Текст книги "1794"

Автор книги: Никлас Натт-о-Даг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц)

17

В холодном бледном небе парят сотни чаек. Выискивают шанс спикировать на площадь и выхватить рыбу с лотка зазевавшейся торговки. Пугливо взмывают в небо и тут же затевают драку или сварливо переругиваются из-за добычи. Торговки уставили каменный мостик и площадь бочками с судаком и щукой. На ногах толстые соломенные лапти – лучшая защита от холода. Топчутся в ожидании конца службы в церкви на Рыцарском острове. Вряд ли найдется хоть одна, у которой не подпилен противовес на безмене. У кого побольше, у кого поменьше, в зависимости от смелости и нахальства: лучший способ положить в карман несколько лишних рундстюкке.

Винге перешел мост, прошел мимо серых склепов погоста и занял место с таким расчетом, чтобы видеть врата. Он не одинок – попрошайки всех видов заняли свои места еще раньше: им надо было проскользнуть через мост, пока сосиски еще не заняли свои будки. Расчет простой: размягченные словом Божьим прихожане проявят большую, чем обычно, щедрость. В ожидании публики нищие прихорашиваются: стараются придать одежде вид, выражающий ту крайнюю степень нищеты, которая не может не тронуть сердце благодетеля. Ждать недолго: на башне простонал последний возглас колокола, подтвердивший, что кротость прихожан и желание сделать что-то богоугодное достигли апогея, и люди, стараясь не толкаться, повалили из церкви.

Винге вытянул шею и встал на цыпочки, стараясь сделаться повыше. Во-первых, так лучше видно, а во-вторых лучше виден он сам. Перед вратами церкви нет никакой паперти, никаких ступенек: дверь на уровне булыжника и это дает ему преимущество: видно каждого выходящего. Но, как он ни старался, та, кого он ждал, заметила его первой: едва появилась, впилась в него глазами. Может быть она тоже его ждала? На первый взгляд одна. Без спутников. Не надо придумывать никаких извинений. Тем не менее не двинулась к нему сразу; отошла в сторонку и ждала, пока рассосется толпа. Видно, не хотела толкаться. Посчитала ниже своего достоинства.

Одета скромно; платье неброских тонов, черная шаль на плечах, хотя многие дамы вырядились в яркое – не столько из тщеславия, сколько из желания показать, что их общественное положение дает им право нарушать новые предписания Ройтерхольма. Кивнула, и они молча пошли по Рыцарской. Перед «Мальменом», куда он хотел ее пригласить, выстроилась длинная очередь желающих поправить здоровье чем-то более существенным, чем вин для причастия.

В аркаде под колоннами Эмиль Винге заметил каменную скамью. Они присели, и тут же ветер с северо-восток принес запах королевских конюшен у Нового моста.

– Я ищу тебя не по своим делам, – сухо сказал он. – Мне от тебя ничего не надо.

Ни слова в ответ – только вопросительный взгляд.

– Один человек, которого наш покойный брат очень ценил, обратился ко мне за помощью. Его зовут Жан Мишель Кардель. Он и в самом деле очень порядочный человек, хотя по виду не скажешь. Из тех, кого война уже прожевала. Хотела было проглотить, но раздумала. Выплюнула… правда, с одной рукой. Но он не озлобился… повторяю еще раз: добрый, порядочный человек. И прошу тебя помочь, потому что он заслужил куда больше, чем я могу ему дать.

– Можешь рассказать по порядку?

Она долго слушала, не прерывая. Когда он закончил, отсыпала из изящной табакерки понюшку табака и с видимым наслаждением втянула в ноздрю.

Музыкально чихнула в носовой платок и спросила:

– Ну что ж, любимый брат… я вижу две возможности. Может случиться, что Эрик Тре Русур сам кузнец своего… своего несчастья. Но причине, которую мы никогда не узнаем, убил невесту, тут же раскаялся и попросил других помочь ему понести заслуженное, как он считает, наказание.

– А вторая? Вторая возможность?

– Заговор. Само собой, заговор.

– И каким способом я могу исключить эту вторую возможность? Исключить заговор?

