Текст книги "1794"

Автор книги: Никлас Натт-о-Даг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 32 страниц)

Кардель пошел было к двери – ему надоело быть на обозрении. Но Эмиль Винге не двинулся с места.

– Фру Сетон… ваша болезнь… чем она вызвана?

– Моя болезнь, если ее можно так назвать, – сломанный позвоночник. Шея сломана. Могу двигать только головой. И руки, и ноги парализованы.

– Это его работа?

– Супружеские игры… как бы сказать… зашли слишком далеко. Вначале его физиономия, потом моя спина.

Тихо был очень горд своей внешностью… а потом нет. Потом – не очень, и в этом моя заслуга. Мне не нравилось, что девки на него заглядываются. Конечно, рассвирепел – и отомстил. Хотя… Получилось не совсем так, как он рассчитывал. Сейчас-то я жирная, как свинья, а тогда… тогда я была, тонкая, гибкая… только что ни руки, ни ноги не шевелились. И знаете, что он придумал? Сидит в кресле и смотрит, как лакей делает со мной все, что ему велено… а я… я-то ничего не чувствую, только шиплю про все его страхи… уж кому и знать, чего он боится больше всего. Дескать, ты же трус, того боишься, сего боишься… Шиплю и шиплю, пока у него не повиснет… и он, как бешеный, удирает… наверное, искать кого-то, на кого встанет. После этого он даже бить меня пытался, но мне-то… мне только смешно. Я же ничего не чувствую. Что бы он ни вытворял – смешно! Особенной сентиментальностью Тихо никогда не отличался. Чем жертва сильней страдает, тем для него… хлебом не корми. А тут такой реприманд – шиш с маслом! Ничего не чувствую… никакой боли. Никак ему до меня не добраться!

Леденящие душу, клокочущие звуки – то ли рыдания, то ли смех.

– Фру Сетон… – тихо произнес Винге. – Что мы можем для вас сделать?

– Что сделать? Поберечь ваше сострадание для кого-то другого, уж такие-то, уверяю вас, найдутся…. Кому-то оно понадобится, ваше сострадание. Мне-то скоро конец… это уже не пыточная камера, это, уж простите высокопарность, смертное ложе. Конечно, могли бы вы мне помочь, могли бы… но, боюсь, Сетон заподозрит что-то… а мне все равно недолго осталось. Терпение – чего-чего, а уж терпения у меня в избытке. Дождусь…

Винге пошел к дверям, но из-за полога послышался голос.

– Кардель! Так ведь тебя зовут? Я вижу тебя насквозь. Ты ведь хотел бы на меня поглядеть?

Кардель растерялся. Что на это ответить? «Нет, не хотел бы»? Он подошел к постели и откинул полог. Заставил себя не зажмуриться, но все же зажал пальцами нос.

– Поторопи Густаву, – сказала она все с тем же негромким клекотом и позвонила в колокольчик. – Я обделалась, мне надо сменить пеленки.

За калиткой Кардель присел, поставил локоть на колено и несколько раз глубоко вдохнул. Винге, повернувшись спиной, ждал.

– Жан Мишель…

– Не спрашивайте! Ни о чем меня не спрашивайте! Хотите – вернитесь и поглядите сами, если вам так интересно.

– Я не об этом… как она звонит в свой колокольчик?

– К уху пришит. Колокольчик пришит к уху.

10

Во дворце Стенбока настоящая иллюминация: в каждом окне по канделябру. Если заглянуть с улицы за въездную арку, можно услышать гомон и причудливую игру теней во дворе. Свечи горят не просто так: во дворце бал. Разгоряченные гости го и дело выбегают на улицу освежиться после кадрилей, менуэтов, экосезов и контрдансов, хотя вечер теплым никак не назовешь. Почти без перерыва играет музыка; скрипки, виола де гамба. Особенно выделяется гобой: видно, пригласили какого-нибудь парижского эмигранта-виртуоза. А во дворе хохот, веселые голоса – поводом для веселья служат, разумеется, валяющиеся на площади бревна и доски с кривыми гвоздями. Эшафот для публичной порки Магдалены Руденшёльд разобрали, но вывезти не успели.

Винге и Кардель прошли через площадь к стоящему на отшибе сравнительно небольшому зданию – бывшему королевскому флигелю. Над парадной дверью – герб с надписью Collegium medicum. Несколько высоких окон – наверняка анатомический театр. Там тоже горят свечи, хотя и не в таком изобилии, как в самом дворце.

