Текст книги "1794"

Автор книги: Никлас Натт-о-Даг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 32 страниц)

6

От свечи почти ничего не осталось. Безвольно колеблющийся язычок пламени прилип к фитилю, плавающему в прозрачной лужице на оловянном блюдце. Вот-вот погаснет. Расчет почти точен: скоро начнет светать.

– Эмиль?

Положила руку ему на грудь, вторую – под голову. Он молча лежит на спине, устремив неподвижный взгляд в одному ему известную точку в пространстве.

– Я не сплю.

– Пора… мне пора уходить.

Он по-прежнему смотрит в потолок, но почти физически чувствует на себе ее обеспокоенный взгляд.

– Тебе, наверное, сны снились… ужасные. То кричал, то начинал говорить… быстро-быстро, на непонятном языке. Что это за язык?

– Откуда мне знать? Наверное, греческий… мне снилось, будто я в Греции.

– Я к тебе подошла там, на улице… ты странный был. Словно бы видел, чего другие не видят. Чего нет, одним словом. Что у тебя не так?

– В том-то и дело, что все так. А так – это вот как: схожу с ума. Медленно, но верно. Один раз так уже было. Сейчас, возможно, не так остро, но результат один.

– И ничего не помогает?

– Единственное, что помогает… это трудно объяснить. Единственное средство, которое помогает, лишает меня способности делать то, что я должен. Превращает в студень.

Она помолчала. Откуда-то потянул знобкий сквозняк. Огонек свечи затрепетал в предсмертных судорогах.

– Да уж… – Юханна разволновалась, и финский акцент стал еще заметнее. – Так и есть в жизни. Вроде все хорошо, а на самом-то деле западня. Любая дорога… идешь вроде правильно, а попадаешь…

Где-то внизу хлопнула дверь. Как пушечный выстрел. Фитиль последний раз вздрогнул и погас окончательно. Юханна испуганно замолчала.

Эмиль Винге закончил за нее:

– …а попадаешь в лабиринт.

Юханна и Эмиль Винге оделись. В колдовском полумраке рассвета они были похожи на призраков – замедленные, словно продиктованные кем-то движения. Оба молчали. Она сунула в хлопчатую сумку нехитрые пожитки, подошла и повернулась спиной. Эмиль не сразу понял, что от него требуется, но все же догадался: помог стянуть шнуровку корсета.

– Зачем ты сюда пришел вчера? На Баггенсгатан, я имею в виду? За тем же, что и другие? Что-то не похоже.

– Ты случайно не знаешь такое имя – Сетон? Тихо Сетон?

– Никогда не слышала.

– Красивый вообще-то… но шрам на лице. От угла рта к скуле. Старый шрам. Кажется, что все время улыбается.

Шрам, может, и старый, но незалеченный. Все время из него сочится… не знаю, что там у него сочится. Приметный шрам… но, может, когда он сюда приходил, шрама еще не было.

Шнуровка, наконец, затянута, и он скрепил ее пряжкой в виде розочки.

– Теперь понятно, о ком ты, – серьезно сказала Юханна. – Мы просто знаем его под другим именем.

– Ты видела его и раньше? До того как он получил эту рану?

Она выглянула в коридор. Дом еще не проснулся. Прислушалась к многоголосому храпу задержавшихся до утра гостей, аккуратно закрыла дверь и села на край кровати.

