Текст книги "1794"

Автор книги: Никлас Натт-о-Даг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 32 страниц)

Часть третья. Кладбищенские огни

Сиротка я, одна в миру,

Зимой куда мне деться?

И если нынче я помру,

Ничье не дрогнет сердце.

Анна Мария Леннгрен, 1794

Весна 1794

1

Запоздалое приданое Юхана Кристофера Бликса, кисет с риксдалерами, что вручил ей когда-то пальт Микель Кардель, пришлось очень кстати. Когда-то ее звали Анна Стина Кнапп. Когда-то – да, так и звали. Но не теперь. Теперь она Ульрика Ловиса Бликс, и только представьте: эта неопытная молодая женщина, эта Ульрика Ловиса каждый рундстюкке использовала разумно и с пользой. Трактир «Мартышка» расцвел и стал популярен. Исчезли когда-то служившие столами гнилые бочки, вместо них появились положенные на козлы тщательно подогнанные, оструганные и сплоченные на шипах доски. Получились настоящие, как в дорогих трактирах, столы. И удобные лавки под которыми усталые гости могут вытянуть ноги. Каждый вечер, ровно в десять, с боем часов на башне, в зале появлялись соседские мальчишки и девчонки: мели и драили пол, мыли с мылом столы. В камине весело пылает огонь Чистота, уют – замечательно! Популярность трактир: росла с каждым днем. Когда она впервые рассказала о своих планах человеку, заменившему ей отца, Карлу Тулипану, которого все называли не иначе, как Тюльпан, тот рас плакался от гордости и вновь обретенной надежды. Этот маленький кабачок – все, чего он достиг десятилетиями тяжелого труда и страданий. Кабачок «Мартышка» был частью его самого, а он сам был частью кабачка «Мартышка». Ренессанс «Мартышки» был его собственным ренессансом. Оказывается, чтобы улыбнулась удача, достаточно обратить хаос в порядок. Что и сделала Анна Стина. Как часто мы об этом забываем…

И ведь он сопротивлялся поначалу! Привык экономить на всем. Кассы никогда не хватало. С большим трудом уговорила его Анна Стина купить новый жилет и рубаху – старые он носил годами, и они уже не соответствовали растущему реноме заведения. Новый жилет, новые башмаки. Тюльпан ворчал – дескать, еще сколько лег могли бы и старые послужить – по и без слов было видно, как он рад, как помолодел, как ему наверняка стыдно подгибаться в таких прекрасно сшитых синих панталонах. И ей даже удалось уговорить его выкинуть свой прокисший парик из овечьей шерсти, под которым он годами прятал лысину. Аккуратно подстригла упрямо сопротивляющиеся времени седые космы на висках. Поначалу Тулипану стеснялся. Ему казалось, что все его осуждают, дескать, что за франтовство на старости лет. Но постепенно понял – вовсе нет. Посетители смотрят на него не с осуждением, а с одобрением и завистью – вот, дескать, какой молодец, нашел в себе силы встряхнулся.

И она взялась за хозяйство. Сделала то, на что ее предшественники давно махнули рукой. Доски пола, которые никто не мыл и не скоблил, покрылись многослойной коркой въевшейся грязи. Отхожее место во дворе – бочка уже несколько месяцев переполнена, к тому же дырявая. Вначале нечем было заплатить золотарям, а потом они сами отказывались: предлагаемая плата никак не соответствовала объему и, главное, характеру груда. Тюльпан предложил дождаться зимы; тогда смерзшуюся массу можно вырубить и погрузить на тачку – зимой вонь почти незаметна. Но Анну Стину ничего не смущало – видывала и похуже. Полы отскоблили, отциклевали, прохудившуюся бочку опорожнили, выкинули и заказали бочарам новую, побольше.

