Текст книги "1794"

Автор книги: Никлас Натт-о-Даг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 32 страниц)

17

Анна Стина несет Карла, а Майю доверила Карделю. Он бы и растаял от оказанного доверия, но ему страшно, как давно уже не было.

– А если я поскользнусь? Уроню?

– А ты как вообще-то? Выйдешь из дома – и сразу бряк? С чего бы тебе поскользнуться?

Кардель устроил малышку на локте правой руке и выставил перед ней деревянный протез – шлагбаум от окружающего мира. Майя повертелась немного на локте и тут же успокоилась. Кто поймет детскую память? Должно быть, вспомнила их первую встречу в землянке, вспомнила огромную, пахнущую потом, кровью и стокгольмской ночью тушу. Кардель никогда не предполагал, что будет так бояться этого краткого полевого суда. Он и представить не мог, какое облегчение и удовлетворение принесет ему вынесенный крошечным существом молчаливый оправдательный приговор. Тогда, в землянке, – да, конечно… но тогда они скорее всего просто смирились с его присутствием, тогда рядом не было мамы. А когда перешли мост, его поразила еще одна мысль – поразила настолько, что он замедлил шаг и чуть не остановился. Анна Стина обернулась с вопросительной гримасой.

– Ничего, ничего… все в порядке, – поспешил заверить Кардель.

– Я же вижу – что-то не так. Скажи.

– Рука… Я ее не чувствую.

Она улыбнулась и устроила показательную демонстрацию: передвинула Карла на локте.

– Поменяй положение.

Не поняла. Он-то имел в виду совсем другое. Кардель не стал ее поправлять, но Майя посмотрела на него, протянула ручонку, погладила отросшую щетину, засохшие кровяные корки и весело засмеялась, словно кто-то тронул струны небесной арфы. Неужели она, эта крошка, поняла, что он имел в виду? И ее насмешила непонятливость матери?

В голубом небе плывут высокие перистые облака. Довольно холодно, но солнце, с каждым днем все заметнее устающее от обязательного дневного маршрута, все же немного пригревает, когда дает себе труд выглянуть из просвета. У каждого поворота Кардель кивком головы указывает правильный путь, и вскоре открылся вид на Хорнсбергет.

У Анны Стины с каждым шагом все больше округляются глаза. В саду идет сбор урожая. Дети в теплых шерстяных куртках с хохотом забираются на деревья по приставленным лестницам, другие мечутся внизу, ловят сброшенные розовощекие яблоки и складывают их в корзины. Он-то понял еще тогда, но теперь понятно и ей: это совсем другие дети. Это место словно защищено непреодолимой преградой от гнилостного дыхания города.

– Как это возможно?

– Дареному коню в зубы не смотрят.

– Во что тебе это обошлось?

Рано радовался. Культю прошила молния острой боли. Почти такой же, как когда он впечатал деревянный кулак в каменную стену в дюйме от бледного, искаженного страхом и залитого слезами лица Эмиля Винге. По сомнений в правильности принятого решения у него не возникало ни на секунду.

– Я же никогда не смогу выплатить этот долг…

– Мне? Ничего ты мне не должна, – буркнул Кардель и нахмурился.

Девчушку по имени Клара Фина и мальчика Иоакима он узнал издалека. И они его узнали, весело помахали ему, убежали и тут же вернулись в сопровождении лысого Рюдстедта. Тот начал улыбаться еще на крыльце.

– Майя и Карл, если мне не изменяет память? Вас ждут! Дети, поздоровайтесь с вашей сестричкой и с вашим братиком.

Иоаким поклонился, Клара Фина сделала книксен, изящно придержав подол платьица. Рюдстедт, в свою очередь, отвесил Анне Стине глубокий поклон.

– Добро пожаловать в Хорнсбергет, госпожа. Колыбельки для ваших близнецов уже приготовлены и застелены.

Они поднялись по лестнице. Оказывается, для самых маленьких выделена отдельная спальня. Чистый воздух, ни намека на отвратительную кислую вонь в Детском приюте. Чисто и просторно. Как это может быть?