– И до, и после. Я-то сама никогда с ним не была. Близко не подходила. По девчонки рассказывали. Что же… единственное наше право: посмеяться за спиной клиентов. Обсудить чушь, которую они несут, изобразить, кто какую рожу корчит, когда кончает. Тот, кто заплатил… тот может делать все, что ему вздумается. Но есть и границы… есть, конечно, есть. Не то чтобы Мамочка чересчур о нас заботилась, чего нет, того нет. Мы для нее товар. Мясо. Но даже и мясо хорошо, пока свежее, а протухшее черта с два продашь. Ты даже не знаешь, сколько их… кому нет больше радости, чем исщипать или избить девушку. Много их… очень много. Но если можно замазать синяки белилами и румянами – нет вопросов. Наслаждайтесь, господа. Платите и наслаждайтесь. А хотите побольше, нервишки пощекотать – есть и товар особый. Девки постарше… да какие там девки. Старухи. Ко всему привыкшие… Чего им бояться? Смерть не страшна, душа и так давно померла. Они и не чувствуют ничего. Делай, что хочешь. Главное, заплати… что им важно? Чтобы на выпивку хватило. И не на один день, а пока не оправится от побоев. Но если клиенту… вроде того, о ком ты… если ему попадется молодая, неопытная, только что с хутора… или гам служанку выгнали с работы, или родители оба померли – тогда беда. Такой господин может ей всю жизнь под откос пустить. Как бы Мамочка на нес ни орала, чем бы ни грозила, какими бы оплеухами ни учила, каким бы вином ни напаивала – все псу под хвост. Ей уже ничего не надо… только подумает про мужика – коченеет, как доска. И ничего не остается, как выгнать ее на улицу. А она-то мечтала: пять риксдалеров за ночь! Вот это будет жизнь! И намечтала…

– А Сетон?

– Не было у него поначалу никакого шрама. Не было. Чего там душой кривить – правда. Красивый мужик, загляденье. Такого любая мечтает залучить под одеяло. Да нет, не любая… из тех, кто еще не сообразил, что морда красивая или там фигура – нет, ничто. С лица не воду пить. Но он из тех, кто предпочитает не сам пыхтеть, а со стороны глядеть. Иногда приводил с собой еще одного, иногда требовал сразу двух девушек, обучал, как и что они должны делать. Но что я хочу сказать… он, конечно, много чего вытворял, но границы не переходил, а если случалось – так щедро платил и так красиво извинялся… ему все прощали. Ах, как красиво он извинялся… Потом его долго не было, и появился уже с разрубленной щекой. И стал куда хуже… В конце концов ни один бордель на

Баггенсгатан не хотел иметь с ним дело, и денег его никто не принимал. Деньги, мол, деньгами, но у нас есть правила. А потом опять исчез.

– А ты не знаешь, случайно, он женат?

– Говорят, жена его и полоснула. Кто бы она ни была, эта женщина… что значит – кем бы ни была! Ангел она, вот кто, если столько терпит. Говорят, он запер ее в чулане, что ли… в наказание. Взял, вроде, и запер… но кто знает? Может, и запер. В последний раз, когда его все же к нам пустили, он такого натворил, что не смог расплатиться. Мамочка в таких случаях знает, что делать: ее громила взял нашкодившего клиента за шиворот и поволок домой – заплатить долг. Дело известное: сразу не получишь – не получишь никогда. Так что она-то, Мамочка, может, и знает, где он живет, этот твой… как ты сказал?

– Тихо Сетон.

– Нет… его по-другому называли.

– Я с ней поговорю.

– Хорошо, Эмиль… и знаешь, что? Ты во сне с братом разговаривал. Будто он живой. Сделай мне такое одолжение… встретишься с ним опять, скажи: очень я по нему скучаю. Такой человек…

7

Безнадежно. Все попытки Винге разбудить Карделя ни к чему не привели. Пальт спал, уткнувшись носом в стену, и храпел так, что, если зажмуриться, легко вообразить раскаты грома и ветвистые вспышки молний. Время от времени храп прерывался стоном – видно, напоминал о себе какой-то из ушибов. Но даже боль не в состоянии прервать этот почти летаргический сон. Должно быть, медведи так и спят в своей берлоге, подумал Эмиль. Носом в стену – и до весны. Тряси, кричи – ничего не поможет. Легче сдвинуть с места заупрямившегося вола.

В дверях торчит лысый черноусый детина, кашляет, хмыкает, переминается с ноги на ногу – короче, всем своим видом выказывает растущее нетерпение.

Винге, не обращая внимания на протесты внутреннего голоса, залез Карделю в карман брюк, вытащил из кармана кошель и отсчитал монеты.

– Тридцать шиллингов.

Детина в дверях покосился на широченную спину Карделя и повернулся к хлипкому Винге, словно давая понять, что в определенных обстоятельствах грань между гонораром и грабежом бывает очень и очень размытой.

– Давай риксдалер, чего там… тогда и мне кое-что останется.