Карл Тулипан, как правило, напивался вместе с гостями и по закрытии шел спать. Бухгалтерия, конечно, была в полном запустении. К тому же вечерняя выручка складывалась в незапертую шкатулку, неотразимую приманку для ловких пальчиков посетителей, считающих, что они заслужили скидку. Расходы тоже не учитывались, никто их не суммировал и не записывал. Анна Стина, робея, взялась и за это дело, и очень скоро обнаружила; робеть нечего. Принцип тот же самый. Ходишь ты с фруктовой корзиной в предместье Мария или держишь кабачок в Городе между мостами – неважно. Надо вычитать расходы из доходов. Если получается цифра со знаком минус, пора принимать меры. И самыми успешными мерами оказалось две: во-первых, надо запирать ларец с выручкой на ключ. А во-вторых, «Мартышка» должна закрываться точно в предписанное городскими властями время. Иначе жди полицейских: они начинают ежевечерний обход питейных заведений, и нарушивший запрет вынужден поить их даром – плата за молчание. Немалая, между прочим, статья расхода. Когда ненужные траты были сведены до минимума, начала размышлять – как увеличить выручку?

И это оказалось куда легче, чем она думала. По ее мнению – большая ошибка, что поголовно все хозяева кабаков мужики. Надо бы все питейные заведения передать в управление женщинам. Дураку ясно – чистый и уютный кабачок привлекает куда больше посетителей. Даже грязнули соображают, где лучше. Анна Стина, отчаянно торгуясь, покупала самые лучшие продукты, а самое главное – не прошло и несколько дней, как все в городе знали: самое лучшее пиво в «Мартышке». Там не так, как в других забегаловках. Когда в бочке показывается дно, не доливают воду, а выбивают пробку из новой. Посетителей становилось все больше и больше, и когда у дверей каждый день начала выстраиваться очередь, она решила: можно немного поднять цены. Во дворе появились куры, вдоль стен сделали навесы. Под одним из них устроили поросят, а остальные предоставляли беспризорникам в непогоду: и они исправно платили за гостеприимство. Не деньгами, конечно, но в городе уже знали: кошельки и карманные часы в «Мартышке» в безопасности, даже если выпил лишнего. Анна Стина и предположить не могла, что таких простых мер хватит для заметных перемен.

Вместе с Тюльпаном хорошо подготовились к зиме, даром что она так юна, а ему уже далеко за сорок. Позвали трубочиста, купили на Зерновой площади дров, рассчитали, чтобы хватило до весны. И когда начались холода, в «Мартышке» было тепло и уютно. А главное, в помещении не плыл сизый угарный дым, никто не кашлял, ни у кого не слезились глаза – трубочист поработал на совесть. Коптящие сальные свечи заменили восковыми.

И в скором времени куда-то исчезли завсегдатаи «Мартышки», бывшие собутыльники Тюльпана, кого он охотно поил в кредит. Появились настоящие, состоятельные и солидные постоянные гости.

А живот становился все больше. Она удивлялась, как меняется ее тело. Кожа на животе натянулась, как на барабане, она уже не видела собственных ног. Анна Стина точно не знала, когда ребенку захочется покинуть материнское лоно, но было совершенно ясно: скоро. Как-то она встала на колени, чтобы отдраить пятно, обнаружила, что уже елозит животом по полу, и замерла, прислушиваясь к таинственной жизни внутри. Ребенок толкается и брыкается, точно хочет поскорее поглядеть на мир, но в то же время не решается оставить теплое и надежное убежище. Она начала покачиваться при ходьбе под собственной тяжестью.

Но, кажется, Карл Тулипан ждет внука еще нетерпеливей, чем она. Он встает раньше Анны Стины и, когда она просыпается, уже сидит у ее постели с огарком свечи на коленях и тревожно вглядывается в ее лицо.

– Как ты сегодня? Не бежать ли за повитухой?

А иногда просит позволения прижать ухо к животу и расплывается в счастливой улыбке, слушая, как часто и весело бьется сердечко нерожденного младенца.

Анна Стина понимает, что Карл Тулипан не так прост, как хочет показаться. Наверняка понимает: она вовсе не его дочь. Что ж… и она понимает, что он не ее отец. Иногда так заговорщически на нее смотрит, будто намекает на их общую тайну, а иной раз даже делает осторожные замечания.

– Раньше, кажется, ты ложку в левой руке держала. Она улыбается в ответ и принимает удивленный вид.

– Подумать только! Сама не знаю, что на меня нашло.

И они весело смеются – ни ему, ни ей вовсе не хочется обсуждать их общую тайну. Она – его дочь, он выбрал ее сам, а он – ее отец, которого у нее никогда не было.