Она встала и принялась ходить вдоль скамьи. Дойдет до края, повернет – и назад. Руки за спиной – точно как в детстве, когда поддавалась на его упрашивания и диктовала ответы на заданные отцом арифметические задачи.

– Знаешь, что в первую очередь приходит в голову? – спросила она задумчиво. – Деньги… Мне кажется, ты упустил из виду: юноша – единственный наследник Тре Русур. Кто теперь распоряжается поместьем, когда он недееспособен? Гот, кому больше всех выгодна трагедия, чаще всего и есть ее автор.

– И с чего начать?

– Управляющий. Этот… как ты его назвал… Свеннинг. Вряд ли есть причины подозревать его в каком-то злом умысле… но узнать, от кого он получает деньги… это же очевидно. Ты сказал, подпись владельца на контракте выглядела странно, не так ли?

– Почти клякса.

– И никаких других? Никто больше не подписал?

Эмиль покачал головой и удостоился кривой улыбки Хедвиг.

– Думаю, и сам сообразил. Что это означает? Это означает вот что: документ подписан без свидетелей, иначе стояли бы их подписи тоже. Потяните за эту ниточку и посмотрите, кто задергается. И если даже такой ход ничего не даст, только тогда вы имеете полное право сдаться. Сегодня же напиши управляющему… – Сестра запнулась.

– Свеннингу.

– Свеннингу. И попроси ответить как можно быстрее.

Несколько минут они обсуждали, как написать: содержание, формулировки, тон. И только когда письмо Свеннингу уже было обсуждено до деталей, Хедвиг прекратила свои колебательные движения вдоль скамьи и остановилась.

– Эмиль… эта история и в самом деле так для тебя важна?

– Да. Важна.

– Я понимаю… большой соблазн – стать вторым Сесилом. И у тебя, конечно, свои причины довести это дело до конца. Но это не значит, что ты должен быть чересчур доверчив.

– Что ты имеешь в виду?

– Этот Кардель… – Она сменила позу, точно готовилась к предстоящей филиппике. – Ты сказал, война его выплюнула, лишила всего: руки, возможностей нормальной жизни. А Сесил вернул ему достоинство и уверенность в себе… на время, по крайней мере. И вот Сесил умирает, а он находит тебя.

– Не он меня, а я его…

– Неважно. Он тебя, ты его… главное, вы с Сесилом очень похожи, и я решусь предположить, что Кардель увидел в тебе возможность вновь пережить это чувство. Чувство нужности. – Она задумалась на секунду, словно оценивала точность определения, и уверенно, с нажимом повторила: – Вот именно: нужности. Востребованности. Но помни: его лояльность Сесилу необязательно распространяется и на тебя. Он лоялен, даже не просто лоялен, он предан – но не тебе, а призраку. Человеку, ушедшему в мир иной. Человеку, которого с нами уже нет. Здесь-то и таится опасность. Кардель действует по велению сердца, а что значит – по велению сердца?

Это значит – капризно и непредсказуемо. Так что будь начеку.

Она села рядом, секунду подумала и придвинулась совсем близко.

– Ты собираешься рассказать ему про нашу встречу? Поделиться? Признаться, что помощь исходит не только от тебя?

Он открыл было рот, но не успел сказать ни слова.

– Я у тебя в долгу, Эмиль. В таком долгу, что вряд ли смогу когда-нибудь выплатить. И если тебе важна его благодарность… если тебе важно, чтобы он видел в тебе Сесила, не рассказывай про меня.

Эмиль опять хотел возразить, но ему помешала внезапно вспыхнувшая детская радость: как замечательно говорить с кем-то, кто знает тебя так же, а может, и лучше, чем ты сам! От кого у тебя нет секретов, а главное – нет причин что-либо утаивать.

Хедвиг отодвинулась и поднялась со скамьи. Отряхнула, поправила платье, отошла к воде и довольно долго смотрела на свинцовую воду Меларена, словно вспоминая что-то.

– Эмиль… – Она обернулась и опять подошла поближе. – Твоя болезнь… как ты ее заметил?

– Я видел вещи, которых не было.

– Как это?