Рюдстедт словно прочитал ее мысли.

– Дети постарше прибираются, метут и моют полы через день. Не дай Бог найдут вошь или какого-то другого паразита, мы таких детей тут же переводим в специальное помещение, тщательно вычесываем. Остальных выводим на прогулку, а помещение окуриваем особыми колониальными травами… А это Грета, одна из наших кормилиц, – Он показал на полную молодую женщину с веселыми ямочками на щеках. Та поклонилась Анне Стине и ласково улыбнулась.

– Госпожа… надеюсь, вы мне покажете предпочтения ваших очаровательных крошек?

Рюсдстедт положил руку на плечо Карделю и многозначительно подмигнул – пусть женщины обсудят свои женские дела.

Они спустились с крыльца. Рюдстедт с необыкновенной быстротой намотал на шею шарф.

– Мне надо в сад. Урожай в этом году – выше всяких похвал. Не припомню такого.

Кардель сел на ступеньку – внезапно он остался один. Закрыл глаза и поднял голову, наслаждаясь последними ласками осеннего солнца.

Кормилица Грета стянула блузу и обнажила грудь. Анна Стина инстинктивно отвернулась.

– Госпоже нет надобности миндальничать. Покажите-ка лучше, как им по нраву. Как вы их кладете.

Анна Стина приложила Майю к левой груди кормилицы, Карла – к правой, как она сама их кормила и как они наверняка привыкли. Но детишки сразу почувствовали: что-то не то. И задрыгали ножками. Первым заплакал Карл. Сначала тихо и горько, потом все громче и громче, на глазах показались слезы – в углу каждого глаза по слезинке. Майя тоже не заставила себя ждать. Грета попыталась их успокоить – но куда там! Они рыдали все громче.

Кормилица подняла глаза к потолку, подумала и решительно переложила детей: Карла налево, Майю направо.

Анна Стина оцепенела. Дети мгновенно успокоились и заулыбались. Засмеялась и Грета.

– Странно… У вас так, а у меня вот этак. У меня-то им наоборот охота: этот слева, эта справа. Поди пойми почему.

Дети время от времени перестают сосать, оглядываются на мать и хнычут. Новое место. А может, и вкус молока отличается от привычного. Анна Стина прекрасно знала, чего им не хватает. Положила Карлу руку на животик и сунула тряпичную куклу с неосвященной могилы. А Майю погладила по темечку. Оба мгновенно успокоились и начали задремывать. Карл, как всегда, отыскал большой палец матери, сжал в кулачке, и она почувствовала легкое, быстрое и ритмичное биение его сердца. Осторожно, чтобы не разбудить, высвободила палец и подсунула палец Греты. Мальчик уже спал и подмены не заметил.

Женщины молчали. Довольно долго вслушивались они в мирное сопение детишек, пока внимание Анны Стины не привлек другой звук – будто пискнул испуганный маленький зверек. Она резко обернулась. Никакой, разумеется, не зверек – скрипнула дверь. В проеме блеснула лысина Рюдстедта.

У нее упало сердце. Грета, не говоря ни слова, предложила Анне Стине свой носовой платок.

Рюдстедт осторожно, даже деликатно положил ей руку на плечо и, сочувственно глядя в глаза, повернул к двери. Наверняка выглядит как замедленное на какой-нибудь кадрили, успела подумать Анна Стина.

– Ничего, ничего, – ласково сказал Рюдстедт, – вы сами понимаете – лучше исчезнуть, пока они не проснулись. Они еще такие маленькие… скоро забудут.

У нее подогнулись ноги. Рюдстедт, будто ждал этого момента, подхватил ее за талию и поддержал.

Дверь за спиной закрылась. Некоторое время она еще слышала колыбельную Греты:

Спи, малыш, спокойно спи, Спи, покуда спится…

Странно: дальше слов она не разобрала, но речь, несомненно, шла о вопиющей несправедливости жизни, с которой им рано или поздно придется столкнуться.

