Текст книги "1794"

Автор книги: Никлас Натт-о-Даг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 32 страниц)

Часть четвертая. Минотавр

Скажите – стоит ли труда

Глядеть на этот свет?

Что ж… большинство ответит – да,

Я отвечаю – нет.

Взгляните: череп. Из него

Сооружен бокал.

Но разве скроет серебро

Процентщика оскал?

Карл Микаель Бельман, 1794

Осень 1794

1

Вечер только начинается, впереди долгая ночь. Последняя ночь в Городе между мостами. Во рту по-прежнему отвратительный привкус сказанных Карделю горьких и несправедливых слов.

Кто-то царапается в дверь.

Хедвиг.

– Ты оставил записку на нашем углу. Что за спешка?

Он не ответил. Отвернулся, молча подошел к койке и стал перебирать вещи, приготовленные для отправки в дорожный сундук. Не успел спрятать часы – сестра заметила. Он поднял их и раскачал наподобие маятника.

– Они у него все время были. У Жана Мишеля. Должно быть, выкупил сразу после смерти Сесила. Один Бог знает, чего ему это стоило. Думаю, до сих пор выплачивает все свое жалованье до последнего рундстюкке. Из месяца в месяц. Для него память о Сесиле важнее голода, – Эмиль постарался, чтобы в голосе не прозвучала обида. Или еще стыднее – зависть.

Бойкое латунное сердечко карманных часов исправно отсчитывало каждую секунду. Хедвиг долго рассматривала часы, словно хотела удостовериться, что все малейшие детали совпадают с оставшейся в памяти картинкой. Эмиль отвернулся.

– Хочешь, возьми. У тебя на них больше прав.

Он отстегнул цепочку от петли, положил часы па стол и опять занялся подготовкой к отъезду. Пожитки валялись в беспорядке на незастеленной постели. Пара рубашек, расческа с выломанными зубьями, немного хлеба, бутылка с колодезной водой, проездные документы. Бумаги Сесила, оставшиеся в его съемной комнате в Ладугорде. Кожаный чехол с отделениями для крошечных часовых отверток, пинцетов и щипчиков.

Эмиль спиной чувствовал обжигающий взгляд Хедвиг. Еще пару минут он пытался изобразить предотъездную озабоченность, но не выдержал: повернулся и сел на кровать. Положил руки на колени, опустил плечи и с отвратительной ясностью представил, насколько жалко выглядит в глазах сестры.

– Значит, уезжаешь… С чего бы такое решение, Эмиль? Что произошло?

Одно только промелькнувшее воспоминание – и сразу закружилась голова

Стало трудно дышать.

– Мне кажется… мне кажется, я его видел, Хедвиг. Сегодня утром. Подошел ко мне среди бела дня, чуть не посреди улицы. Я понимаю, галлюцинации, но… настолько явственно! Схожу с ума. Мне не надо было сюда приезжать.

– Назад, в студенческую клетушку… и что ты будешь там делать? Пытаться переждать жизнь? Опять начнешь пить?

– Уж лучше так, чем… Твои врачи в Ухеншернском госпитале ни шиша не понимают. Никакие лекарства не помогали. Они раздевали меня догола, сажали в темной комнате с дырой в потолке и лили на голову ледяную воду.

Старались выбрать момент, когда я меньше всего этого ожидал. По их мнению, таким способом можно вернуть человеку разум… лишить – да, но вернуть… вряд ли. Через пару недель я осознал: они меня держат как… как «интересный случай», – Эмиль постарался со всей доступной ему иронией закавычить эти слова. – Интересный случай… Приводили толпы студентов, и они наблюдали за мной через глазок в двери. Что мне оставалось? Побег… единственный шанс сохранить хотя бы остатки здравого смысла. Побег. А потом… потом ничего не помогало, кроме выпивки. Надеюсь, поможет опять. Цена немалая, но я готов заплатить любую, лишь бы не встречаться с Сесилом на улицах. Он говорил страшные вещи… но знаешь, что самое страшное? Самое страшное вот что: все что он сказал – правда. Каждое слово.

Эмиль смахнул слезу и тут же раздражился собственной неуместной чувствительностью. Он-то постановил казаться сухим и ироничным.