– Помню… утром проснулся от ощущения, что за мной кто-то наблюдает. У постели сидит отец, лицо совершенно серое. На коленях – пачка бумаг… все, что посылали профессора. Упреки, увещевания, попытки пристыдить, угрозы, жалобы. Отец был в ярости. Мне показалось – будь у него побольше сил, я получил бы такую взбучку, что запомнил бы на всю жизнь. «Что ты можешь сказать в свое оправдание? – Даже не кричал, а визжал он. – После всех усилий… как ты смел пустить псу под хвост все старания, которые я приложил, чтобы подготовить тебя к университету?»

Хедвиг невольно улыбнулась – настолько похоже Эмиль изобразил отцовские интонации.

– Через слово ставил мне в пример Сесила – смотри, негодяй! Значит, дело не в воспитании, которое ты получил дома, смотри, какие великолепные плоды оно, это воспитание, принесло! Посмотри на своего брата… И что мне было ему возразить? Я натянул на голову одеяло, чтобы он не видел моих слез. Так и лежал, пока он не утомился и не ушел…

– Ну и что?

– Что? Как – что? Прошло не меньше часа, прежде чем я вспомнил: отец уже несколько недель как мертв… Хоть я и не успел приехать на похороны…

Эмиль замолчал. Она тоже довольно долго не произнесла ни слова. Изучала серые камни брусчатки.

– А дальше? Что было дальше?

Эмиль горько засмеялся.

– Ты, наверное, решишь, что я тебя разыгрываю, дорогая сестрица, твое право… Но мое право досказать. Можешь смеяться – я иду на этот риск, смейся. Сесил когда-то подарил мне на день рождения книгу. Мне исполнилось семь лет… или, может, восемь. Представь себе – Плутарх.

В семь лет! История, как Тезей входит в построенный Дедалом лабиринт и встречает Минотавра. Сказка… Сесил и воспринимал ее как сказку. А может, как шутку… скорее всего, хотел посмеяться над отцовской страстью к игре в лабиринт. Господи, не понимал он, что ли: я был слишком мал, чтобы оценить эту… шутку! Сосчитать трудно, сколько раз я вскакивал, мокрый от пота… чуть не каждую ночь мне мерещился Минотавр, эта жуткая бычья голова на неправдоподобно огромном человеческом теле… ты же помнишь рисунок. Безжалостный людоед. И вскоре после мистической встречи с покойным отцом мне стал чуть не каждую ночь мерещиться этот Минотавр. Я слышал его тяжелые шаги за стеной, за тонкой стеной… что ж – стена; она вполне могла оказаться одной из бесчисленных перегородок лабиринта в Кноссе. И каждый раз шаги казались ближе, чем накануне…

– Эмиль… ты же не веришь в сказки?

– Днем – нет. Не верю. Днем я понимаю… даже почти уверен… моя так называемая болезнь – инквизиторская игра сознания, подсовывающая самые жуткие и самые неистребимые детские страхи, безошибочно выбирающая самые кошмарные картины. Подумай сама! Я слышал шаги чудовища по ночам, шаги, от которых тряслась земля. Уже потом, повзрослев, уговаривал себя: ничего страшного, ты слышишь собственный пульс, вот и вся загадка… Куда там… Тяжелые шаги за стеной, и помощи ждать неоткуда. Верю ли я в сказки? Конечно нет, но в эти ночные часы…

– Ты и сейчас…

– Да… Иногда, – поспешил он добавить и тут же сообразил: сестра очень умна и проницательна. Наверняка поняла – соврал.

На самом деле – каждую ночь. Каждую ночь он слышит эти шаги. Иногда сильнее, иногда слабее – но каждую, каждую проклятую ночь.

Конечно – разве она, с ее-то деликатностью, даст понять, что его раскусила?

– Мания… так определил доктор. Галлюцинации, которые со временем могут становиться все навязчивей и навязчивей. Сказал – бывает не так редко. Он якобы уже сталкивался с подобными случаями. Неспособность отличить фантазии от реальности. Да… не просто мания, сказал он. Паранойя. Мания преследования. Может проявляться очень по-разному, трудно вывести убедительные закономерности. Но что важно: он, дескать, ни разу не сталкивался со случаями выздоровления. Утешил, называется… После сумасшедшего дома, куда… ты лучше меня знаешь, как я туда попал… после сумасшедшего дома я понял: облегчение приносит только вино.

