в начале лета, хотя везде уже ясно заметна осенняя желтизна. И множество цветов. Спрятавшийся в кольце деревьев летний луг так прекрасен, что у нее перехватило дыхание. Огромный, будто подобранный искусным флористом, грациозно покачивающийся под ветром букет.

Она не сразу их заметила. Ничего удивительного: заметить не так уж легко. Маленькие холмики обозначены только полусгнившей дощечкой, камнем с выцарапанной надписью или пучком давно засохших цветов. И нехитрые игрушки: кукла, маленькая деревянная лошадка. Анна Стина даже не особенно удивилась. Сюда приходят матери, чьи дети не имеют права лежать в освященной земле. Некрещеные плоды блуда.

Она осмотрелась. Примятая трава показала ей дорогу к совсем свежей, может быть, вчерашней могилке. Рыхлый холмик, на нем ромашковый венок и тряпичная кошка.

Она отвернулась и судорожно сглотнула. Предупреждение сделано вовремя: опа уже подумывала, не перезимовать ли в Большом Лесу? Ну и что, подумаешь; несколько месяцев – и снова лето. Безумие. Первые же ночные заморозки превратят вчерашний райский сад в смертельную западню. Матовая пыльца росы на траве… если провести рукой, ладонь мокрая, будто сама земля оплакивает усопших младенцев. Но это не слезы горечи или печали. Слезы удовлетворения. Анна Стина слышала рассказы про кровожадное чудовище из дальних стран. Оно якобы проливает слезы над убитой жертвой. Ничего удивительного, что цветы здесь такие яркие, словно не хотят покоряться мертвенному дыханию подступающей осени. Она вздрогнула, сообразив, что за соки питают их волшебную красоту. А может быть, Лес и есть главный соблазнитель и убийца? Коварно заманивает случайных гостей задержаться подольше: полюбуйтесь, полюбуйтесь моей щедростью и красотой! Куда вы торопитесь?

Нет. Дары леса обременены страшным и неизбежным условием. Она подняла глаза на приветливо покачивающиеся верхушки деревьев – и внезапно пришло понимание: друзья и покровители, да. Но до поры до времени. Деревья – хищники, одаренные бесконечным терпением. И эти раскидистые ветки – вовсе не защита от солнца и ливня, а пока еще не выпущенные когти, уже нацелившиеся на нее и ее детей. И дары – вовсе не дары. Дары не надо возвращать, а эти так называемые дары даются в долг, и потом придется платить страшные проценты. Нам уже приготовлено местечко вот здесь, на этой полянке. Среди красивых, крупных, не похожих на полевые цветов.

Анна Стина повернулась и пошла, невольно прибавляя шаг.

Она не могла больше здесь оставаться.

По взгляду Лизы Анна Стина увидела: та поняла, где она была. Ягод набрала совсем мало, но странно – в глазах подруги нет упрека. Скорее стыд.

Анна Стина решила не задавать этот вопрос, но не удержалась.

– А твой ребенок… он тоже там? Ты приходишь жить сюда летом… именно потому?

Лиза отвернулась и помолчала.

– Фельдшер сказал, он уже мертвый был, когда из меня выпал. Сказал, серый и склизкий, как протухшее мясо. Я его так и не видела. Мне сунули какой-то сверток – хорони. И я… я так и не решилась его открыть. Но в моем сердце… в моей душе он такой же, как твои, – красивый, крепкий… только мертвый.

11

Осень прокралась в Скугган незаметно, исподтишка. Дни становятся все короче, каждая ночь награждает деревья и кусты новыми золотыми орденами, и уже не зелень, а благородная желтизна стала преобладающим цветом в убранстве Леса. И, конечно, самый главный и неоспоримый признак осени – воздух. По вечерам он остывает за считаные минуты. Лучи полуденного солнца потеряли силу. Они словно выцвели. Если подует ветер со стороны города, можно сосчитать удары большого колокола на церкви Адольфа Фредрика. Не может быть! Наверное, показалось. Всего восемь вечера, а уже темно?

Но нет. Не показалось.

Медленно и неслышно падают листья. Иногда усиливается ветер, и тогда они, словно встрепенувшись, затевают бешеный танец и в воздухе, и на земле. Да и сам ветер – не то чтобы ледяной, но заметно отдает арбузным привкусом близких морозов.