Входная дверь не заперта. В холле сильно пахнет уксусом. Они постояли немного на пороге, прислушались к доносящимся изнутри звукам и тихо двинулись по коридору. Кардель впереди, Винге – на шаг сзади.

Но всему периметру анатомического зала крутым амфитеатром-восьмигранником сооружены скамьи – чуть не до самого потолка. Наверняка тем, кому досталась верхняя, приходится пригибаться. Зато можно разместить много студентов, и всем видно, что происходит в центре зала, где стоит длинный прозекторский стол. По обе стороны стола на стойках помещены большие лампетты[43]43
  Род бра.


[Закрыть], но горит только одна.

На столе совершенно неподвижно лежит бледная женщина в вышитом платье. Кое-какие предметы туалета уже валяются на полу: башмаки, шляпка, красная лента, небесно-голубые чулки.

Винге и Кардель остановились на пороге двойных дубовых дверей и поглядели друг на друга удивленно.

– Это еще что за чертовщина? Они что, собрались лекции слушать? По этой, как ее… анатомии?

Винге молча достал часы и постарался, чтобы на них упал свет от лампетты. Полночь только что миновала. Хотел было что-то сказать, но внезапно послышался чей-то голос. Кардель толкнул Винге в бок:

– На самый верх! Сюда идут. Там темно, нас не заметят, зато…

– А может, и заметят, – меланхолично шепнул Винге.

– …зато нам все видно и все слышно, – Кардель предпочел не обращать внимания на умеренный фатализм напарника.

Впрочем, укрытие было неплохим: высокие спинки нижних рядов образовывали для верхних нечто вроде парт.

Фру Сетон была права: за ними и в самом деле легко спрягаться.

Они взбежали по ближайшей лесенке, одной из четырех. Уже на самом верху Винге повернулся к Карделю.

– И помните, Жан Мишель: ни в коем случае не выдавать наше присутствие.

Внимательно, со значением посмотрел напарнику в глаза и повторил:

– Ни под каким видом!

Буквально через несколько секунд двойная дверь аудитории открылась снова.

Первым в зале появился юноша не старше двадцати, высокий и неуклюжий. По всей видимости, еще не научился владеть своим внезапно выросшим телом. Через локоть перекинут фартук, в другой руке – небольшой ящик. Одежда довольно поношенная, а главное, плохо подобрана: блекло-желтое пальто, яркий пятнистый жилет, пряжки на панталонах почему-то разные. При виде трупа на столе он издал радостный клич.

– Все так, как вы и сказали, господин Сетон, все так и есть… но я не верю своим глазам! Вы даже не догадываетесь, как трудно приходится нам, студентам-медикусам, найти препараты, на которых мы могли бы совершенствовать наше искусство. Мне кажется, профессора весьма наивны… они полагают, что можно научиться лекарскому искусству на взгляд и на слух! «Слушайте лекции, господа, будьте наблюдательны, господа», – передразнил он. – Бесконечно вам благодарен!

Сетон выслушал его восторженные восклицания, сложив руки за спиной. Он-то как раз был одет так, будто только что покинул бальный зал в другом конце двора. Лицо в колеблющемся свете лампетты напоминало шутовскую маску.

– Нет уж, Нюберг, это я должен вас благодарить. Если я и оказал вам услугу, то вы расплатились более чем щедро. Подумайте: получить возможность послушать вашу лекцию в отсутствие желающей пощекотать нервы черни… Люди приходят па вскрытия вовсе не из-за новых знаний. Исключительно из любопытства… я бы сказал – нездорового любопытства. Очень и очень вам благодарен, – повторил Сетон, немного повернулся, и свет упал так, что Карделю показалось: лицо Сетона рассечено пополам, и каждая половина живет своей жизнью. – Частная лекция… об этом можно только мечтать.

Нюберг вынул свечу из лампетты и зажег от нее остальные. Снял пальто, закатал рукава и завязал на спине фартук.

– Да… насчет препарата… формально я должен быть уверен, что он… как бы сказать… что труп раздобыт законным путем.

– За это не стоит волноваться. Никакой родни. Вообще никого, кто мог бы задавать вопросы о ее судьбе. Мой помощник, Яррик, выполнил свою часть договора. Предполагаю, и у вас есть свои рутины… по части захоронения останков и все такое прочее?