– Ты ошибаешься… – сказала Хедвиг после долгой паузы. – Ты путаешь нашего брата с чудовищем, рожденным в твоей собственной голове.

– Я не путаю… неужели ты думаешь, что я всерьез решил, будто и в самом деле вижу призрак Сесила? Чушь… Дело же не в этом… дело в том, что он прочитал мне именно ту лекцию, что прочитал бы Сесил, если бы был жив. Слово в слово.

– Ты несправедлив, Эмиль, – Хедвиг энергично тряхнула головой. – Обида… обида лишает тебя ясности мысли.

– Докажи.

Хедвиг, полуотвернувшись, помолчала.

– Твой побег… побег из скорбного дома… расскажи, наконец: как тебе удалось бежать?

– Украл ключ.

– У кого? И как?

– Не помню.

– Разве ты не нашел его на полу в своей палате? Вече-ром, когда уже гасили свет? И коридоры были пусты, как по заказу? И весь твой путь на Рыцарскую площадь? Ни фонарей, ни лунного света, который мог бы тебя выдать?

– На что ты намекаешь, Хедвиг?

– Я намекаю вот на что: твое везение было, мягко говоря, несколько преувеличенным. А может, кто-то организовал твой побег? Тот, кто понимал, что ты в своей дикой гордыне отвергнешь руку помощи, если узнаешь, от кого эта помощь пришла?

У Эмиля застучало в ушах и кровь бросилась в голову.

– Сесил? Ты хочешь сказать… бежать мне помог Сесил? Но как? Не может быть! Где он взял деньги, чтобы подкупить санитаров? Где…

Он развернул коричневый пакет с бумагами Сесила и начал лихорадочно их перебирать – и очень скоро нашел, что искал. Поводил пальцами по строчкам. Проверил еще раз, и в глазах потемнело.

– Я видел квитанцию и раньше, но никогда не обращал внимания на дату… он закладывал часы дважды… теперь я понимаю… первый раз он их заложил, чтобы выкупить меня из сумасшедшего дома…

– Ты был в жутком состоянии, Эмиль. Жил в каком-то своем мире. Тебя преследовали галлюцинации, ты разговаривал только с фантомами. Я и до сих пор не знаю: а вдруг лечение дало бы результат, если бы у тебя хватило терпения. Сесил посчитал по-иному, но у меня нет ни секунды сомнения. Руководило им то же чувство, что и мной: любовь. Братская любовь. Ты можешь ругать и презирать меня, как хочешь, но ему ты обязан многим. Ты в долгу, Эмиль, и по всем законам, божеским и человеческим, обязан этот долг заплатить.

Эмиль аккуратно положил квитанцию на место и закрыл лицо руками.

– Поздно…

На его плечо легла легкая рука.

– Ты так думаешь?

Когда он открыл глаза, ее уже не было. Он долго сидел и слушал бодрое тиканье карманных часов Сесила.

2

Дети заходятся в крике – а что он может сделать? Ничего. Ровным счетом ничего. Мама исчезла и оставила вместо себя какое-то страшилище, которого они никогда раньше не видели и даже представить не могли, что такое бывает. Кардель хватается по очереди то за деревянную лошадку, го за тряпичного кота, трясет, булькает что-то, что, по его мнению, должно их рассмешить – но все попытки тщетны. Верещат еще сильнее. Будто упрекают его в преуменьшении значения важнейшего в их жизни события – отсутствия матери!

Окончательно запаниковав, он даже попытался что-то станцевать, сделал несколько па. Но они продолжали плакать, а он то и дело оглядывался – не видит ли кто его за этим недостойным занятием. Ну ладно… она же сказала: устанут кричать и заснут. В конце концов. Наверное, да, заснут, но он-то при чем? Укутал, как мог, малышей и перешел на другую сторону окружающей костер низкой каменной изгороди.