2

Анна Стина много раз повторяла Карлу Тулипану: береги силы. Не надрывайся. Тем более теперь, когда она уже не может крутиться целый день – время от времени должна отдыхать. Но тот упрямился. Возможно, пытался бороться таким способом с берущей за горло старостью, а может, хотел доказать, что и он еще на что-то годится. Сколько раз, счет уже потеряла, говорила она ему: не двигай тяжелые бочки в одиночку, попроси помочь! А он только ухмылялся, оправдывался, но и заметно собой гордился. Ничего-ничего, сила-то еще есть.

В тот день она, как всегда, задремала после обеда и проспала дольше обычного. Проснулась от внезапного беспокойства. Будто толкнул кто-то. Держась за стену, тяжело спустилась вниз.

– Отец?

Никто не ответил. В «Мартышке» пусто, еще несколько часов до открытия. Окно настежь – сохнут только что вымытые полы. Во дворе заливается черный дрозд – его почти соловьиные трели мечутся от стены к стене, играют в догонялки с собственным эхом. Соседская девочка вышла из курятника с полным подолом яиц.

– Ты отца не видела?

Девчушка покачала головой. Ждать. Только ждать – больше ничего не остается. Присела за стол – тревога не унималась. Это не похоже на Тюльпана. Он никогда не покидал «Мартышку» надолго; напротив, будто привязан к «Мартышке» каучуковой лентой: чем дальше уходит, тем сильнее его тянет назад.

– А где Нильс?

– Болеет, – горестно покачала головой девочка. – Лежит, не встает. Скоро получшает, думаю.

Анна Стина села на колоду и начала строгать лучину – авось время пойдет поживее. Из задумчивости се вывел стук в дверь.

Его принесли двое на наскоро сооруженных носилках – две оглобли и ремни.

– Куда тащить-то? – Вопрос прозвучал не то чтобы грубо, но довольно сурово.

Она молча показала на лестницу. Их многозначительные взгляды сомнений не оставляли: надо заплатить. Она поспешила к ларцу, но ее задержал оставшийся у дверей пожилой господин в шляпе.

– У колодца… воды набрал и обмяк. Узнали его, ясное дело… кто «Мартышку» не знает…

Ну, понятно теперь. Нильс, единственный работник, болен. Тюльпан решил не ждать, взял коромысло и пошел к колодцу на площади набрать воды. И, конечно, ноша оказалась для него слишком тяжела. Чему удивляться: старику уже почти пятьдесят.

Намочила тряпку и вытерла Карлу Тулипану лоб. В сознании, но ее не узнал. Или вообще ничего не видит: глаза плавают, ни на чем не останавливаясь. И лицо изменилось: угол рта справа съехал на подбородок, правая бровь почти закрыла глаз. Уж потом она обнаружила: парализована вся правая половина. Зато левая рука и нога подавали признаки жизни, и даже в избытке: дергались, как у перевернутого на бок жука. Он пытался что-то сказать, но ничего не получалось. Только мычал.

Послала соседскую девочку за доктором: тот довольно часто посещал их квартал. Медикус пообещал прийти, как только закончит с другим пациентом, и Анна Стина попросила девочку постоять у двери, высмотреть доктора и помочь протолкаться сквозь толпу уже осаждающих «Мартышку» посетителей – трактир должен был открыться еще полчаса назад.

Со временем доктор явился, в развевающейся черной накидке и с пузатой кожаной сумкой. Ему не понадобилось даже дотрагиваться до больного.

– У Тулипана удар, – со вздохом сказал он.

Она хотела что-то спросить, но даже рот не успела открыть. Доктор предостерегающе поднял руку: он слышал подобные вопросы сотни раз.

– Что тому причиной – ответа нет. Может, то, может, это. Сама жизнь. Возраст, лишения… Только ждать. Никакого лекарства наука пока не знает. Кое-кому становится лучше, другим – нет. Время – единственный врач и единственный судья. Как бы там ни было: Ловиса Ульрика может утешиться: с отцом ее удар все-таки случился в довольно почтенном возрасте. Многих апоплексия поражает раньше… – Он запнулся и немного подумал. – Раньше и фатальнее.

Она кивнула, хотя не поняла ни что такое апоплексия, ни что значит «фатальнее».

Прощаясь, он покосился на ее живот.