Нюберг поставил саквояж на скамью, открыл крышку. Пробежал пальцами по ряду блестящих инструментов и кивнул.

– Да… этим обычно занимается наш сторож. Еще до рассвета все будет убрано, и останки передадут для, как вы выразились, захоронения. Я пообещал ему заплатить за доставленные затруднения. Из вашего беспримерно щедрого гонорара.

Он отстегнул ремешок, вынул из чехла нож, поскреб ноготь большого пальца и недовольно поморщился. Достал почти сточенный брусок, плюнул и принялся направлять лезвие. Сетон тем временем разместился в первом ряду амфитеатра.

– Пожалуйста, Нюберг, комментируйте каждое ваше движение, каждый разрез, каждый поворот ножа. Представьте: вы профессор, а перед вами туповатый студент. Боюсь, мои знания человеческой анатомии заметно отстают от желания ее постичь. Интересно, страшновато… Но любознательность, как правило, берет верх.

– Само собой, господин Сетон, само собой. И прошу вас: если возникают вопросы, задавайте их незамедлительно. Вот, смотрите… я делаю разрез… – Нюберг показал, какой разрез он собирается сделать, – продольный разрез от трахеи через грудину… грудину надо перепилить, потом два поперечных разреза, разводим ребра и – что мы видим? Мы видим жизненно важные органы, легкие, сердце в перикарде… э-э-э… в сердечной сумке, крупные…

– Если не возражаете, Нюберг… – перебил Сетон и откашлялся. – Мне бы хотелось… у вас, знаете, такой размах… сразу пополам. Нельзя ли начать с чего-то поменьше? Меня очень интересует… можете показать, к примеру, структуру мускулов и нервов на руке? Или, скажем, на бедре?

Нюберг заговорщически подмигнул и улыбнулся.

– Ага… вы хотите некоторой как бы выразиться миниатюризации – Он слегка запнулся на трудном слове. – Извините, господин Сетон, мы, медикусы, изучающие хирургию, волей-неволей полагаем, что и все так же привычны к… скажем так, к неординарному зрелищу. Человек изнутри. Если нас не остановить, мы сразу лезем в живот и изучаем, так сказать, причинно-следственные связи.

Кардель вопросительно глянул на Винге – что еще за причинные связи в животе?

– Материальная причина болезни, сведшей пациента в могилу, – еле слышно шепнул Винге. – А могила – следствие.

– Конечно, конечно… можем начать с малого, если вам так угодно.

Он разложил на столе инструменты. Несколько раз после секундного размышления менял их местами – видно, прикидывал, в каком порядке они ему понадобятся.

Энергично потер руки и взялся за ножницы.

– Первым делом необходимо удалить одежды. Если хотите, могу оставить промежность прикрытой. Некоторые мои коллеги полагают, что зрелище женской половой сферы в какой-то степени отвлекает…

– Мне все равно.

Нюберг начал резать платье и вскрикнул. Ножницы выпали из рук и с металлическим лязгом грохнулись на пол.

– Господин Сетон! Произошла чудовищная ошибка! Эта женщина, она жива! Кожные покровы теплые, мало того! Она дышит, хотя, еле-еле Дыхание поверхностное Не будете ли вы так любезны сходить за водой, пока я попытаюсь привести ее в чувство?

Сетон закинул ногу на ногу.

– Это никакая не ошибка, Нюберг. Думаю, так даже интереснее и кстати, должен успокоить вашу совесть: она жива, да, но это явление временное. Доза лауданума намного больше смертельной Мы с вами – свидетели ее последних часов в жизни. Если не минут… Мой помощник на всякий случай связал ее кожаным ремешком… но, думаю, эта мера была излишней: двигаться она не в состоянии. И уж точно ничего не чувствует. Так что ваша совесть чиста, Нюберг. Клянусь могилой предков, – с усмешкой заверил Сетон.

Нюберг сделался едва ли не бледнее предполагаемой жертвы. Он уставился на Сетона, как на привидение, попятился к столу и начал дрожащими руками собирать инструменты.