В каморке Карделя нет даже очага, не только печи. Тепло здесь только когда топят где-то у соседей. Винге пришлось занять у соседей кусок угля, чтобы написать на двери послание Карделю – когда-то же тот проснется в конце концов! Отсчитал еще несколько шиллингов, дождался ухода гостя и спустился на улицу. Перед выходом зажмурился, постоял немного, собираясь с силами.

Так и не собрался. Пошел, как на казнь.

В переулках опять толчея. Люди только что вернулись с Повой площади по другую сторону Слюссена. Зрелище необычное: эшафот для казни Эренстрёма, подозреваемого в участии в заговоре Армфельта, соорудили именно там, а не в Хаммарбю. Публике не надо так далеко ходить, чтобы полюбоваться на отделение головы от туловища. Палач замахнулся, но удар не донес; остановил сверкающий топор в нескольких дюймах от обнаженной шеи Эренстрёма и воткнул в колоду. Глашатай объявил: преступник в последний момент помилован; смертная казнь заменена на пожизненное заключение. Преступнику придется провести остаток жизни в молитвах и раскаянии в крепости Карлстен.

Публика гудела. Главная тема: знал ли Эренстрём о помиловании заранее? Если нет, то можно только восхищаться его спокойным достоинством: как он взошел на эшафот! Как непринужденно, точно спать ложится, положил голову на плаху!

Впрочем, точка зрения зависит от уже сформировавшихся симпатий. Сторонники Ройтерхольма утверждают, что да, конечно же знал заранее, иначе бы обмочился от страха; противники же не сомневаются: разумеется, не знал. Понятия не имел. Какое там – знал! У благородного Эренстрёма всегда было львиное сердце. Но все едины в главном: очередная глупость изготовившегося развалиться режима.

Эмиль Винге кое-как протолкнулся сквозь толпу, миновал площадь и поднялся по Почтмейстерскому холму; второй раз за сегодня. Полтора часа назад головорез из борделя проводил Эмиля к дому Тихо Сетона, а потом пошел с ним к Карделю получить гонорар за услуги. В лавчонке Винге купил яблок и кусок черствого хлеба, сложил в узелок и сунул под пальто. Ветер неожиданно изменил направление, и тут же дал о себе знать Фатбурен. Винге зажал нос и с трудом переборол позыв на рвоту.

Дальше дорога шла вниз, к заливу Хаммарбю.

Каменная усадьба на окраине предместья Катарина. Отсюда хорошо видны мануфактуры в Барнэнгене. Главное здание окружено заросшей плющом стеной. Лишь пара отчаянно храбрых вьющихся роз осталась оплакивать ушедшее лето. За калиткой сад. Листья еще не облетели; видно, южное расположение хоть и немного, но продлило лето. Одним словом – сельская идиллия в двух шагах от Города между мостами. Винге еще утром присмотрел место на другой стороне улицы – на возвышении, под старой, узловатой липой. В сотне локтей, не больше. Оттуда прекрасно видно, что происходит во дворе. Притоптал траву, сел и устроился поудобнее.

Долгий пасмурный день постепенно перешел в вечер, а он все ждал, не отводя глаз – боялся. Из-за несколько минут отдыха можно пропустить что-то важное.

Окна в доме погашены, беззвездное небо черно, как вороново крыло. На несколько часов его мир заметно сузился: звуки, ощущения, запахи. Зрение бесполезно.

Где-то там, у дороги, шевелится Минотавр… странное место выбрал. Возможно, чудище, как и он сам, ничего не видит в такой темени.

С рассветом он понял, что ошибся: никакой не Минотавр. Какая чушь… Пьяный бродяга куда-то шел, но до цели не добрался: рухнул в канаву и уснул. А теперь его разбудил утренний холод. Встал, чертыхаясь, с заметным удивлением огляделся и пустился в странный танец, надеясь, видимо, оживить затекшие члены, прежде чем плестись в город в надежде поскорее подлечить чудовищное похмелье.

Винге съел пару яблок и с трудом отгрыз кусок окончательно окаменевшего хлеба.

Наступило утро, но солнце так и не появилось. Наоборот: пошел мелкий холодный дождь. Он передвинулся поближе к стволу в надежде найти защиту, но помогло мало.

Так прошли первые сутки из намеченных трех.

8

– Пахнет кофе? Или почудилось?