– Один уходит и уступает место другому. Так устроен мир. Фру Бликс следует подумать и нанять сиделку… да, что тут скажешь… Роковой исход возможен в любой момент.

Анна Стина подала ему шляпу и накидку – оказывается, сама того не заметив, все время прижимала их к груди.

– Обязательно. Обязательно кого-нибудь найму.

А живот ее даже и в таких непредвиденных обстоятельствах продолжал неумолимо расти – вот-вот лопнет. Нашла парня, хозяина полуразвалившейся, никем не посещаемой забегаловки неподалеку, и попросила помочь. И хотя знала, что тот изрядно подворовывает и в деле своем не особенно ловок, – все же лучше, чем бросить «Мартышку» на произвол судьбы. Каждое утро вглядывается в лицо Тулипана – не появилась ли в глазах знакомая лукавая искорка? Но нет – все тот же невидящий, плавающий взгляд. Самое тяжкое – неизвестность. Иной раз закрадывается сомнение: а там ли он, Тюльпан? Там ли, в беспомощном теле, отказавшемся ему служить? Или душа его уже витает над неуклюжей, бесхозной оболочкой как дымок от костра, дожидается, когда дотлеют последние угли и она сможет окончательно исчезнуть, упорхнуть в вечность? Поить Карла невозможно – при попытке пить из кружки тут же поперхивается. Анна Стина придумала мочить чистую тряпку в воде, тогда ему удается ее обсосать. Из еды только жидкая кашица. Похож на большого младенца. Она связала рукавами две рубахи и обернула ему бедра и промежность – постель надо держать в чистоте. Анна Стина не понимает, как Тюльпан отличает день от ночи, но, наверное, все же отличает: с наступлением темноты его охватывает беспокойство. И тогда она ложится рядом, с парализованной стороны. Заметила: если он чувствует чужое тепло, успокаивается и засыпает. Кормить и подмывать– вот и все, чем она пока еще может помочь; растущая в ней новая жизнь властно берет свое. Она устает так, что задремывает чуть не на ходу.

Прошло три недели – без всяких признаков улучшения. Но и хуже не стало. Шли дни, похожие один на другой, как две капли воды. В состоянии больного ничего не менялось. «Мартышка» постепенно приходила в упадок, возвращалась к привычному состоянию: грязная, неухоженная, малопосещаемая и убыточная забегаловка. Она из сил выбивалась, чтобы помешать угасанию, но ничего не получалось – для этого пришлось бы разорваться надвое.

И в один из этих бесконечных и мало чем отличающихся друг от друга дней, а именно в среду, все изменилось. Она еще лежала в кровати, которую велела поставить в комнате больного, и уже готовилась встать, преодолевая тяжелую ломоту в бедрах, как с лестницы донесся шум, и на пороге появилась высокая молодая женщина со сверкающими глазами.

– Вот, значит, ты какая… кукушонок.

Рядом с ней парень с большими усами. Он едва доставал ей до подбородка, но с широченными плечами, очень, даже гротескно крепкого телосложения. Из-за его спины выглядывали остальные. Среди них были знакомые лица, кое-кого она даже знала по именам – постоянные гости «Мартышки». Анна Стина, мало что соображая спросонья, с трудом перевернулась на бок и опустила ноги на пол.

– Кто вы такие? – Она совершенно растерялась.

Голос женщины звенел от гнева и возбуждения.

– И это спрашиваешь ты? Хочешь знать мое имя? Впрочем, не зря спрашиваешь. За ним-то, за именем, я и пришла. Ловиса Ульрика, единственная дочь Карла Тулипана.

Мужчина рядом с ней криво усмехнулся: очевидно, его насмешило выражение лица Анны Стины.

Она умоляюще посмотрела на пришедшую.

– Давай поговорим с глазу на глаз.

Настоящая Ловиса Ульрика глянула на нее удивленно, задумалась и кивнула своему парню. Тот растопырил руки, крякнул, вытеснил любопытных на лестницу, вышел сам и с демонстративным грохотом захлопнул за собой дверь.

– И о чем мне с тобой говорить?

– Мне скоро рожать. Прошу: позволь мне остаться. Как поднимусь после родов, встану и уйду. И больше ты меня не увидишь.

Ловиса Ульрика задумалась. И надо бы Анне Стине промолчать, но она не выдержала: слишком уж долго.