– Я в вас ошибся, господин Сетон… я принял вас за… Вы сошли с ума! Вы, надеюсь, слышали когда-нибудь про клятву Гиппократа? Врачебное искусство… оно призвано спасать жизнь! Спасать, а не губить! Немедленно, сейчас же поставлю в известность городскую стражу… власти должны знать, что здесь происходит! И будьте уверены: ни слова в вашу защиту! Ни слова! Вам место в…

– Не торопитесь, Нюберг. Мой слуга получил приказ ждать меня у ваших дверей. А за этими дверьми… вы же и сами знаете. Прелестная крошечная Улла и малышка Ульрика спят и видят сладкие сны. Успокойтесь, успокойтесь… Яррик до четырех утра не то что не переступит ваш порог, что вы, не пугайтесь! Даже не пошевелится. По если я не приду… в таком случае он получил приказ взломать дверь. А то, что он там будет вытворять, какие художества… вам не хотелось бы знать.

Винге не спускал глаз с Карделя с того самого мгновенья, когда Нюберг в ужасе выронил ножницы. И при первой же попытке пальта рвануться вниз повис у него на плече всей своей невеликой тяжестью. Карделя трясло от ярости. В панике у Винге мелькнула мысль: наверное, так себя чувствуют новички, оседлавшие необъезженного скакуна. Он кое-как добрался губами до уха Карделя и прошипел страшным шепотом:

– Жан Мишель… мы ничего не можем сделать. Убьете Сетона здесь и сейчас – дети бедняги Нюберга погибнут. Вы думаете, он пошутил?

На какое-то время этого аргумента хватило, но ненадолго. Винге в отчаянии схватил пальта за уши и попытался повернуть голову к себе. С таким же успехом он мог бы попытаться повернуть вкопанную в землю чугунную коновязь. Тогда Винге изогнулся, как мог, и посмотрел Карделю в глаза.

– Вы слышали, что он сказал? Эта женщина обречена. Обречена! Мы ничем не можем ей помочь. Если вы сейчас вмешаетесь, все наши усилия напрасны. Где ваш рассудок?

В налитых кровью глазах Карделя по-прежнему полыхало бешенство. И Винге прибег к последнему аргументу.

– Жан Мишель… Сесил ни за что не хотел бы видеть вас убийцей…

Подействовало. Гневная гримаса сгладилась, плечи опустились. Палы, не поднимая головы, медленно кивнул.

Нюберг стоял, как статуя. Лицо его медленно белело, пока не приобрело жуткое сходство с гипсовой маской. Сетон терпеливо слушал поток угроз и обещаний, просьб и молитв. Наконец ему надоело, и он предупреждающе поднял ладонь.

– Послушайте-ка, нелепый вы человек. Здесь, кроме меня и вас, никого нет. Никакой высшей силы, которая могла бы нас одобрить или осудить. Природа к нам равнодушна. Она не замечает существования человека, ей все равно, есть мы или нет. Сообразите же наконец: природа равнодушна! Человечество исчезнет с лица земли, а она, природа, даже не заметит нашего исчезновения. Ей все равно, погибнет людской род сразу или будет долго мучаться от нищеты и эпидемий. А эта женщина… что ж, эта женщина очень скоро присоединится к миллионам… миллиардам, чьи могилы мы топчем на каждом шагу, даже не подозревая об их существовании. И никто про нее не только не спросит, даже не вспомнит. Разве вы не едите каждый вечер мясо? Разве не угощаете друзей? И разве кто-то, наслаждаясь угощением, вспомнит про невинного теленка, которого зарезали ради вашей прихоти? Когда вы закончите и уйдете отсюда, вас никто и ни в чем не упрекнет. Разве что ваша собственная намять, если она у вас уж такая нежная, в чем позвольте усомниться. И мой совет: забудьте! Посвятите время жене и вашим прелестным девочкам, будьте образцовым мужем и отцом. Забудьте, как дурной сон.

Сетон прервался и вытер платком сочащуюся из раны на щеке сукровицу.

– Время идет, Нюберг. Нора приступать к работе. Правая нога? Или с чего вы предпочитаете начать? Только не забывайте подробно описывать ваши находки, как вы мне и обещали.

– Quadriceps femoris… четырехглавая мышца бедра, – еле слышно пролепетал Нюберг.

– Не будете ли вы так любезны засунуть ей тряпку поглубже в глотку? Мне кажется… нет, определенно: она просыпается. Я вовсе не хочу, чтобы ее вопли отвлекали нас от дела.