Девушки спешат запасти последние дары минувшего изобилия. Ветви диких яблонь гнутся к земле под тяжестью кисловатых, но все же очень вкусных яблок – яблоки хороши тем, что можно набрать и в запас, и хранятся они очень долго. На каждом шагу – многодетные семейства рыжих лисичек. И рыба в Совином заливе пока клюст неплохо, но Лиза все чаще и чаще озабоченно поглядывает на небо.

– Пошли.

Они двинулись в лес – каждая с ребенком на руках. Лиза показала ей тропу, почти незаметную из-за разросшегося лишайника за поваленным гнилым дубом. Сделала несколько шагов, остановилась и огляделась. За деревьями Анна Стина заметила небольшой холмик. Лиза подошла к вороху сухих веток, разгребла и удовлетворенно кивнула. Под ветками лежал щит из серых от старости, но на вид здоровых, не пораженных гнилью дубовых досок. Лиза приподняла его и отодвинула в сторону. Оказывается, щит лежал на стропилах из толстых, тоже дубовых сучьев, а под ним – землянка в несколько локтей глубиной. Они спустились вниз. Земляной пол утрамбован так, что кажется каменным.

– Это… это твоя? – ошеломленно спросила Анна Стина. Лиза покачала головой.

– Нет… я предпочитаю спать на свободе. А когда нежданный гость закрывает единственный путь, по которому я могу удрать… ну нет. Не знаю чья. Кто бы ни выкопал, она ему больше не нужна. И не думаю, чтобы еще кто-то знал про эту норку. Я уже сколько лет сюда прихожу – ничего не меняется.

Она потрясла один из крепежных столбов – тот даже не шелохнулся.

– Прихожу-то прихожу, но мне она не нужна. Наступают холода, и в лесу жрать нечего.

Только сейчас Анна Стина поняла.

– Ты хочешь нас оставить…

Лиза не ответила, задумалась. Молчание более чем красноречиво.

– Ну хорошо… ты уйдешь… а мы не можем идти с тобой?

Лиза вздрогнула, словно ее разбудили, и покачала головой.

– Почему?

– Для тех, кто живет, как я, существуют правила. Иначе не выжить. Ты уже нарушила самое главное. Никаких связей, от которых ты не можешь освободиться, – схватила узелок с пожитками, и нет тебя. Исчезла. И тебе не стоит ни с кем водиться. Женщины – мерзавки. Может, и попадаются получше… редко. И, главное, никогда не знаешь, что они задумали. Мужиков раскусить легче, но те злее. Кладут глаз на то, что ты считаешь своим, и врут напропалую, лишь бы добиться своего. Чтобы ты согласилась добровольно. А откажешь… они же здоровенные, мужики. А потом… ищи свищи, а тебе платить за удовольствие, которого ты не хотела. Но хуже всего дети… У тебя камень на шее. Якорь, самой тебе с него не сняться. Они и так с каждым днем все тяжелее. Пока ты будешь соображать, как их лучше подхватить, меня уже и след простыл. Не догонишь.

– А если ты мне поможешь?

– С одним… туда-сюда. Но двое – невозможно. Тебе надо искать другое место.

– Где?

Анна Стина проследила взгляд подруги. Там, прекрасно видимый в прозрачном осеннем воздухе, столбами дыма и церковными шпилями маячил город.

12

Анна Стина знает только одно место, где она может рассчитывать найти что-то, хоть отдаленно похожее на помощь. Дорога не близкая, надо как следует подготовиться. И вернуться до темноты, пока еще можно различить незаметные лесные тропинки. Хотя она и знает их назубок, все равно страшно.

Встала задолго до рассвета, раздула костер, горячие камни завернула в тряпье – пусть греют Лизу и детей. Занимался день – не то чтобы пасмурный, но и не солнечный. Дождя, похоже, не будет. Сцедила молоко – все, до последней капли; Лиза даст малышам пососать через тряпочку. Поцеловала спящих детишек и поспешила через лес, к дороге. Обошла стороной таможенный шлагбаум, прошла трущобы Норрмальма и перешла мост.

Город между мостами.

После нескольких месяцев в лесу этот город умудрился оскорбить сразу все органы чувств. Она никак не могла поверить, что провела тут большую часть своей недолгой жизни. Ветер подул с Меларена, и от Мушиного парламента понесло такой вонью, что ее чуть не вырвало. Заткнула нос и постаралась дышать ртом. Толпы хаотически снующих во все стороны людей, дикая теснота в переулках, и слуги, и господа, и нищие, и сосиски, – все они чуть не дерутся, чтобы случайно не свалиться в зловонную канаву. Массивные коровы с печальными глазами оттесняют пешеходов. Все толкаются, в ход идут трости с набалдашниками. Вовсю орудуют карманники.