Эмиль произнес последние слова с закрытыми глазами и внезапно почувствовал тепло на своем плече… удивительно, успел он подумать, на дворе холодно, а рука теплая… и попытался вспомнить: когда она в последний раз до него дотрагивалась? И голос… мягкий, ласковый, как в детстве, когда она его убаюкивала.

– Если понадобится мой совет, прилепи записку на фонарь на углу Большой Западной и Скорняжного переулка… там три фонаря, прилепи на тот, что ближе к Большой церкви. Я гам прохожу каждый полдень.

Сняла руку с плеча и ласково потрепала по щеке.

– Если ты помнишь, Тезей победил Минотавра. А что помогло ему выбраться из лабиринта? Правильно. Нить Ариадны. Тебе, наверное, тоже стоит посмотреть своим фобиям прямо в глаза. Может, и избавишься.

– Вот оно что… тогда позволь спросить: кто из нас верит сказкам?

18

Кардель продолжал поиски до самого вечера. Несколько раз казалось – нашел, видит. В тех самых переулках, где видел ее и раньше. Тогда он смотрел, затаившись, как она спешит на базар или с базара. А сейчас… раз за разом бросался вдогонку девушке-служанке с большой корзиной, с такими же, как у Анны Стины, прямыми прядями волос под платком. Догонял, хватал за плечо и поворачивал к себе с несоразмерной, до смерти пугавшей несчастную силой. И бормотал бессвязные извинения. Она была и там, и тут… но то была не она.

Приближается ночь. Уже зажгли фонари. Запах горящего рапсового масла силен и неприятен. Жители шутят: света от фонарей мало, зато можно найти дорогу по вони: от одного фонаря к другому.

Впрочем, в Городе между мостами Карделю не нужен ни свет, ни запах. Он знает назубок каждый переулочек, каждый проходной двор, может пройти весь остров с закрытыми глазами и ни разу не заплутать. За каждой дверью – пьяные выкрики. Не успеваешь приоткрыть дверь очередного кабака, на тебя с руганью набрасываются посетители – закрой, мать твою, дверь, тут и так зуб на зуб не попадает.

Над ним смеются.

– Ты ведь только что искал какого-то пришившего жену юнца, или как? Теперь за ночной бабочкой охотишься. А завтра кто на очереди?

И даже те, кого он весьма убедительно заставляет раскаяться в своих шуточках, не могут дать внятного ответа.

Иногда он просыпается затемно. Еще не дунул стражник в свою поганую дудку, еще не выбил долгую барабанную дробь – хватит спать, пора на работу. Обычно он поворачивается на другой бок и засыпает, но не сегодня. Сегодня встал, встряхнулся – и начал приготовления. Направил нож, проведя несколько раз туда-сюда но кожаной подметке, и приступил к бритью – тяжелая работа, которую он выполнял редко, неохотно и почти никогда тщательно. Подбородок и щеки изрыты буграми и вмятинами, борода растет, как ей вздумается. Надо каждый раз долго искать угол атаки, чтобы добраться до очередного островка отросшей щетины. Никогда не угадаешь, как вести нож – сверху вниз, снизу вверх, спереди назад или, наоборот, сзади наперед? И главное, всегда по-разному. Начинаешь бриться – а ведь в тот раз волосы в этом месте росли по-другому… или только кажется? Опять надо примеряться. Вода ледяная, мыло почти не пенится, и нож, само собой, мог бы быть поострее – но он, сжав зубы и борясь с нетерпением, доводит дело до конца. Исцарапанные тупым ножом щеки горят, но кожа совершенно гладкая, если не считать бесчисленных шрамов. Потом, кряхтя, выволок из-под койки сундучок и достал предметы обмундирования: гетры, лосины и даже подвески. Почистил щеткой камзол, обратив в бегство вечных обитателей – жучков-кожеедов.

И во всем облачении спустился на улицу. Еле увернулся от телеги ассенизаторов: из бочек щедро выплескивалось содержимое. Услышал хохот за спиной, но решил не связываться. Никакого вреда они ему не причинили. Через старый мост у шлюза Польхема перешел на Сёдермальм и двинулся по Хорнгатан к горе Ансгара.