Кардель ждал ее на ступеньке крыльца. Внимательно посмотрел в глаза: сухие, хотя веки красные. Наверняка только что вытерла слезы, а то вдруг он подумает, что горе ее сильнее благодарности. Кто-то из старших воспитанников отчитывал маленькую проказницу, запустившую огрызком яблока в соседа; и виновница, и наставник то и дело срывались в смех. На крыльцо вышла служанка, позвала ужинать. Дети радостно загалдели и побежали, не забывая оставить на ступеньках крыльца полные корзины с яблоками.

Они долго не произносили ни слова. Только когда поднялись на холм и появились первые городские строения, Кардель прокашлялся и нарушил молчание.

– Что мне тебе сказать? И сказал бы, да какой из меня говорун… этим даром Господь обделил, уж прости.

Она взяла его за руку.

– Если кто и должен что-то говорить, то не ты, а я. Никогда не забуду, что ты для меня сделал… Мне очень хотелось показать тебе, Микель, как я счастлива, но горе… – Она неожиданно всхлипнула, – горе сильнее… Неужели так и задумано? Горе всегда сильнее радости…

– А что теперь?

– Завтра мне надо идти отдавать долг.

– Увидимся?

– Будем надеяться… – сказала она, но продолжать не стала.

Если и увидимся, вряд ли ты меня узнаешь.

18

Анна Стина внезапно проснулась на откидной лавке. Что-то не так. Хотела вскочить и бежать, но вовремя сообразила: холод. Ее разбудил холод. В комнатушке у Карделя было очень холодно, ее начал бить озноб. И, должно быть, от этой тряски она и проснулась. Не впервые ей замерзать по ночам – но только не в последние месяцы. С лета она всегда спала с двумя крошечными созданиями по бокам: один справа, другая слева. Тепло трех тел будто складывалось в одно большое Тепло, и никому не было холодно. Ни ей, ни малышам.

Это первое утро без них, первое с самого дня их рождения. Накануне она оставила их в Хорнсбергете. Она и пальт.

От мощного храпа Карделя содрогаются даже доски пола. Она посмотрела в окно. Солнце еще не встало, но горизонт уже темно-розовый. До рассвета не так уж далеко.

Откинула одеяло и тихо, чтобы не разбудить пальта, опустила ноги на пол. Юбку и блузу на ночь она не снимала. Осталось повязать волосы, накинуть шаль и осторожно вытащить мешок из угла.

Посмотрела на Карделя. Тот спал, полусидя в углу, опершись о стену широкой спиной. Обхватил культю здоровой рукой, ладонь сунул под мышку. Ноги в сапогах положил одну на другую. Изуродованное лицо во сне кажется спокойным и мирным.

Анна Стина осторожно перешагнула через вытянутые ноги. Ее тень скользнула но лицу пальта, он на секунду нахмурился, почесал блошиный укус на шее и что-то пробормотал.

В переулке одна порода людей сменяет другую. Пьяницы, покачиваясь, расходятся по домам, а кто-то спешит на работу, старается использовать каждую минуту: световой день теперь короче. Она постояла секунду у канавы, стараясь половчее пристроить мешок за спиной, и вдруг подумала: а зачем он? Ей ничего теперь не нужно. Может, ее вещи пригодятся кому-то другому. Сняла мешок и поставила у стены дома. Дошла до угла, обернулась – от мешка ни следа. И слава Богу.

Время не назначено. Там, куда она идет, ее ждут всегда. Утром и вечером, днем и ночью. Ее встретят, поприветствуют и проводят к Петтеру Петтерссону, а тот-то уж встретит ее с открытыми объятиями. Сладкие ожидания уже переполняют его, как дрожжевое тесто опару.

Внезапно Анна Стина заметила, что идет, волоча ноги. И улыбнулась. В эти последние часы ее охватило давно, а может, и никогда не испытанное чувство свободы. Время отмерено, осталось заплатить последний долг. Никаких других долгов нет. Ответственности тоже нет, причины и следствия сделали на прощанье ручкой и исчезли, как их и не было.