– Не толкайся, скотина!

– В рожу схлопочешь!

– Каналья, чтоб тебя…

– Дерьмо собачье!

– Держи вора!

А когда сразу на трех церквях пробили часы, она невольно заткнула уши – настолько оглушительным показался звон колокола, Свернула в переулок, и сердце упало в пятки: кто-то схватил ее за руку и тут же оттолкнул.

– Обознался!

Еще один, совсем молодой парень в полосатом сюртуке, прижал ее к стене и начал грясти перед носом кошельком.

– Доброе утро, сестричка! Откроешь ротик на пару минут – два шиллинга и ложка жемчуга! Я не капризный, можешь и раком встать…

Анна Стина увернулась, плюнула и чуть не бегом поспешила к Полхемскому шлюзу.

Она помнила только название улицы, помнила описание, но как можно знать: эта дверь или соседняя? Никаких особых признаков Кристофер не называл. Крыльцо… почти у всех дверей крыльцо, а время бежит неумолимо, надо торопиться. Решила довериться случаю и постучала в первую же похожую на описание дверь.

На стук открыла женщина и окинула ее тяжелым взглядом. Она назвала фамилию.

– Ты хоть знаешь, кто он?

– А что мне делать? Другой возможности нет.

Женщина кивнула. Анне Стине показалось, что выражение лица ее смягчилось.

– Господи, куда катимся… На той стороне. – Она махнула рукой. – Ищи черную дверь. Какая душа у хозяина, такая и дверь. Скажу тебе вот что: много лет здесь живу, ни разу такого не видела. Никто по своей воле не приходил. За шиворот волокут.

Анна Стина сделала книксен, но в пустоту – дверь уже захлопнулась. Искать долго не пришлось: поблизости других черных дверей не оказалось. Дверь слегка приоткрылась, из щели показалось грубо слепленная мужская физиономия.

– Чего тебе?

– Мне нужен Дюлитц.

– Вали отсюда, соплячка, пока по шее не накостылял.

– Скажи, вдова Кристофера Бликса.

Кристофер не описывал комнату, куда она вошла. И не рассказывал, как выглядит хозяин.

Дюлитц сидел за письменным столом. Даже не поднял на нее глаза. Возраст уже оставил отпечаток на лице и руках, но Анна Стина тут же почувствовала исходящую от него странную силу. Лысый череп, волосы только на коротко остриженных висках и затылке, с заметной сединой. Великолепно, но не форсисто одет: тонкая белая сорочка, жилет и шелковый шейный платок, заколотый булавкой с большой рубиновой головкой. Аккуратно сложил бумаги в стопку, отодвинул свечу и поднял голову. Рубин сверкнул кровавым отблеском. Светлые глаза не выражают ровным счетом ничего – ни интереса, ни удивления, ни презрения.

– Я-то полагал, мои дела с юным господином Бликсом закончены. То, что вы называете себя его вдовой, вряд ли что-то меняет.

Анна Стина вспомнила проклятый день, когда ее вызвал пастор Элиас Люсандер и начал обвинять в блуде. Перед ней сидит наделенный властью мужчина, где-то за занавеской дежурит толстомордый лакей. Похоже, но не совсем. Этот куда страшнее. С другой стороны – никто ее не вызывал. Сама пришла.

Она медленно качнула головой.

– Я не от Кристофера. Я пришла по своему делу.

Дюлитц приподнял бровь – жест удивления остался бы незамеченным, если бы свеча на столе не освещала лицо снизу, придавая каждой гримасе почти гротескный характер – так изображают чертей в преисподней. Свет снизу, от костра под котлом, в котором варятся грешники.

– Кристофер рассказывал, чем вы занимаетесь. Оцениваете возможности человека, скупаете его долги, и он оказывается у вас в руках. А потом продаете тем, кто нуждается в его способностях. Мне это и надо… то есть, не совсем. Долгов у меня нет, но вы же все равно тратите деньги на векселя. Можете платить их мне в виде жалованья.

– Тогда ищите работу. Другие же ищут.

– Таким, как я, работу найти невозможно.