Еще не видя Прядильный дом, он уже почувствовал его близость. Фасад – как гнойный нарыв в самом центре неприветливого, скалистого Лонгхольмена. Иногда ему даже казалось, что он чувствует тонкую, но неистребимую вонь гниения, которую распространяет это омерзительное заведение. Даже во времена активной службы в полиции нравов Кардель старался здесь не бывать. Закопченные окна, недоступные пыльной тряпке: изнутри их закрывают ржавые железные решетки. А за ними в холодных огромных залах в молчаливом отчаянии согнулись над прядильными станками несчастные женщины, и жужжание станков похоже на шум насоса, выкачивающего из них жизнь. Он тряхнул головой, попытался отделаться от мрачных мыслей, подошел к воротам и представился.

– Кардель. Двадцать четвертый номер. Ищу дежурного охранника.

– Хюбинетт валяется с насморком… – Дежурный прищурился, словно оценивая, стоит ли пришедший каких-либо усилий. – Петтерссона попробую найти. Если повезет.

Не так часто приходится Карделю видеть людей, не уступающих ему в размерах, но Петтер Петтерссон, пожалуй, даст ему фору. Настоящий бык, что ростом, что в ширину.

Мундир явно перешит: вставлены отличающиеся по цвету клинья. Но даже и эти меры мало что дали: при каждом резком повороте нитки издают предсмертный треск. От Петтерссона несет вчерашним перегаром – еще не успел выветриться.

Он выслушал Карделя, подозрительно и чуть ли не с насмешкой глядя на него налитыми кровью глазами на бледной с похмелья, отечной, будто непропеченной физиономии. Откинул голову и пожевал губами, точно попробовал произвести названное Карделем имя.

– Значит, хочешь узнать насчет Анны Стины Кнапп? Мол, зачем искать, если она и так у нас?

Петтерссон поднес ко рту бутыль, зубами выдернул пробку и выплюнул на пол. Сделал несколько больших глотков, одобрительно поднял брови и протянул Карделю. Кардель покачал головой.

– Знаю, знаю такую, – Петтерссон наклонился к Карделю через стол. – Имя знакомое. И Карделя тоже знаю… знаю, что ты за птица.

Он продолжил не сразу. Сначала допил бутылку до конца и швырнул в угол.

– Кардель… говорят, не из наших он, Кардель. Слишком гордый для такой работы. Хотя от жалованья не отказывается. И только гадать… С чего бы это Кардель вырядился в мундир, начистил перышки – и все для того, чтобы спросить про сбежавшую шлюху? А я-то думал, только я и помню ее по имени.

Петтерссон поднял ладонь такой величины, что вполне могла бы ухватить полбочонка. Кардель не ответил – он и так знал, что его ложь легко разоблачить. Зря понадеялся на вошедшую в поговорки тупость своих коллег по профессии. Что делать… образцовую тупость проявил не коллега, а он сам.

– И то, что ты наплел, – чушь собачья. Начальство порешило зачислить ее в умершие, хотя все прекрасно знают, что осклизлый труп, что нашли там, в подвале, – не ее. Ну и что? Им-то важно, чтобы сумма сходилась. Сколько было – сколько стало. Но я-то знаю… и, похоже, ты тоже знаешь, Кардель. Знаешь, знаешь, и у тебя есть свой интерес. А вот какой – тут только гадать.

Петтерссон прищурился и испытующе уставился на собеседника.

– Пусть Кардель меня простит, но, кажется, размышлять вслух никто пока не запрещал. Особенно с похмелья… Пока эта поблядушка, девица Кнапп, была у нас, ты ею не особо интересовался. Я, во всяком случае, не помню. И что это значит? А вот что: ты познакомился с ней после того, как она ускользнула. То есть она где-то в городе. Так и отсасывает прохожим по дворам. Или раком, но это подороже. Тебе что, понравилось? Опять захотелось?

Внезапно на уродливой физиономии Петтерссона расплылась мечтательная мина.

Кардель прекрасно понимал – сделать он ничего не может. С трудом сдержал закипающую ярость. Петтерcсон, должно быть, заметил, что слова его достигли цели, и издевательски ухмыльнулся.