Попытался отвлечься и думать о чем-то другом – какое там! Заткнул указательным пальцем ухо, прижал деревянный кулак к другому – не помогло. Довольно прохладно, но его заливает пот, рубашка прилипла к телу. Уж не жар ли у него? Очень неприятно. Не дай Бог притащить лихорадку из города. Нет… кажется, нет. Это из-за детей. Выругался вполголоса. Вернулся к орущим малышам, встал на колени. Представил себя на их месте и сказал – насколько смог, тихо и буднично:

– Заткнитесь-ка на минутку, я вам покажу, чего вы в жизни не видали.

Повертел вытянутыми руками у детишек перед носом. Потом просунул правую под куртку, потихоньку отстегнул ремни и потянулся левой, будто хотел поднять тряпичного кота. Деревянный протез выскользнул из рукава и глухо шлепнулся на траву. Кардель сделал вид, что ужасно удивился: горестно взмахнул руками и вытаращил глаза. Майя внезапно замолчала и уставилась на него… Будь перед ним взрослый, сказал бы – с подозрением. Ее братишка, который до этого верещал с зажмуренными глазенками, тоже замолчал и открыл глаза. Сообразил: что-то произошло. Стоит посмотреть. Кардель быстро подобрал протез и повторил номер. Потом еще раз, и еще, и еще. На пятый или шестой раз малыши решили подползти поближе. Майя посмотрела на свою ручонку, пошевелила пальчиками и отрицательно покачала головой – нет. Этого не может быть. Рука не должна так падать. А может, он сам додумал за нее это умозаключение. Хотя вряд ли – чересчур уж выразителен был жест. Она протянула ручку – и тут же выявилось замечательное свойство новой игрушки. Достаточно слегка ее толкнуть, и она забавно катится по утоптанной земле. Укатилась – ничего страшного. Можно подползти поближе и опять подтолкнуть эту выпадающую руку. Карделя поразило непоколебимое терпение, с каким детишки переползали с места на место и подталкивали спасительный деревянный обрубок.

Весело горит костер. Солнце клонится к закату. Кардель сидит в землянке, прислонившись спиной к глиняной стене. Дети, наигравшись с деревянной рукой, прониклись к нему доверием, и он неуклюже устроил их на коленях. Ужасно нервничал, как бы не сделать какое-то неловкое движение, не причинить боль, не напугать. Карл почти сразу нашел его мизинец, молча сунул в рот и поглядывал на сестру. Всем своим видом показывал: если раньше что-то и было не так, теперь все препятствия для нормальной жизни устранены. По сестра оказалась еще любопытнее, тем более что второго мизинца у Карделя не было. Маленькая ручонка гладила его рубцы, ассиметричные скулы. Майя неожиданно и очень музыкально засмеялась – ее рассмешил свернутый нос.

Скоро ночь вступит в свои права, сама природа укачает малышей в давно забытых взрослыми, но хорошо знакомых каждому ребенку объятиях. Дети пригрелись возле большого и теплого Карделя, но уснуть никак не могли. Наверняка им казалось странным: матери нет, а вместо нее какой-то огромный, чужой и непонятный дядька с рукой, которую можно катать по земле.

– Спеть вам, что ли? – буркнул он, стараясь говорить шепотом.

Прокашлялся и помедлил, вспоминая мелодию.

Я видел прекрасную розу, Белоснежную, свежую розу…

Его грубый, хриплый голос вовсе не подходит для колыбельной, к тому же он напрочь забыл слова старого романса. Но все равно – детишки перестали ерзать и внимательно слушали.

– Тогда будет вот что, – сказал он негромко, – тогда будет сказка. Только я их почти и не знаю, сказок. Те, что знал, забыл. Сказочка о призраке Индебету и одноруком пальте вряд ли подойдет… хотя сказка, скажу я вам, – всем сказкам сказка. Но… как бы это… не для невинных ушей.

Он прилег поудобнее, положил единственную руку так, чтобы она служила подушкой для маленьких головок, и поразился: дети устроились мгновенно и так ловко, словно им каждый день приходилось спать в объятиях однорукого пальта. Мальчонка в последний момент подцепил тряпичного кота.

Микель Кардель задумался. Ясное дело… слишком малы, не поймут, о чем сказка… но глаза таращат, будто и взаправду что-то соображают.