Появившийся без стука Винге представлял собой поистине печальное зрелище. Мокрая, грязная одежда, солома в волосах, и в довершение всего – бледный, как утопленник.

– Соседку попросил сбегать в гавань… там продают из-под полы. Она и притащила мешочек. В тайном месте, под юбкой. Даже жалко стало: зуб на зуб не попадал от страха. Может, Ройтерхольму что-то и простится, но уж запрет на кофе – никогда. В аду будет гореть. Главное преступление против охреневшего человечества. По здесь… – Кардель поискал слово, нашел и усмехнулся. – Но здесь, в моей бедной обители, никакие запреты… чтоб он провалился в это самое тайное место. Голова на пуд легче. Или на два.

– Говорят, Вольтер выпивал самое малое шестьдесят чашек в сутки.

– Повезло, что Ройтерхольм книжек не читает. Узнал бы – еще раньше запретил вредоносное пойло. Все зло от вольтерьянства. – Он опять усмехнулся. – Так-то народ счастлив до жопы. Вот если б не вольтерьянство, чтоб ему… Это он так считает – народ благоденствует. Знаете, Винге, даже не слышал никогда про такое… правитель ничего так не желает, как превратить подданных в сборище послушных идиотов. Ему бы санитаром к тем ненормальным, что мы с вами видели. Он бы и им нашел, что запретить. Выть на луну, к примеру.

– О, Жан Мишель… о чем же еще мечтает любой правитель? Превратить народ в сборище идиотов. Но пока вроде не удалось… удалось бы – стал популярным. Народ бы тут же его полюбил. Как же не любить – отец нации… Так часто бывает.

Винге поискал глазами другую кружку и не нашел. Обтер большим пальцем края кружки Карделя и осторожно слил остатки кофе, стараясь оставить гущу на дне. Приятная горечь почти сразу перебила гнилостное послевкусие стокгольмских улиц.

Кардель глянул на него с упреком.

– Что ж вы не написали, куда именно поперлись? Я бы вас сменил.

– Жан Мишель… подумайте сами: какие у меня были шансы обнаружить вас в более или менее работоспособном состоянии? Почти никаких… я искренне удивлен…

– Вот именно – «почти». Вот вам и «почти». Ну что ж… рад оправдать ожидания. И что? Какова награда за ваши мытарства? Каковы, как у вас там говорят, дивиденды? Игра-то стоила свеч?

Кардель с явным удовольствием произносил слышанные от Сесила словечки.

Винге запрокинул голову и высосал из кружки последние капли.

– Да. Стоила. Игра, несомненно, стоила свеч. В доме есть люди. Служанка каждое утро отправляется с корзиной на рынок. Хлеб, зелень, окорок – хватит на несколько человек. Допущение, что Сетон живет в доме один со слугами, маловероятно. Скорее всего, не он, а его супруга, которую я ни разу так и не увидел. Свечи по вечерам зажигают только в одной комнате. Но вот еще любопытная деталь: каждое утро к дому подъезжает на повозке мужчина и оставляет целый ворох цветов.

– Уж не сам ли наш вечно ухмыляющийся дьявол?

– Каждое утро, все дни, пока я был на посту, одно и то же – охапки цветов. Нет, цветы привозит не он. Он появляется к полудню. В ландо. Проводит в доме час или два и уезжает. Одет, как на королевский прием. Ночи проводит где-то еще.

– И что вы думаете по этому поводу?

Эмиль не ответил. Поднял крышку кофейника, сунул туда кулак и что есть сил надавил, пытаясь выжать хоть немого бодрящего напитка. Вылил добычу в кружку и разочарованно поморщился – черная жижа едва покрыла дно.

– На Баггенсгатан поговаривают… якобы Сетон держит жену взаперти. Предлагаю: любой ценой проникнуть в дом и попытаться ее найти. Мы теряем время. Может, она проявит больше благосклонности, чем ее ухмыляющийся дьявол, как вы изволили выразиться.

Кардель раскачался на койке, встал и зарычал. Опять куда-то воткнулось сломанное ребро.

– Жан Мишель… а вы в состоянии?

Кардель глянул на него – если не с яростью, то с большой долей яда.