– Только об этом и прошу. Разве у тебя нет детей?

И эти слова решили судьбу Анны Стины. Надо, надо было промолчать. Лицо Ловисы Ульрики, до того выражавшее если не сомнения, то, по крайней мере, раздумье, словно окаменело.

– Мой ребенок умер. А у него была достойная мать, не шалава и воровка, как ты. У меня к тебе сострадания нет. Убирайся. Одежку, которая на тебе, забирай, но на все остальное даже не косись. Позову сосисок.

У выхода она наткнулась на одного из завсегдатаев «Мартышки». Из тех, кто был особенно близок с Карлом Тулипаном. Он смотрел на нее с осуждением.

– Пока старик был здоров и весел, я смотрел на этот фарс сквозь пальцы. Но теперь, когда он помирать собрался, – ну нет. Что же, разве правильно – чужая девица в наследницах? Что еще-то? Ясное дело – послать за настоящей дочкой.

Сверху донесся жалобный вой – бессловесная жалоба Карла Тулипана.

Ему не хватало привычного тепла.

3

Она медленно пробрела три квартала. Пришлось остановиться и прислониться к грубо оштукатуренному фасаду. Наклонилась – живот лег на бедра, единственный способ дать отдохнуть ноющей спине. Так далеко она не ходила давно, неделю или даже больше. А предстоит пройти еще немало. Пути назад нет.

Ее охватила паника. Не хватало воздуха, дышала все чаще и чаще. Все рухнуло в несколько секунд. Построенный ею панцирь безопасности и покоя, пусть и нелегкого, оказался яичной скорлупой, треснувшей от первого прикосновения. Глупой и бессмысленной иллюзией. Села на тротуар, обхватила живот руками и прижалась лбом к коленям – свила временное гнездо для бурлящей в ее чреве жизни. Тепло, дело идет к лету… хотя камни тротуара еще сохранили ночной холод. По телу поползли ледяные черви, словно напоминая, что ее ждет. У нес ничего нет – платье, блузка, рваная кофта и лента для волос. С таким багажом в Городе между мостами не состаришься. В городе, не прощающем ни малейшей слабости… нет, долго не протянуть. Появилось чувство, что она вообще исчезла. Ее нет. Кто она для случайного прохожего? Никто. Мешок с тряпьем, досадная помеха на узком тротуаре. Выругался и перешел на другую сторону.

Анна Стина попыталась выстроить стену, преграду для нахлынувшего отчаяния. Только не это. Оперлась обеими руками о холодные камни, с трудом поднялась и, с горечью осознавая свою неуклюжесть, побрела дальше на север. Вспомнила про родильный дом на Норрмальмской площади, но тут же отвергла эту мысль. Хотя там вроде даже имя называть не надо, приходи и рожай, но она же в розыске! Ее ищут! Она не раз видела пальтов, фланирующих на площади в ожидании: а вдруг добыча сама упадет им в руки. Так рисковать она не может.

Анна Стина шла до Кунгсхольмена больше часа, хоть и подгоняла себя как могла – не дай Бог, не успеет и ворота закроются. Дорогу она знала: мимо Монетного двора, через мост на остров Святого Духа, еще один мост на Норрмальм и налево. Остановилась передохнуть на мосту: вспененные весенним паводком воды Меларена яростно стремились воссоединиться с Балтийским морем. Дальше еще мост, на Кунгсхольмен, через залив Меларена. Залив этот в городе называют озером Клары, хотя это никакое не озеро. Фьорд. Здесь-то никакого бурления, вода тиха и светла, холодным ртутным блеском отражается в ней весеннее солнце. Уже далеко за полдень. Пока еще тепло, но весной погода коварна; зайдет солнце – и начнет холодать, а к ночи могут и заморозки ударить. Прохожие заняты своими делами…

И людям, и природе одинаково безразлична ее судьба.

Анна Стина резко вдохнула носом. В душе ее закипала едкая ярость против несправедливости жизни. Та самая ярость, которая несколько месяцев назад помогла ей выжить за серыми каменными стенами Прядильного дома.