– Я-то, конечно, уже и не надеялся с ней повстречаться. Наверняка уехала из столицы. А тут приходишь ты – и глянь: еще есть о чем помечтать! Вот спасибо так спасибо, Кардель-двадцать четыре! Смотри-ка, как вчера это было: стоит, глядит на мою плеточку и дрожит, как осиновый лист. Ты вернул мне надежду, двадцать четвертый! Если только она на Стадсхольмене, уж будь уверен… возобновляю розыск. И найду. Вопрос времени. А если сам увидишь ее раньше – попользуйся и приводи сюда. Хоть и скромное, но все же вознаграждение.

Петтерссон приподнял зад и со стоном наслаждения шумно пустил ветры.

– А теперь будь любезен, убирайся к чертовой матери. Тебе здесь делать больше нечего.

И в самом деле – что еще оставалось делать? Он встал и пошел к выходу, провожаемый хихиканьем петтерссоновских прихлебателей.

Дошел до предместья Мария. Машинально заглядывал за покосившиеся заборы и чуть не стонал от стыда: то, что и без того было скверно, он умудрился сделать еще хуже.

Теперь он должен найти Анну Стину. Это самое главное, все остальное подождет.

19

Ответ от Свеннинга пришел очень быстро. Эмиль Винге отправился по указанному адресу. Спустился на Корабельную набережную. Навстречу ему могучий парень пытался вкатить тяжелую тачку с дровами вверх по довольно крутому склону Купеческой, но раз за разом терпел неудачу: булыжник был настолько щедро смазан жидкой грязью, что колеса тачки скользили.

Вниз идти легче, но надо соблюдать осторожность. Он нашел нужный дом и поднялся на второй этаж. Ему показали дверь. Маленькая, но очень опрятная канцелярия. В изразцовой печи с веселым треском догорает ворох сучьев. Человека, открывшего дверь и тут же торопливо занявшего место за письменным столом, зовут Паллиндер. Лыс, как колено. Парик из овечьей шерсти небрежно повешен на спинку стула. На столе письменный прибор, хрустальный графин и два бокала с затейливыми монограммами. Сам Паллиндер маленький, розовощекий, излишне полный. Неудивительно при сидячем роде деятельности, которой он посвятил жизнь. Кончик носа оседлали очки – скорее всего, необходимые только для чтения, потому что он смотрел на Винге не сквозь все больше входящее в моду оптическое усовершенствование, а поверх.

– Итак, господин Винге? – спросил он чуть ли не извиняющимся тоном.

Винге насторожился. Почему Паллиндер назвал его но фамилии? Он же даже не успел представиться.

– Вы меня ждали? – спросил он настороженно, но загадка тут же разрешилась.

– Разумеется! Само собой! Думаю, и вы, и я получили письма от Свеннинга одновременно. Только… прошу меня извинить, я ждал, что вас будет двое.

Накануне Винге дважды заходил к Карделю, и оба раза натыкался на запертую дверь. На стук никто не откликнулся.

– Мой коллега занят сейчас другим делом.

– Ну да, ну да… у вас, наверное, работы по горло. Такие, знаете ли, времена… – Он осуждающе покачал головой и поправил пальцем очки. – Ну что ж, тогда к делу. Как совершенно справедливо указал господин Свеннинг, жалованье он получает от меня. Было бы странно, если бы я отказывался – так оно и есть. Я выплачиваю Свеннингу жалованье по поручению другого лица. Но вы же прекрасно понимаете: в первую голову я забочусь об интересах своего клиента. И вы также понимаете, что я не вправе называть его имя третьему лицу.

– Я… я же показал вам доверенность, очерчив… обри… подтверждающую мои полномочия, – выдавил из себя Винге и мысленно выругался – почему ему так трудно произнести простую фразу, не заикаясь и не запинаясь. Как плохо выучивший урок ученик на экзамене, заранее знающий, что провалится. Каждый неуклюже повторенный слог льет воду на мельницу и без того непоколебимой самоуверенности Паллиндера.