– Жил-был как-то прекрасный юный принц по имени Густав. Его отец был чужак, приехал из дальних стран, потому что старый король умер бездетным, и во всем королевстве не было головы, которой подошла бы корона. Все хотели, чтобы у них был король, но такой, у которого нет никакой власти. Поэтому и позвали короля из чужих краев. Новый король сидел на своем троне, ничего не делал, поплевывал по сторонам и знать не знал о народных бедах. Его приспешники вытворяли, что хотели. А его сын, молодой принц, видел, что кругом творится, видел все несправедливости, все беды, слышал, как народ плачет над своей горькой судьбой. И когда пришел его час взойти на трон, он призвал дворцовую стражу и велел принести ему присягу верности. Представляете? Ему, совсем еще юноше! Только ему и никому другому.

Солдаты они и есть солдаты – люди честные, храбрые и справедливые, а как же еще? Разве другим, не таким честным и храбрым, можно доверить такие красивые мундиры? И они поняли, что от молодого короля можно ждать только хорошего, что времена могут перемениться к лучшему. Они встали на колени и отсалютовали ему своими шпагами. Мало того: посадили принца в карсту и провезли по городу, чтобы все могли видеть его красивое, доброе и открытое лицо. И каждый, кто его видел, сразу понимал: возвращается надежда. Жить пока можно, а то уж и не надеялись. Празднества продолжались несколько дней, все пили за здоровье нового доброго короля. Молодой король нашел себе невесту – датскую принцессу, такую же прекрасную и добрую, как и он сам. Насмотреться не могли они друг на друга, вот что я вам скажу. Не могли насмотреться, и любовь их вскоре принесла плоды. Родился замечательный сын, и они так любили его… так любили! Сердце бы лопнуло, если бы другое было в запасе.

А когда враг начал угрожать границе, юный король Густав собрал большой и могущественный флот. Страну надо было защищать, чтобы его подданные могли продолжать жить в любви и достатке. Все же понимали: дело правое, и как один встали за своего короля. Ему удалось собрать под своим флагом большое войско. Недешево обошлась стране война, ох, недешево… но все храбро сражались за своего короля и восхищались его мужеством и решимостью. И враг ничего не мог поделать с войском молодого короля Густава. Он, хоть по природе и был мирным и добрым юношей, оказался расчетливым и храбрым полководцем. И победил, представьте себе. Он позаботился об искалеченных солдатах, о тех, кто не мог зарабатывать себе на жизнь, назначил им достойное содержание. Инвалидов войны приветствовали стоя, где бы они ни появились, их осыпали наградами и милостями, и они таяли от благодарности и умиления. – На этих словах Кардель вздохнул. – Война кончилась, королевство вновь процвело, и по случаю победы был назначен бал-маскарад…

В землянке уже совершенно темно, но свет бы только помешал: дети мирно посапывали у него на руке.

– Ну ладно… – сказал он. – Тут и сказочке конец.

Усмехнулся и мгновенно заснул. Известно: нет ничего заразительнее детского сна. Устоять невозможно – тут же засыпаешь и сам.

3

Сознание неторопливо всплыло из омута сновидений, и Карделя прошиб холодный пот: дети исчезли. Он растерянно заморгал, но тут же отлегло: Анна Стина вернулась. Кормит грудью близняшек. Он поспешил отвернуться: все-таки зрелище не для постороннего мужчины. Спал он хоть и крепко, но лежал неудобно. С трудом встал, преодолевая ломоту затекшего тела и, не глядя на кормящую мать, вылез из землянки.

Когда она подошла, ему уже удалось кое-как разжечь костер; отсыревший за ночь хворост никак не хотел разгораться. Поначалу робкие и капризные языки пламени принялись за работу: ночная влага с недовольным шипением покидала заготовленные с вечера дрова.

– Спасибо, – тихо сказала Анна Стина.

На свету он разглядел ее получше. Бледная, уставшая. Одежда порвана и испачкана.

Он коротко кивнул – дескать, ничего, не стоит благодарности, и смутился.

– Схожу-ка воды наберу.

Анна Стина объяснила, где и как брать воду, а когда он вернулся с мокрыми ногами и полным чайником, она уже успела вымыться из оловянной мисочки с замоченными березовыми листьями и еловой хвоей. Несколько пухлых оранжевых шляпок уже скворчали на сковороде. Кардель никогда раньше не ел грибов.