Она подошла к лазарету Серафимов, который весь город называл попросту Серафеном. Вспомнила рассказы Кристофера Бликса – больница выглядела точно так, как он описывал: гордый герб на арке и роскошный столетний каштан, уже надевший весенний наряд. Кристофер много раз повторял этот рассказ – и Анна Стина прекрасно понимала, почему он постоянно к нему возвращался: за всю короткую жизнь юноши Серафен был, наверное, единственным местом, где он нашел сочувствие, понимание и помощь.

Она прошла через усыпанный гравием двор. Ее никто не остановил. Широко открыла входную дверь – иначе не пролезал огромный живот, – вошла в большой холл и остановилась. В холле сновали медицинские сестры, то и дело появлялись какие-то господа в сюртуках. На нее по-прежнему никто не обращал внимания. Наконец, одна из сестер в огромном накрахмаленном чепце остановилась, ободряюще подмигнула и посмотрела на нее выжидательно.

Анна Стина мысленно прочитала молитву – не дай Бог забыла фамилию.

– Профессор Хагстрём?

Сестра на секунду задумалась, покачала головой, поджала губы и строго сказала:

– Господин профессор уехал, вернется только к летнему празднику[33]33
  Имеется в виду день летнего солнцестояния, самый популярный, кроме Рождества, праздник в Скандинавии.


[Закрыть]. А молодой даме полагалось бы знать, что в ее состоянии не стоило бы бродить по городу. То тепло, то холодно, кругом миазмы. И еще сюда явилась… Где легче подхватить заразу, чем в госпитале!

Она произнесла эту поучительную фразу и хотела уже бежать дальше, но что-то ее остановило. Вероятно, заметила: лицо Анны Стины окаменело от отчаяния и безнадежности. И сердце се смягчилось.

– Ну-ну… подожди-ка тут. Никуда не уходи. Я же понимаю, по какому делу ты явилась.

И убежала. Анна Стина ждала. Она стояла неподвижно, как статуя, боясь малейшим движением нарушить хрупкий баланс между жизнью и смертью.

Сестра пришла вместе с молодым мужчиной. Он посмотрел на нее, вытер руки о поданную сестрой сомнительной чистоты салфетку и коротко кивнул.

– Будьте так любезны следовать за мной.

Они пошли по длинному коридору. Он открывал одну дверь за другой, ища свободную палату. И она нашлась, правда, в самом конце.

Жестом пригласил лечь на залитую вечерним абрикосовым светом кушетку у окна.

– Будьте любезны задрать блузку и кофту. Я должен вас пропальпиро… прощупать.

Доктор встал рядом с кушеткой на колени. Она подивилась, насколько мягки и осторожны его пальцы. Он внимательно смотрел на ее лицо, ловя гримасы боли. Потом приложил к животу нечто вроде небольшой воронки и прильнул ухом к другому ее концу. Послушал в нескольких местах, удовлетворенно кивнул и жестом разрешил ей одеться.

– Я прекрасно понимаю, почему вы пришли.

Анна Стина молчала. Что на это скажешь? И сестра поняла, и он понял. Кто не поймет…

– Вам повезло. Я как раз гот, кто может оказать вам помощь. Мало того, я охотно окажу вам помощь и даже денег за это не потребую. И еще раз повезло: у нас есть две койки для неимущих, и одна из них свободна.

Он сложил руки за спиной и посмотрел в окно. Начинало смеркаться.

– Учитывая ваш возраст… позвольте предположить: вы наверняка первородящая.

Анна Стина молча кивнула.

– Бедра у вас узковаты… и если верить результатам пальпации, они лежат в необычном положении. Не уверен, что роды пройдут благополучно. Ни для вас, ни для них.

– Они?

– У вас двойня, – удивился он. – Я был уверен, что вы знаете.

Нет, она не знала. Но догадывалась. Все время казалось, что в животе у нее бьется не одно сердце, а два, к тому же рук и ног многовато. И живот – она ни у кого не видела таких неправдоподобно огромных животов.

– В вашем случае мы можем сделать только одно. Прежде всего – ждать, и ждать терпеливо. Здесь, в Серафене, на нашей совести нет ни одной детской смерти. Необходимо дождаться предусмотренного природой хода событий. И только когда плод потребует естественного выхода, мы можем безопасным способом его удалить. Разделить специальными ножницами и удалить по частям. Щипцами.

Она онемела. Доктор, наверное, принял ее молчание за знак согласия.

– Хотите, покажу мои инструменты?