– Но вы же сказали… лауданум? Смертельная доза? Ее нельзя спасти, сказали вы!

– Боюсь, ошибся. Сильное опьянение, да… А теперь представьте: даже если я солгал, теперь, после ваших виртуозных разрезов, ложь перестала быть ложью и стала истиной. Не так ли? Она скоро истечет кровью, и все будет кончено. Тряпку, будьте любезны. Я не хочу слышать это хныканье.

Нюберг выполнил приказ.

– Вы не возражаете, Нюберг, если я устроюсь поудобнее?

Сетон расстегнул панталоны и спустил до колен. Из своего укрытия Кардель и Винге видели, как он откинул голову, сунул руку в промежность и начал мастурбировать, с заметным удовольствием прислушиваясь к всхлипываниям Нюберга и с каждой минутой слабеющим стонам женщины. Сукровица из раны капала на белоснежную сорочку, но он не обращал внимания.

11

Эмиль Винге неторопливо шагает вдоль Корабельной набережной к Стрёммену. Заслышав шум порога, с предзимней яростью бросающегося на опору недостроенного Северного моста, поворачивает и идет назад, мимо фасада дворца. С моря дует сырой, холодный ветер, но ему не по силам прорваться сквозь плотный строй статных домов на набережной: в Городе между мостами наверняка штиль. Винге доходит до Лейонбакена, поворачивает назад и проделывает тот же путь. Вдоль причала, где еще подают признаки жизни останки большой осенней ярмарки святого Микеля[44]44
  Ярмарка в честь праздника урожая; приходится на 29 сентября, как и день святого Микеля.


[Закрыть]: тут и там замерзшие приказчики у лотков продолжают зазывать редких покупателей.

Несколько моряков, укрывшись за грудой мешков, играют в карты прямо на мостовой, аккуратно накрывая взятки припасенными камнями – чтобы не унесло ветром. Кто-то сидит на корточках, обдумывает очередной ход, другие переминаются с ноги на ногу. Плечи приподняты, кулаки подмышками – стараются согреться.

Винге продолжает свой маршрут. Лейонбакен – Северный мост, Северный мост – Лейонбакен. Время от времени замедляет шаг, чтобы не столкнуться с портовом грузчиком или мальчишкой-посыльным. Каменные дома

Норрмальма выглядят отсюда, как огромные гранитные кубы, чья единственная задача – заступить дорогу идущему.

Сестра шагает рядом – она, похоже, не замечает ни ветра, ни удручающего пейзажа.

– Слава Господу… твой друг все же внял твоим резонам.

– Жан Мишель вовсе не глуп. Но, конечно… в нем не утихает ярость… он ведь еще молод, а жизнь исковеркана. Будущего у него нет. Он сопротивляется, но в глубине души… Знаешь, сейчас, когда он не носит свой деревянный протез, я иногда подмечаю своеобразные жесты… то есть ничего своеобразного, они были бы вполне уместными, если бы рука была на месте. Не на свалке, а там, где и было задумано природой. Прошло много времени… мне кажется, он до сих пор ее чувствует, эту отрезанную руку.

– А что было потом?

– Эта бедная женщина страдала недолго… к неудовольствию Сетона. Возможно, студент нашел способ и исподтишка проткнул какой-то из крупных сосудов. Бедренную артерию, к примеру. Или подвздошную, если удалось дотянуться… короче говоря, они ушли вместе, Сетон и Нюберг, оставив растерзанное тело на попечение сторожа. Мы выждали несколько минут и тоже ушли.

Хедвиг покачала головой и посмотрела брату в глаза. Ветер отбросил в сторону ее русую челку.

– Фру Сетон вас обманула. Не зря она так пристально интересовалась Карделем. И конечно же прочитала его мысли. Не такая грудная задача. Ты много раз говорил, как изуродовано его лицо… это не прямо, но все же свидетельствует о его склонности к насилию. Заставила на себя посмотреть, чтобы подогреть ненависть и желание мести. И послала вас в ловушку. Хотела сделать Карделя палачом собственного мужа.

– Но зачем? Голова у нес работает… она же понимала, что мы можем добиться для нее справедливости… хоть и с опозданием.