– А не отравимся?

Анна Стина улыбнулась – ничего страшного. Если она не боится, ему и вовсе ни к чему. Пожал плечами и поел.

Не так уж плохо, посолить бы только.

Деревья уже примерили осенний наряд. Ярко-желтые березы щедро поделились с соседями, на темной торжественной хвое елей их сухие листочки выглядят, как россыпь золотых монет.

Анна Стина мерзнет, хотя и старается скрыть – ее то и дело начинает бить дрожь. Поворачивается к костру то одним боком, то другим.

Глаза странные: безжизненные и пустые. Наверняка что-то произошло. Может, просто не выспалась. Но вряд ли. Что-то похуже.

– Не хочешь рассказать, где была?

Она молча покачала головой – нет, не хочу.

– А дело твое? Ты говорила – важное дело…

Она отвернулась.

– Забудь, – поспешил он сгладить неловкость. – Я и сам вижу. Что у меня, глаз, что ли, нет? Руки нет, это да, а глаза есть пока.

Анна Стина по-прежнему молчала. В землянке возятся дети – новая игрушка пришлась им по вкусу. Отсюда видно, как они катают деревянный протез по земляному полу и смеются тем замечательным, музыкально булькающим детским смехом, от которого у каждого делается тепло на душе. Игра с деревянной рукой, похоже, может продолжаться бесконечно.

– Я-то чем могу помочь? Попроси только… я же тут… вот он – я.

Она не ответила, а может, и не слышала вопрос. Сидела молча, не сводя взгляд с входа в землянку. Кардель встал, вымыл остатком воды кружку и хотел поставить на место, но мокрая кружка выскользнула. И произошло то, что происходило уже тысячу раз: он дернулся, чтобы поймать кружку рукой, которой у него не было. Несуществующей рукой поймать ничего нельзя; обрубок прочертил в воздухе нелепую, незаконченную фигуру, и кружка грохнулась на землю.

Кардель суетливо бросился собирать осколки и тут же порезался, хотя и не заметил: онемевшая от ледяной воды рука не почувствовала боли. Анна Стина увидела кровь, вскрикнула – и оба поразились сходству этой сцены с их первой встречей. Так же близко друг от друга стояли они тогда, и оба держались за нож: она за рукоятку, чтобы убить, он – за лезвие, чтобы не быть убитым. По лезвию стекала кровь. Кардель встретился глазами с Анной Стиной и попытался отвести взгляд – но не смог. Его словно кто-то подтолкнул, и он подвинулся к ней поближе. Она отшатнулась и, чтобы не потерять равновесие, оперлась рукой – ладонь угодила в неостывшие угли за спиной. Ес искаженное болью лицо стало для Карделя утешением – уж лучше, чем мелькнувшая гримаса отвращения. Она вскрикнула и отползла на четвереньках подальше.

Оба замерли. Нянчили поврежденные ладони и ждали, пока пройдет неприятный осадок.

По осадок не проходил.

Кардель тяжело встал и перешел на другую сторону костра. Так ей будет спокойнее. Попытался найти слова извинения, проклиная себя за глупость. Ничего не придумал, натянул шляпу на брови и, обращаясь больше к костру, пробормотал:

– Ну что ж… пойду я. Ты знаешь, как меня найти. Даже не сомневайся.

Повернулся к землянке и помахал близнецам окровавленной рукой.

– И вы, сорванцы… слушайтесь маму и не бузите. И друг друга не дубасьте, если что…

Хотел пошутить, но вышло вяло и неуклюже. Исподлобья глянул на Анну Стину с тяжелым предчувствием: в последний раз. Как же он не удержался… теперь она решит, что помогает он ей только в расчете на ее благосклонность. И, конечно, вряд ли захочет опять просить… достаточно глянуть: голова вжата в плечи, вся съежилась… и не из-за холода, а из-за него. Теперь она его боится. Глаза, как у загнанной дичи.

Кардель поплелся в город. Прошел мимо что-то крикнувшего, но на том и успокоившегося таможенника, обогнул шлагбаум и, наклоняясь навстречу усилившемуся ветру, побрел по улицам Норрмальма, пока на горизонте не замаячил шпиль Немецкой церкви в Городе между мостами.