– Не кривляйтесь, Винге. Если есть куда идти, я иду. Единственный способ бороться с болью – не замечать.

Ну, то есть… стараться не замечать. Этой нехитрой премудрости я научился еще на войне. Будьте уверены, уроки были не дешевы… Отеки на физиономии рассосались, спасибо им, родимым. Даже побриться получилось. Предлагаю, кстати, и вам сделать то же самое. Нож направлен, вода в тазике, думаю, еще не остыла. На вас главная надежда. На что мы еще можем рассчитывать, кроме вашего неотразимого обаяния? А пойду я один, меня и на порог не пустят. Поглядят на рожу – и на засов.

9

Винге подивился, как быстро оправился тяжелый и с виду неуклюжий пальт. Первые пару кварталов он заметно прихрамывал, но постепенно кровь пробила дорогу в сдавленных отеками сосудах, и мускулы занялись тем, чем и должны заниматься: переносить могучее тело из одной точки пространства в другую. Прошло меньше часа, и они уже были у цели. Сдобренная охрой, намеренно небрежная штукатурка дома Тихо Сетона под лучами низкого осеннего солнца выглядела очень красиво. Кардель выплюнул табачную жвачку и нетерпеливо растер каблуком.

– И что? Уже как бы стало привычкой: каждый раз, как я стою с кем-то из братьев Винге перед домом… я имею в виду, не просто домом, а этаким… ничего хорошего не сулящим домом… дома, как известно, разные бывают. И как туда попасть? Предложение, знаете ли, всегда одно: постучать в дверь и сообщить о прибытии. Ничего другого нет. Или как?

– Вы правы, конечно. Но как подумаю, что мы там увидим… извините, дрожь пробирает.

Калитка не заперта. Они прошли по вымощенной розовым камнем дорожке. На стук долго никто не отвечал. Наконец послышался испуганный голос:

– Нам ничего не надо. Оставьте нас в покое.

Кардель поспешил упомянуть полицейское управление, но дверь открылась, только когда он наобум назвал имя всесильного Ульхольма, стокгольмского полицеймейстера. Открылась… можно и так сказать; скорее, приоткрылась. В щелку выглянула молодая женщина. Служанка, судя по мелькнувшему кружевному фартуку. Бледная, вид такой, будто увидела привидение.

– Нам надо по возможности поговорить с фру Сетон. – Как можно спокойнее и доброжелательнее произнес Винге.

Служанка вздохнула и глянула на него так, будто он велел ей достать луну с неба. По возможности…

– Госпожа не принимает.

Служанка хотела было захлопнуть дверь, но Кардель предусмотрительно вставил в щель ногу. Она не рассчитала силы, дверь вырвалась у нее рук и открылась настежь. Кардель втиснулся в холл.

– Бери-ка ты хорошенькие ножки в хорошенькие ручки и предупреди хозяйку: посетители ждут. Надо ей привести себя в порядок, пусть приводит, не надо – еще лучше. Подождем. Но недолго. В случае чего и сами найдем дорогу. Не заблудимся.

Она исчезла. На полу в холле лежит пыль таким слоем, что легко различить немногочисленные тропинки, протоптанные обитателями. Большая люстра, канделябры на стенах – но не зажжена ни одна свеча. В полумраке портреты на стенах и вдоль лестничных маршей выглядят, как навеки приклеенные к стене, изнемогающие от тоски серые призраки.

Ждать пришлось недолго – служанка вернулась и молча махнула рукой: следуйте за мной.

Винге и Кардель двинулись по довольно длинному коридору первого этажа. В конце коридор повернул, и они оказались в комнате, где уже были поставлены два стула – один подле другого. Обстановка очень красивая, на стенах штофные обои с повторяющимся рисунком: переплетение цветочных и лавровых венков. Портреты и пейзажи подвешены сутажным шнурком к потолочным багетам, а места крепления кокетливо прикрыты шелковыми розетками. Оба больших окна открыты – видимо, открыли только что, решили проветрить. Белые атласные гардины нетерпеливо колышутся от сквозняка; так хозяйка машет случайно забредшей в комнату собачонке: убирайся-ка отсюда поскорее! Повсюду букеты роз – в вазах, в жардиньерках, даже в медных горшках, которым место скорее в кухне, чем в парадных комнатах. У непривычного Карделя от одуряюще-сладкого запаха закружилась не очень еще крепкая голова. Но даже этот все перешибающий аромат не в силах был заглушить другой запах.