Дошла до Польхемского шлюза и несколько минут смотрела на бурлящие воды Меларена. Им заметно хотелось поскорее попасть в соленый рай Балтики. Воздух чист и свеж, бриз с моря легко справляется с городским чадом. Наверное, она ничего этого больше не увидит… внезапно пришедшее понимание и заставило ее бросить последний, прощальный взгляд на город между мостами. Посмотрела – и замерла: настолько неожиданно прекрасен был этот проклятый город в лучах огромного, медленно поднимающегося из-за горизонта красного солнца. Желтые охристые фасады – они словно светятся изнутри. Внезапный хриплый крик петуха испугал не успевшую устроиться на зиму лягушку: та выскочила из щели между булыжниками и в два прыжка скрылась в канаве.

Майя и Карл в безопасности. И если они проснутся и замерзнут, их согреет другое, чужое тепло.

У маленького причала скопилось несколько человек – ждут лодку, медленно приближающуюся из фьорда. Даже отсюда видны яркие капли, слетающие с весел после каждого гребка. Некоторые торгуются с немолодой уже толстой теткой – именно она командует женщинами-гребцами. Те, кто с похмелья, не находят в себе сил продолжать спор и покорно платят назначенную ею заметно завышенную сумму.

Девочка, наверняка похожая на Анну Стину, не сегодняшнюю, а ту, которой она была когда-то, пытается продать свои товары бравому немцу. Не яблоки и лимоны, как она сама когда-то носила в корзинке по Сёдермальму, а серные спички. Шесть связок за виттен.

Выражение на бледном личике наверняка то же самое, что было и у нее когда-то: застенчивая улыбка, скрывающая голод и безнадежное отчаяние. Эта девочка наверняка опытна: знает, как извлечь пользу из ямочек на щеках и длинных пушистых ресниц. Но, к сожалению, ни покупатель, ни она не понимают друг друга. Смущенный немец руками показывает: нет, нет, мне ничего не надо. И девочка, несолоно хлебавши, идет дальше.

И Анна Стина тоже продолжает своей путь. Ей нечем помочь этой несчастной.

19

Кардель постоял немного на Дворцовом взвозе, уставившись на собственную нелепую тень на мостовой, длинную и тощую – шутовские проделки низкого утреннего солнца. Через пролив видно, как липы на Корабельном острове неохотно гнутся под ветром. При каждом порыве ветер подхватывает охапки сухих листьев, кружит некоторое время, а когда надоест, небрежно швыряет на подгнившие крыши теснящихся в Ладугорде деревянных домов. Будто родственники один за другим бросают горсти сухой земли на крышку уже опущенного в землю гроба.

Похоже. До мурашек похоже.

И тут же подумал – не зря вспомнил. Приближается зима. Скоро зажмет она в железные тиски эти жалкие трущобы, и еще до весны многие… как там в Писании? Из земли взятые в землю и вернутся. Не сразу, конечно: земля, в которую они вернутся, должна сначала оттаять и только тогда принять в себя останки жертв неизбежной и немилосердной зимы.

В самом начал взвоза, на углу Большой Восточной, хохочут пьяные, а скорее всего, не протрезвевшие с ночи подмастерья. Еле держатся на ногах, ищут опору у каменного фасада, но все же держатся. А один даже и опоры не ищет: с открытым ртом и остекленевшими глазами раз за разом пытается выбраться из придорожной канавы, встает на четвереньки и туг же теряет равновесие и валится в ту же канаву. Над ним-то и смеются. Силы постепенно истощились, и он прекратил свои попытки – так и остался лежать в канаве, жалобно бубня что-то под нос. Представление окончено. Его приятели заметно разочарованы. Один из них расшнуровал штаны и помочился на лежащего, выжимая остатки веселья.