– Да-да, разумеется… но представьте, я никогда не встречался ни с чем подобным. И не могу не отметить прискорбный факт: имя на предъявленной доверенности никак не соответствует вашему.

– У меня есть разрешение вольнонаемного сотрудника полицейского управления Карделя… вот именно, сотрудника… действовать от его имени. И от имени управления… само собой.

– Должен вас осведомить: полицейское управление никогда не ставило под вопрос установления, присущие моей профессии. Как вы понимаете, в моей деятельности контакты с полицеймейстером вполне… э-э-э… весомы. Мало того – необходимы. И мне хотелось бы через собственные источники получить его разрешение продолжать этот разговор.

Винге промолчал. Повертелся на стуле, безуспешно пытаясь найти нужные слова. Внезапно на него навалилось чувство безнадежности. Поникла голова, опустились плечи. Паллиндер откровенно ждал, пока он встанет и уйдет, – терпеливо, как ящерица, поглядывал поверх очков. И глаза, как у ящерицы, – не выражают ровным счетом ничего. Винге уже приподнялся со стула, собрался уходить. Надо бы посмотреть многозначительно – напрасно надеетесь, это не последняя наша встреча… и пока он мысленно подыскивал подходящую мину, взгляд его упал на дрожащие мелкой дрожью руки хозяина кабинета.

Он сделал еще одну попытку встретиться с Паллиндером взглядом и поймал как раз то выражение, которого ожидал. Делопроизводитель на секунду утратил самоконтроль – и туг же понял: он себя выдал. Поспешно спрятал руки под стол.

Винге вновь опустился на стул, испытав при этом, как ни странно, огромное облегчение.

– Господин Паллиндер, не хотите ли предложить стаканчик? На посошок, так сказать?

После секундного сомнения Паллиндер пожал плечами, взял со стола бокал, сжал покрепче. Попытался унять дрожь в руках, но потерпел фиаско. Поднес графин вплотную к бокалу. Послышалось предательское дребезжание – и он вовсе упал духом. Часть перегонного пролилась на стол. Паллиндер обреченно поставил графин и потер физиономию рукой в чернильных пятнах – слава богу, не свежих; Винге чуть не засмеялся, представив себе результат такого умывания.

Оба молчали – ни тот, ни другой не знали, как продолжать разговор. Эмиль сцепил руки в замок, положил на колени и тихо, но внятно произнес одно слово:

– Страх.

Сказал – и почувствовал, насколько увереннее, насколько убедительнее звучит его голос.

– Не сказать, чтобы приятная штука. Паралич чувств. Засевший внутри неприятель, который ничего так не хочет, как рассорить тебя с твоими собственными мыслями. Вертит их так и эдак, пока они не покажутся тебе глупыми и неуместными. Я был очень неуверенным в себе ребенком, меня мучили кошмары. Никому не верил – в каждом видел врага, или еще хуже – затаившееся чудовище. Я, разумеется, повзрослел, но страх… Страх, знаете ли, как собственная тень – куда от нее денешься? Страх и одиночество… но мы-то с вами не одиноки! Нас двое в вашей канцелярии! И мы можем помочь друг другу…

Паллиндер потянулся за стоящим в источающей знакомый аромат лужице бокалом и опрокинул в один глоток, с такой жадностью, будто старался поскорее влить содержимое прямо в желудок, минуя глотку и пищевод. И сморщился с видимым облегчением.

– А вы, господин Винге? Все, что вы сказали… да… насчет помочь… Вы нравы – вино тоже лечит. Хорошо, но ненадолго.

– Я, к сожалению, не люблю спиртное.

– Вот тебе и на! А кто его любит? – И тут же опроверг свои слова: взял второй, предназначенный Винге, бокал и жадно – может, и вправду без особой любви, но именно жадно выпил и опять сморщился. Будто зуб заболел.

Взялся за позолоченную, а может, и золотую дужку оправы, снял очки и положил на стол.

– Могу я рассчитывать, что наш откровенный разговор останется между нами?

Эмиль кивнул. Наверное, в его жесте было что-то настолько убедительное, что Паллиндер несомненно поверил и налил себе еще полбокала. Каждый раз, когда он открывал пробку графина, по канцелярии веяло чем-то вроде перележавшей грушевой падалицы – знакомый, и не сказать, чтобы очень уж неприятный запах.