– Вы сказали – способности… Деточка, все женщины одарены способностями, за которые мужчины готовы платить. А вы одарены такими способностями куда больше, чем многие. Встаньте на углу – и заработаете на приличную жизнь.

– Нет, – она посмотрела на Дюлитца так, что тот на секунду отвел глаза. Когда он вновь посмотрел на посетительницу, взгляд его по-прежнему ничего не выражал, но ей показалось, что Дюлитц ждет продолжения.

– У меня ничего нет. Кристофер, благодаря вашим заботам, мертв. Он оставил одежду на берегу и голый пошел по только что вставшему льду Рыцарского залива. Шел, пока не провалился.

Сухой, трескучий смешок.

– Вы же знаете, кто я и чем занимаюсь. И все равно пришли просить о сострадании.

– Я бы не пришла. Но, думаю, я представляю определенную ценность, которую вы можете продать.

Освещение позаботилось придать его лицу гримасу интереса. Глаза оставались безучастными, но во взгляде промелькнула недобрая искра. Или показалось?

– Что же это за… определенная ценность?

Анна Стина сделала глубокий вдох, шагнула к столу, протянула левую руку так, что ладонь оказалась над пламенем свечи, и почти невыносимым напряжением воли заставила себя смотреть на Дюлитца. Если ее выходка и удивила хозяина, он этого не показал. Глянул на свечу и тут же уставился на нее своими льдисто-голубыми глазами.

Она рассчитывала, что боль подкрадется постепенно, не сразу. Ошиблась. Словно схватилась за раскаленный утюг. Красный самец вцепился зубами в руку, и весь мир съежился до одной-единственной точки: точки соприкосновения огня и гибнущей плоти.

Почти теряя сознание, впилась глазами в равнодушную физиономию Дюлитца – выражение не изменилось. Не лицо, а маска, как у шутов на ярмарках. Не отводить глаза… только не отводить глаза. Лихорадочно постаралась вспомнить Майю и Карла, но и это не помогло. Она представила, как пузырится и лопается кожа, начинает гореть подкожный жир и закипать кровь.

Стрелка часов остановилась на вечной боли.

Анна Стина не сразу сообразила: что-то изменилось. Неужели она потеряла сознание? Нет… а может, и потеряла, потому что в конце концов не выдержала мертвенного взгляда Дюлитца, а теперь очнулась…

Нет, и в самом деле изменилось. Оказывается, он отвел ее руку от огня. Ничего не лопнуло, не сгорело. Покрасневшая кожа и небольшой белесый волдырь.

– Хватит. Никакого смысла остаться без руки.

Он повернулся к невидимому слуге.

– Оттоссон, стул для вдовы Бликс. И скажи Эрлингу, пусть принесет мазь от ожогов.

Мазь от ожогов оказалась ледяной колодезной водой. Анна Стина прижимала тряпку к горящей ладони и наблюдала, как Дюлитц неторопливо листает толстый журнал, добираясь до неисписанной страницы.

– Ваш имя?

– Анна Стина Бликс.

– Рассказывайте, что вы умеете и на что способны.

Она начинает говорить, и понимает: не так уж и много она умеет. Вспоминает прошедший год, рассказывает свою историю. Рассказывает довольно вяло, потому что внезапно осознала: за этот год она стала другим человеком. Намного старше. Может быть, мудрее – и что? Вряд ли это те достоинства, из которых может извлечь выгоду Дюлитц. Ничего она не умеет, и это заметно по его каменной физиономии. Сделал две-три пометки гусиным пером – и все. Ему нечего сказать об Анне Стине Бликс, урожденной Кнапп. Еще одно существо женского пола, одно среди многих на недолгом пути от рождения к смерти. Годится разве что для постельных утех, и то пока молода. Она по инерции продолжала говорить, но с каждой минутой все более вяло.

И умолкла.

– Это все?

Она молча кивнула. Дюлитц захлопнул журнал. Теперь Анна Стина не понимала саму себя: как можно быть такой дурой и на что-то надеяться? Могла бы не приходить.

Она встала. Стыд за собственную глупость давил на плечи, как коромысло с полными ведрами, а жжение в руке напоминало: ты не просто глупа, ты очень глупа.

– Вам известен постоялый двор на Рыбацкой площади? По воскресеньям колокола созывают людей на службу. Если вы мне понадобитесь, мой слуга с угра привяжет к углу дома красную ленту. Ее будет хорошо заметно с Гусарского залива. Увидите знак, приходите.