Дом Индебету с прошлого года внешне не изменился. Зданием никто не занимался – те же покосившиеся, плохо оштукатуренные стены, те же сквозняки и та же бессмысленная суета. Зато изменилось настроение. Магнус Ульхольм постепенно входит в силу. При нем главная забота полицейского управления – выслушивать доносчиков и разыскивать недовольных и сочинителей зловредных слухов. Важно, что возмездие неизбежно. Лучше наказать невинного, чем отпустить виноватого. А еще важнее пример для устрашения.

Около полицейского управления полно народу. Легко догадаться почему: с наступлением холодов ночевать на улице опасно – можно и не проснуться. Так что находится полно бродяг, готовых признать любую вину и попасть в каталажку. По крайней мере согреться теплом товарищей по заключению, уж в таких-то недостатка никогда не было, а во времена Ульхольма – и подавно.

Кардель вышел в холл и протолкался сквозь небольшую толпу служителей порядка с блестящими бляхами на шее. Кто-то держал за шиворот очередного нарушителя, кто-то ждал приема с пачкой бумаг под мышкой. Вокруг витало густое облако перегара.

Он поднялся по лестнице и открыл дверь. Исак Блум вздрогнул: Кардель застал его за преступным занятием: он подбрасывал в печь старые полицейские протоколы.

– Кардель… у меня чуть удар из-за тебя не случился. Закрой-ка дверь поплотнее.

Он успокоился и бросил в печку еще бумаг. Пламя весело вспыхнуло, и Блум протянул руки к топке.

– Дрова выдают, конечно… на час-другой хватает. А так… и сам не мерзну, и пользу приношу, все же приборка какая-никакая. Но это, знаешь… как зимой в штаны нассать. На минуту вроде бы потеплее, а когда подмерзать начнет, раскаиваешься. От бумаги тепла – с комариный сик. Но хоть что-то… Один черт… если кому-то придет в голову проводить инвентаризацию, меня здесь уже не будет.

Кардель пошевелил плечами – поторопил движение крови.

– Что творится в городе? Я и не видывал никогда такого – чуть не все с утра в зюзю.

– А ты не слыхал? Комедия с позорным столбом Маллы Руденшёльд… Барон-то понадеялся, что горожанам придется по вкусу буффонада, ан нет – ошибся. То, что мы видим, – очередной маневр. Попытка завоевать популярность у нищих плебеев. Ему теперь повсюду чудятся массовые беспорядки, почти как королю Густаву под конец правления. Того французы напугали, а этого… сам знаешь. Приказал всем кабатчикам поить подмастерьев и нищебродов, сколько влезет. За счет казны, разумеется. Не за свой же.

– Он что, умом тронулся? Дай народу бесплатную выпивку, через неделю Стокгольму конец. Вспоминать будут: здесь вроде какой-то город стоял.

Блум пожал плечами, закрыл заслонку и поднял воротник пальто до ушей.

– Будем надеяться на врожденную скупость Ройтерхольма. И денег в казне – кот наплакал. Кстати, о деньгах – пришел за очередной выплатой?

– Наоборот.

Кардель прислонился спиной к печи и с наслаждением ощутил ее живое, почти телесное тепло.

– Наоборот… пришел отказаться от службы, если ее можно так называть.

Блум открыл ящик стола и достал наполовину пустую бутылку и два стаканчика. Вопросительно глянул на Карделя. Ждать одобрительного кивка не пришлось. Он разлил перегонное, выпил и протянул Карделю. Кардель взял стакан, вернулся к печке и только тогда глотнул. От плохо очищенного, мутноватого, но отменно крепкого самогона сразу потеплело в груди. Блум тщательно заткнул бутылку и сунул в стол.

– Не стану делать вид, что удивлен. Я слишком уважаю тебя, Микель, чтобы притворяться. Больше того: я ждал твоего прихода.

Он откинулся на стуле и сплел пальцы на животе.