У Болота остановился. Огляделся и выбрал самую жалкую забегаловку. Щели в деревянных стенах в палец, внутри так же ветрено, как и снаружи. Никакой вывески – и так все ясно. Дверь, болтающаяся на сломанной петле, и толпа бродяг, вываливающихся навстречу в залитых какой-то дрянью рубахах и куртках.

Кардель глотнул и поморщился.

– В твоей бурде больше пены, чем в озере… да и вкус такой же, если не хуже. Моча.

Он пьет кварту за квартой, даже не ждет слугу – сам идет к стойке, как только появляется дно кружки. Отвычка, конечно, сказывается, но после третьей кружки он все же попадает в когда-то привычный ритм. Опьянение проходит стадию за стадией, пока не превращается в бурлящий хаос, и уже невозможно отличить шум в забегаловке от оглушительного шума в голове.

Вряд ли смогу пройти по досточке, мысленно ухмыльнулся Кардель, и тут же застонал от стыда: вспомнил прощальный взгляд Анны Стины. Как раскаленный утюг приложили, и со временем не проходит, а жжется все сильнее. Мужчина… кто это такой, если посмотреть ее глазами? Мускулистое пьяное чудовище, машина для насилия. Он как раз из той породы, из тех сволочей, что веками делали всё, чтобы мудрость была усвоена: ничего хорошего от мужиков ждать не приходится. Как ей еще глядеть? И изменить ничего нельзя, будь он хоть ангелом небесным…

Кардель сидит за своим столиком и дожидается появления шпаны из пригорода после ни шатко ни валко отработанного дня. Прячет левую руку за спину, выбирает самого наглого горлопана и подходит вплотную, вот-вот искра проскочит между носами.

– Какого хрена ты на меня уставился?

Безупречный, годами проверенный повод для драки.

Выходят во двор, и через несколько секунд обмен любезностями уже не прекратить. И с миром не разойтись: они окружены плотным кольцом зевак. Как же – бесплатное развлечение!

Первый удар пришелся в лоб. Бровь рассечена, лопнула, как созревший нарыв. Кардель засмеялся:

– А побольше веера не нашлось?

Другой удар – в скулу.

– Да… такой поцелуйчик можно получить и на Баггенсгатан, только там платить надо.

Еще удар по скуле, потом – в ухо. По шее заструилась липкая кровь.

– Вот-вот, уже получше… точно такую оплеуху я получил от твоей бляди-мамаши… обиделась, что недоёб. А у кого на нее встанет?

Разбитые губы уже не в состоянии произносить оскорбления отчетливо, так, чтобы слышала жаждущая потехи публика.

Его здесь никто не знает, да и не надо – и так понятно. Содержание недвусмысленно. Заключают пари – это же наверняка кто-то из бойцов притворяется новичком, вроде бы совсем ни на что не годен. Ставки растут, но, кто знает, ставят именно на него. Притворяется, притворяется, а потом как врежет!

Но здесь-то, оказывается, другое дело. Не сразу, но постепенно до всех доходит, что смотреть-то не на что – какой интерес, если в драке только один участник, а второй позволяет себя лупить, да еще и однорукий, да еще и бормочет что-то. Пари признаются недействительными: таковы неписанные правила уличных боев. Толпа понемногу расходится, недовольно что-то бормоча, и в наступившей тишине слышны только чмокающие звуки кулачных ударов. Многие все же оборачиваются: все ж интересно, сколько этот недотепа может выдержать? У другого давно бы колени подогнулись.

Наконец, устали и его противники, и когда перед Карделем перестали мелькать кулаки, все увидели: на изуродованном, окровавленном лице его застыло брезгливое, презрительное выражение. Наступила тишина – люди словно увидели привидение.

Кардель не сразу осознал, что все давно ушли, в том числе и те, кто его избивал. Он стоял один в остывающей луже крови. Медленно и неуклюже поднял культю и ударил в воздух, словно посылая привет деревянному протезу, с которым так забавно играли и, наверное, до сих пор играют дети.