– Ты так думаешь? Мне почему-то кажется, что она не особенно верит в ваш успех. Знает, что полицейское управление постарается задушить любые попытки расследования в колыбели… в ту же секунду, как кто-то из высших чинов сообразит, что вы близки к цели. Кто вы в ее глазах? Калека-пальт и студент-недоучка, который пугается собственной тени. На детей в Хорнсбергете ей в высшей степени плевать, она их не видела, для нес это только слухи. И еще не факт, что она, зная своего супруга, этим слухам верит. А преисподней она уж точно не боится. При жизни вытерпела такие муки… наверняка уверена – хуже не будет.

Эмиль слушал и кивал – логика сестры казалась безупречной.

– Что ж… остается надеяться, что она ошибается.

Эмиль остановился, присел на бревно и посмотрел на залив. В свете тусклого осеннего солнца волны, перехлестывающие через пустой причал, казались серебристыми и тяжелыми, как ртуть. На рейде покачивались несколько парусников; моряки, судя по всему, не особенно доверяли якорям и на всякий случай связали корабли друг с другом толстыми пеньковыми канатами.

Он вздохнул.

– Хедвиг… я не знаю, что делать. Мысли проносятся с такой скоростью… не успеваю схватить за хвост ни единой.

Сестра присела рядом, предварительно проверив чистоту бревна ладонью.

– Безнаказанность Сетона держится на Хорнсбергете. Надо отобрать у него этот щит. Может быть, выкупить?

– Как?

– Если детский дом удалось бы финансировать другим способом, Сетон оказался бы не нужен. Вы с приятелем взялись за дело так, будто собрались взыскать некий… моральный долг. А мне кажется, тут вопрос скорее в деньгах, чем в прямой морали.

– В деньгах? – Эмиль горько усмехнулся. – Этого товара у нас еще меньше, чем… скажем так: чем другого товара. А именно – ушей, готовых прислушаться к нашим доказательствам. Хорнсбергет наверняка требует больше средств, чем казна выделяет на Индебету. Я имею в виду, на всю полицейскую работу. На сыщиков, стражников, контористов…

Винге оборвал себя на полуслове, вскочил и начал делать странные движения руками, будто ловил полезные мысли и отгонял ненужные.

– Если, конечно, не… – произнес он медленно и запнулся.

– Продолжай, – нетерпеливо кивнула Хедвиг.

– Эрик Тре Русур. Сетон распоряжается его наследством. Может, ему станет лучше? Может, он будет в состоянии подписать новый документ? Там же все и началось, в Данвикене… там и надо продолжать.

Он сорвался с места, но Хедвиг ухватила его за рукав. Эмиль повернулся и посмотрел ей в глаза. Еще раз убедился, как мало она изменилась с возрастом. Вообще не изменилась.

– Хедвиг… нельзя откладывать. Мы и так потеряли очень много времени из-за моей глупости.

Она погладила его по щеке.

– Ты помнишь, отец запер тебя в подвале как-то вечером? Ему показалось, ты недостаточно усердно играешь в лабиринт. Нам с Сесилом ничего не оставалась, как слушать твой плач… мы хотели тебя утешить, но он нас не пустил. А когда мы выросли… на месте отца оказалась я. По моей вине ты оказался взаперти. Боже, все в мире повторяется… Когда я думаю про это, у меня сердце рвется на части, так мне стыдно… Эмиль… если ты простил Сесила, может, заодно простишь и меня?

– Ты наверняка хотела как лучше.

– Facilis descensus Averno[45]45
  «Легок спуск в Аверн», то есть в подземное царство (Вергилий, «Энеида»).


[Закрыть]…

– Вергилий…

– Я причинила тебе большое зло. Прости меня, Эмиль… – Голос Хедвиг дрогнул, она заплакала.

Что на это сказать? В глубине души он простил ее давно, и слова спорхнули с языка легко, как птица со случайной ветки:

– Без твоей помощи, Хедвиг, я так бы и… мой долг покойному брату так бы и остался неоплаченным. Да. Да, я прощаю тебя.

– Ты же знаешь, я любила тебя больше всех. И Сесил тоже…

Он не мог вспомнить – случалось ли когда-то, чтобы сестра его обнимала? Эмиль оцепенел. Какой-то врожденный инстинкт подсказал ему, какую позу принять, чтобы ей было удобней его обнять, как сложить руки для ответного объятия, как погладить голову, прислоненную к его шее… и внезапно Эмиля охватило такое умиротворение, какого, насколько помнил, не испытывал никогда.