– Вчера у меня был твой приятель… очень… как бы сказать помягче… в весьма возбужденном состоянии. Устроил сцену там, внизу, и если бы я не вмешался, на него бы точно надели наручники, – Блум усмехнулся. —

Сам знаешь, у наших гвардейцев запал короткий. Пальцем тронешь – чуть не в обморок: нападение на органы порядка. Проводил к себе, успокоил кое-как. И знаешь, что он требовал? Он требовал, чтобы я передал ему твой мандат. Ни больше, ни меньше. Поскольку, говорит, Жан Мишель отказался продолжать расследование…

Кардель не сразу сообразил, о ком идет речь, а когда понял, обомлел.

– Что? К тебе приходил Эмиль?

– Не так-то легко было понять, чего он добивается. Вне себя от волнения и… может, показалось… не только от волнения. От страха, что ли… Не знаю. Все время прерывался, будто прислушивался к чему-то. Думаю, может, я оглох, не слышу что-то, что он слышит? Но никого же, кроме нас двоих, не было! Не знаю, какая муха тебя укусила, когда ты взял его в компаньоны. Странный тип. А впрочем… может, и не знаю, но догадываюсь. Они же как две капли воды? Я имею в виду – он и покойный брат? А он рассказывал о себе? Что ты о нем знаешь?

– Не так уж много… Но встретил я его не в лучший период. Пил, как… не знаю кто. Так пьют, когда… ты понял.

Блум понимающе кивнул.

– Я порасспрашивал о нем между делом. У меня же полно знакомых осталось в Упсале. Ты ведь знаешь, есть еще и третий номер? Сестра. Старшая. И Сесил, и Эмиль помладше. Хедвиг, если мне не изменяет память. Удивительная женщина… умная, своевольная… и самодовольная, если верить моим источникам. У Эмиля произошел нервный срыв, и она в конце концов приехала и забрала его.

Наверняка посоветовалась с местным эскулапами, которые пытались его пользовать. Поместила в Дом Уксеншерны в Упсале. Напротив Домского собора, если ты был в Упсале. И там оставила.

Кардель в Упсале не был. Мало что понимая, пожал плечами.

– Больница для умалишенных, Кардель. Она затолкала его в сумасшедший дом.

Кардель так побледнел, что Блум поспешил передать ему бутылку, а сам обхватил себя за плечи и сделал несколько движений, будто от ужасного решения сестры Эмиля его зазнобило.

– Но если бы я читал биографию Эмиля Винге, – продолжил секретарь, – я бы первым делом нашел главу про его побег. Один Бог знает, как ему удалось бежать из этого ада. Ты же знаешь, Кардель, в таких заведениях охрана почище, чем в самых страшных тюрьмах. Иногда удается бежать из тюрьмы, но никто и никогда не слышал, чтобы кто-то бежал из учреждения вроде Дома Уксеншерны. Что руководит преступником? Нужда, голод, алчность, жажда мести… понятные чувства, не так ли? А как предугадать, что взбредет в голову сумасшедшему? Не зря же дома для умалишенных называют «кладбищами живых». А он бежал! Эмиль Винге бежал! С чем сравнить? Разве что с побегом Казановы из пыточной камеры в Пьомби[48]48
  Пьомби («Свинцовая тюрьма») состояла из семи камер на верхнем этаже восточного крыла Дворца дожей.


[Закрыть]. И вот что я тебе скажу, Кардель: одного этого подвига достаточно. Эмиль Винге ничуть не менее одарен, чем покойный Сесил. Светлая голова… но, конечно…

– И ты пошел ему навстречу? Дал мандат?

Блум замахал руками.

– Ни в коем случае! Он продолжал настаивать… что мне оставалось делать? Вызвал дежурного, и тот выставил его за дверь. Он же не в себе, дураку видно. А знаешь, что несколько дней назад он уже устроил переполох в управлении? Сам того не желая. Сесила же каждый знал. Знал и уважал. И многие глазам своим не поверили, креститься начали – привидение! Глядите – привидение на набережной! Только потом поняли – нет, не он. Не Сесил. Он бродил тут по Корабельной, туда-сюда, туда-сюда, на север – на юг, на юг – на север. Махал руками, как мельница, и говорил без перерыва. С кем, ты спросишь? Да ни с кем. Сам с собой. Никого с ним не было.