Запах тления. Будто где-то под половицами сдохла крыса.

Посредине комнаты стоит огромная кровать с задернутым полупрозрачным пологом, сквозь который только угадываются контуры лежащей в постели женщины. Кровать, несомненно, предназначена для двоих, но она занимает ее всю. Гора жира колеблется в такт хриплому, натужному дыханию.

– Фру Сетон?

Женщина за пологом неожиданно хихикнула.

– Вы спросили, нельзя ли… меня повидать. Меня ли? Вы уверены? Вам нужна именно я, а не мой муж?

Кардель оторопел. Он ожидал услышать что угодно. Окрик, ругательства, требование убраться – только не этот писклявый, почти младенческий голосок. Не может такая туша так разговаривать. Это было настолько противоестественно, что его зазнобило. Волосы на руках и загривке встали дыбом. Но не только тембр – женщина говорила с трудом, язык заплетался, фразы выстраивались неохотно. Мало того: каждое предложение сопровождалось странным скребущим звуком, будто водили ножом по стеклу.

– Вы… охотитесь за моим мужем?

– Да, мы охотимся за вашим мужем, – Винге ответил мгновенно, без тени сомнения.

– Долго же вы собирались. Я давно таких, как вы… нет, врать не буду. Ждала, да, но не таких…

Она замолчала и словно замерла. Винге показалось, что даже приподнявшиеся парусом атласные гардины застыли в незавершенном движении. Прошла чуть ли не вечность, прежде чем раздался звон колокольчика.

Почти мгновенно на пороге появилась все та же служанка.

– Да, госпожа?

– Милашка Густава… сделай одолжение… можешь подойти поближе?

Служанка сделала неизвестно кому адресованный книксен и подошла к постели.

– Скажи… ты давно за мной смотришь?

– Полгода, госпожа.

– Ты прекрасно справляешься… Все, все… молодец: и белье поменять, и пролежни, камфарное масло, не так ли… и все же… не думаю, что ты очень умна. Неужели тебе не хватило полугода? Неужели не догадалась, почему… как я…

Служанка не ответила ни да, ни нет. Заерзала, будто се кусали сразу тысячи блох.

– Ты его боишься до полусмерти, не так ли? Моего мужа?

Бедняжка уставилась в пол, сложила молитвенно руки и тихо заплакала.

– И правильно делаешь, что боишься. Тихо платит тебе куда больше, чем ты заслуживаешь… не за работу же! За преданность, вот за что он тебе платит. За преданность и, конечно, за молчание. Если бы эти… господа… – Кар делю показалось, что в голосе прозвучала усмешка. – Если бы господа не догадались… соврать, что они… что они из полиции, ты бы выполнила его приказ: никого и ни при каких условиях… ни под каким видом не пускать. Конечно, ты будешь… ты попробуешь вымолить прощение… но… короче, погляди на этих господ и заруби себе на носу. Если ты хоть словом обмолвишься мужу про их приход, моя… моя жизнь покажется тебе раем. Этакой, знаешь… вечеринкой в Королевском саду. Вот этот здоровенный… он же пальт, так и стоит в его бумагах… пальт. Он даже не чихнет, отволочет тебя в Прядильный дом, и если ты пока… если ты все еще девица, по пути он тебе поможет избавиться от этого бремени. И не он один. Учителей найдется – хоть отбавляй. Мордашка у тебя смазливая… а остальные девки в Прядильном доме? Да они в очередь выстроятся, пока ты не вылижешь у них у всех между ног… так и будешь лизать, до блеска, пока они не разбредутся по своим койкам враскоряку. Ты, надеюсь, поняла, о чем я, милашка Густава? Можешь не отвечать… кивни, если поняла… и, кстати, вытри мне подбородок.

Служанка быстро и мелко закивала, метнулась к постели. Вытерла хозяйке подбородок и убежала, оставляя мокрые следы – на паркете осталась небольшая лужа. Бедняжка описалась от ужаса. Запах мочи тут же затерялся в удушливом, почти похоронном аромате сотен роз.