Паллиндер взял бокал, но пить не стал. Подошел к окну и посмотрел на улицу. Взгляд настолько пустой, что вряд ли он видел, что там происходит.

– Извините… – сказал он после длительной паузы. – Нелегко найти нужные слова. Знаете… никогда… короче, никогда в жизни я не выбирал буквы, если под рукой были цифры. Так что прошу прощения, если мои объяснения покажутся вам неуклюжими.

– Вы ведь заметили… по части риторики… Может, кто-то и имеет право кинуть в вас камень… но не я.

Паллиндер прокашлялся, оперся свободной рукой об оконную раму и заговорил – горячо и путанно.

– Вы же наверняка заметили, как меняется конъюнктура, причем не в лучшую сторону. Почва уходит из-под ног. Назовите хотя бы один цех, который не пострадал. И раз заметили, значит, понимаете, насколько я дорожу каждым клиентом. Мы имеем дело с так называемым наследственным контрактом: я веду дела отца, а если отец умирает, по традиции продолжаю помогать наследнику. Будьте уверены – приложил руку ко многим, очень многим документам, касающимся имущественного положения имения. Преемственность важна… вы должны понять: из поколения в поколение экономическое своеобразие крупных поместий делается весьма заметным, и другому потребуются годы, чтобы в этих особенностях разобраться… в другие времена я бы плюнул и отказался, но в наше время… Королевство будто само копает себе могилу, а король, посчитав, что могила уже достаточно глубока, подставляет грудь под пули. Что было и так плохо, делается еще хуже… стыдно сказать, но я и не мог отказаться, дело пахло разорением для меня самого. Но он… этот… он другой, о! Он совсем другой. Даже на благородном стволе бывают гнилые ветви. Если вы… начнете его прижимать, я не уверен, как он… Вы же в вашей нынешней диспозиции не можете видеть всю картину. Так что же это будет… не только мы, мы-то ладно, а другие… Вовсе уж незаслуженно. Они-то при чем?

Винге нахмурился.

– Высоко ценю ваше доверие, но, признаюсь… мне нелегко следить за ходом рассуждений.

Паллиндер рукавом вытер выступивший на лбу пот.

– Да, разумеется… я и сам слышу, как это нелепо звучит… само собой, я не требую признать мои мотивы основательными или благородными… но для общей же пользы, исключительно для общей… буду молиться, чтобы недремлющее око полиции обратилось на этот раз в другую сторону. Зажмурилось, что ли… – Паллиндер горько усмехнулся. – Разве у полиции дел мало? Разве нет в Стокгольме других преступлений?

– Вы тоже, господин Паллиндер… вы сказали, мы не можем видеть всю картину. Возможно… но позвольте мне с уверенностью утверждать, что и вы не видите всю картину. Если вы посмотрите моим глазами, думаю, вашей деловой деликатности будет нанесен серьезный урон. Совсем юная девушка зверски убита в брачной постели… кровь на люстре… как вам это понравится? Кровь на люстре… до люстры, позвольте напомнить, полторы сажени. Юноше просверлили череп, он заперт в доме умалишенных, в собственных испражнениях… думаю, мало кто имеет большие основание приветствовать скорейшую смерть. И кем бы ваш таинственный, если я правильно понял… ваш анонимный клиент ни был… если он невинен, разве не должны были эти страшные преступления вызвать интерес скорее у него, чем у нас с вами?

Паллиндер, волоча ноги, вернулся к столу.

– Возможно, вы правы, – сказал он, еле шевеля губами. – Этот клиент не из тех, кого бы я выбрал по доброй воле. Если бы не обстоятельства…

Паллиндер задумался. Винге даже удивился – такая игра противоречивых чувств отобразилась на непроницаемой до того физиономии собеседника.

– Если мои доводы бессильны умерить ваше усердие… что ж… может, мы придем к соглашению… к взаимовыгодной договоренности? Я изложу ваше дело моему нанимателю. Насколько я его знаю… только оставьте адрес, он обязательно вас найдет. Таким образом я, мне кажется, не нарушу конфиденциальности? Как вам кажется? Не нарушу?