– Что, господа? Шокированы? – Она издала несколько странных звуков, отдаленно напоминающих смех. – Не забывайте, кто я… я жена Тихо Сетона, и уж поверьте, достойна этого высокого звания.

За этими словами опять последовала секвенция похожих на смех необычных звуков, которые, впрочем, можно было истолковать и по-другому. То ли смех, то ли всхлипывания.

Кардель, пока служанка вытирала хозяйке подбородок, пробовал заглянуть за полог, но мало что увидел. А Винге, не двинувшись с места, прокашлялся и спросил:

– А где ваш муж, фру Сетон?

– Мой муж… а вы видели его физиономию? Моя работа… Любимый мой Тихо Сетон… о, до него не так-то просто добраться, но, уж извините за выражение, на кривую манду и хер винтом. Нашла хорошую бритву и ждала, ждала… долго ждала, пока случай не представился. А теперь-то… смех разбирает… он… ох, умру… заставляет Густаву стирать его носовые платки… десятками… шелковые, между прочим, стирать надо с умом… А как не стирать – течет и течет. И будет течь… он то и дело языком пробует – а вдруг уже не течет? Вдруг зажило? Будто вчера было… Течет, течет… как не течь. Вот и радость мне: никуда ему не денься, слизывает, будто только что порезался. Вкус во рту… он на всю жизнь. Тихо меня не жалеет, а мне-то его что жалеть? И я его не жалею… но притворяюсь, конечно. Все вроде идет, как и быть должно. Муж и жена… хотя для него-то, думаю, померла я давным-давно.

– Он же уезжал куда-то… и вернулся совсем недавно? – спросил Винге, пытаясь связать воедино лихорадочный лепет.

– Любимый мой Тихо вернулся еще в прошлом году… как я его ждала… последний раз-то он уже в капкане был, но ушел, ушел… скрылся. Думаю, куда подальше. За моря, за океаны. А потом вернулся… и надо же – шахматы! Пара хитрых ходов, и ничья! Со всеми своими супостатами: ход, другой – и ничья! А с детским приютом попал в любимцы к гофмаршалу… еще в какие любимцы! Гофмаршал с важной рожей принимает поздравления, а Тихо дергает за ниточки. Никто, даже бывшие его компаньоны, не решаются его пальцем тронуть. Ну, положим, не то чтобы уж совсем… Эвмениды! – Она опять хихикнула. – Выжидают, наверное… как и я. Делают вид, что он их ублажил… Жертву принес. Ох уж эти бедняжки… этот несчастный малыш Тре Русур и его пригожая девчушка… невестушка.

Ни Винге, ни Кардель не издали ни звука, но женщина за пологом угадала их удивление.

– Он, знаете ли, ничего от меня не скрывает. Сказать по правде – в душе он все тот же мальчишка, ждет, когда же мамочка его похвалит. А теперь-то… женой я ему быть не могу, теперь, значит, в роли мамаши я. Надо же перед кем-то душу излить… А что вам сказать… меня радуют его успехи. Не то чтобы… нет, нет, не подумайте… но все же почему бы с ним не покончить? Провидение – провидением, но почему бы ему и не поспособствовать? Провидению, я имею в виду? Вас же именно провидение сюда привело? Провидение, провидение… как я и думала.

Молчание прервал Кардель.

– Мать убитой девочки велела мне задать вам несколько вопросов… ее дочь убили. Она считает, что виновник – ваш муж. Он, собственно, и не скрывает, но прямых доказательств…

Женщина за пологом визгливо засмеялась.

– Удивительное совпадение! Мать убитой девочки… Я ведь, знаете ли, тоже дочь. И у меня тоже была мать. Представьте: и у меня была мать… Какое счастье, что не дожила! Всего какие-то шесть лет ждала я в этой постели и все думала: а слуги-то закона? Не месяц, не год – шесть лет! И где они? Пусть меня допросят! Пусть не как жертву, хотя бы как свидетеля… а ведь я-то и есть жертва! Но полицейское управление… вы вроде бы его представляете, или как? Я вам не верю! Полиция его боится… чересчур уж у него могущественные подельники. Так что вы, думаю, на свой страх и риск.

Они переглянулись и промолчали. Не стали настаивать. Ни Винге, ни Кардель не очень соображали, о чем она говори! но одно было ясно: эта женщина понимала происходящее куда лучше, чем они. Ее монолог был настолько пропитан желчью и злорадством, что Кардель вздрогнул.

Из-за полога вдруг послышались тихие всхлипывания, похожие на горький детский плач, и по рукам опять побежали мурашки. Так продолжалось несколько мгновений. Потом женщина взяла себя в руки.

– Простыни у меня – шелковые, самого тонкого свойства, тоньше из шелка и соткать невозможно. А кажется, лежу на кольях. Но есть и преимущества: я обрела Господа. Служанки читают мне Библию… нет-нет, не Новый завет, не Евангелия, не подумайте… страдания Сына человеческого по сравнению с моими – смешно. Дуновение ветра, не более того. Он, конечно, все простил… но знаете, почему? Потому что его муки были недолгими. Неужели я не променяла бы свою судьбу на несколько часов страданий на кресте? Нет, нет… истинный Бог– ветхозаветный, а не Сын человеческий. Тот, кто послал Великий Потоп. Показалось Ему, род человеческий мало Его почитает – и вот вам. Поплавайте, дети мои возлюбленные. Гот, кто передушил всех перворожденных в Египте. Гот, чьи услужливые медведицы задрали сорок два ребенка – те, видите ли, недостаточно почтительно отнеслись к пророку Елисею[42]42
  4 Цар. 2:24.


[Закрыть]! Даже позволили себе насмехаться… сорок два! Тот, кто настаивает: око за око и зуб за зуб… Вот такой Бог и нужен людям.

Слез в ее голосе уже не было. Наоборот, все тот же жутковатый смешок.

– Пролежни… сплошные пролежни… вы наверняка чувствуете запах. Хотя меня моют каждый день, меняют повязки, но вонь никуда не девается. Раны не заживают. Кожа стала тоньше шелка, малейшее прикосновение – и лопается. Но ничего… скоро моим страданиям придет конец… и если Бог решит, что мое место в аду, думаю, даже ад покажется мне Элизиумом по сравнению с этой спальней.

Наступила гнетущая тишина.

– Ты… – Внезапно нарушила молчание фру Сетон. – Гот, который здоровенный… можешь подойти к окну, чтобы тебя получше видеть?

Кардель, ни слова не говоря, встал и подошел к свету.

– В драке побывал… сам затеял?

Кардель кивнул. Фру Сетон долго отхаркивалась, потом старалась унять одышку

– Вы ищете справедливость… прямо смешно. Нет-нет, – Кардель хотел было отойти. – Стой, где стоял… Ты мне нравишься. Справедливость? В нашем-то мире? Справедливость… – произнесла она чуть ли не брезгливо. – Помяните мое слово: даже если вы поймаете Тихо с поличным, с десятком свидетелей и неопровержимыми уликами, зажмете в углу и добьетесь чистосердечного, собственноручно подписанного признания – ничего у вас не выйдет. Вас никто и слушать…

И замолчала. Винге почудилось что-то новое в ее молчании. Скорее всего, взвешивала «за» и «против». У Карделя внезапно появилось ощущение, будто она из-за полога все время разглядывает его изуродованную физиономию.

– В понедельник муж заходил ко мне… мы немного поговорили, и он вернулся развлекать гостя в соседней комнате. Перегородки здесь, как ни странно, довольно тонкие… а может, и не в перегородках дело. Все отмирает, а слух все острее… вроде бы за остальные органы чувств отдувается. Да… о чем я? А… так вот: Тихо беседовал с важным господином из… из того общества, где он и сам когда-то был не последним. Обсуждали, как превратить временное перемирие в постоянный мир. Что я услышала… они назначили встречу, и если вам удастся как-то узнать ее детали, могу уверить: это очень поможет вашему делу. Не знаю уж, по наивности или по глупости вы его затеяли. Знаете дворец Стенбока на Рыцарском острове? Они встречаются во флигеле… в том, где хирургия. Приходите загодя. Не удивляйтесь: они всегда выбирают для собраний странные места. Но, с другой стороны, устройство этого зала может сыграть вам на руку. Там можно найти местечко, где вас никто не заметит.