Текст книги "1794"

Автор книги: Никлас Натт-о-Даг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 32 страниц)

13

– Я утром видела, ты что-то высматривала в чашке.

Лиза ответила не сразу.

– Будущее… хотела узнать, что меня ждет. Меня одна тетка научила, давно уже.

– Узнала?

– Зима будет трудной, – Лиза пожала плечами. – Но обойдется. С трудом, но обойдется. Какая-то опасность в Тиведене[36]36
  Нескончаемый еловый лес на границе провинций Вестерйоталанд и Нерке.


[Закрыть].

– Погадай и мне. Мне и детям.

Лиза задумалась, хотела что-то возразить, но махнула рукой. Еще более выразительно пожала плечами и поставила котелок с остатками воды на огонь.

– Питье ты должна сделать сама, иначе чего я там увижу? Ничего я там не увижу.

Они поменялись местами. Лиза взяла угадавшего присутствие матери и немедленно проснувшегося мальчика и начала укачивать. Анна Стина высыпала сухие листики земляники на дно кружки и залила кипятком. Покрутила, подула, чтобы быстрее остыло, и выпила горячую воду. На дне остались темные размокшие трилистники. Она протянула кружку Лизе. Та неохотно встала и отошла на несколько шагов, вглядываясь в дно. Покачала головой.

– И что?

– Твои дети вырастут сильными и здоровыми. Ты их воспитаешь и будешь счастлива.

– А почему ты плачешь?

– Ветер… зола в глаза попала.

Никакого ветра и в помине нет. Ложь настолько очевидна, что Анна Стина повторила с нажимом:

– Что ты увидела?

– Я же сказала. Ты права – никакого ветра. Зависть. Я завидую. У тебя все будет хорошо, а у меня… у меня не будет.

Они долго сидели у погасшего костра. Потом легли по обе стороны спящих детишек. Лиза протянула ей руку.

Так они и уснули – рука в руке.

14

Лиза-Отшельница с вечера заставила себя выпить как можно больше воды – боялась проспать. Надо было встать задолго до рассвета. Но опасения оказались напрасными – она и так не сомкнула глаз. Лежала, вслушивалась в мирное сопение малышей – и не могла наслушаться. Беззвучно выскользнула из-под одеяла и подоткнула Карла – тот пискнул во сне и передвинулся поближе к матери. Побежала к вырванному ураганом с корнями дереву – именно там у них было отхожее место. Присела на корточки. От ночного холода голый зад сразу покрылся мурашками, и она даже улыбнулась от удовольствия, когда представилась возможность опустить юбку. У дотлевающего костра все тихо; осталось только сунуть в узел нехитрые пожитки. Все, что может греметь, предусмотрительно завернуто в тряпки.

Никаких прощаний. Она и так на пределе сил. Ее прозвали Отшельницей – и кто прозвал? Те, кто отпугнул ее друзей, те, кто считает, что можно возвыситься, унижая других. Поначалу она стыдилась, но то время давно миновало. Отшельница… шутовское прозвище она сделала своим именем, но заплатила цену, которую никому бы не пожелала. Мучительно было рвать все связи, связи, которые были всегда и, наверное, никогда не исчезнут бесследно. Может, никому и не приходит в голову приласкать ее изуродованную родимым пятном щеку, но иногда даже пощечина или плевок лучше одиночества. Мучительно и страшно, но на помощь приходит великий лекарь – время. Старая боль забыта, все раны зажили – на них наложена целебная повязка недель, месяцев и лет.

Но как забыть это лето? Начинать все сначала? Вновь учиться овладевать искусством одиночества?

Она утешает себя: се побег для их же блага. Вдвоем, как ни странно, и опасность двойная. Потому что каждая верит в силу их общности, верит, что вдвоем они смогут худо-бедно пережить зиму и получить в награду следующее лето. Она знает, чем бы это кончилось. Снег коварен. Можно продавить наст и наступить на капкан, провалиться в барсучью нору – и нога сломана, и вот уже у оставшейся на шее не два голодных рта, а три… Живыми им из Скуггана не выйти, и ей до конца жизни не избавиться от чувства вины. Потому что виноваты будут не зима и не случай, а именно она, Лиза. Уж она-то куда лучше Анны Стины знает, что это такое – зима в лесу.

И что получится, если она не уйдет? Получится, ради своей прихоти – любой ценой не остаться опять одной – она приговорит к смерти всех четверых.

Спустилась к детскому кладбищу и собрала игрушки. Тряпичный кот для Карла, маленькая лошадка – для Майи. Набитый ветошью мяч и одноногий деревянный старичок – обоим. Еле хватило рук. Вернулась, подошла на цыпочках и разложила игрушки так, чтобы они их сразу увидели, когда проснутся.

Погладила своих крестников по щечкам и тихонько поцеловала Анну Стину в лоб. Страшно испугалась, когда та что-то промычала, переложила голову на другую сторону и начала шарить рукой. Успокоилась, когда почувствовала тепло завернутого в тряпку камня, который Лиза пристроила на свое место.

И только пройдя уже не меньше четверти мили вспомнила: забыла попрощаться с могилой собственного сына… Ничего удивительного.

Свежие раны болят сильнее.

15

Анна Стина вовсе не посчитала тайный уход Лизы изменой. Она умела быть благодарной. Покойная мать, Майя, без конца повторяла: «Самый страшный грех – неблагодарность». Щедрые дары достались не только малышам: Лиза выложила в рядок все, без чего не обойтись. Ничего не забыла.

Анна Стина дождалась, пока дотлеет последняя головешка, разобрала камни вокруг костра и засыпала угли землей. Когда никаких следов лагеря не осталось, отнесла детей в землянку.

Ягод пока еще хватает, вентери ни разу не пришли пустыми, дозревают последние яблоки. Собирает, сколько может.

Как-то утром оказалось, что есть и другие желающие попользоваться ее запасами. Проснулась – и обомлела: на груде яблок у стены землянки сидела большая крыса. Анна Стина схватила сухую ветку и хотела ее прогнать, но крыса только отскочила и злобно зашипела.

Надо срочно что-то предпринять. Нельзя хранить припасы там, где спят дети. Малыши пока не знают, что приближается время испытаний. Они никогда и ни в чем не знали нужды.

Ей стало очень страшно.

Анна Стина с замиранием сердца следит, как зарождается понимание и общность у двух крошечных существ.

Они все чаще и чаще поворачиваются на бок, смотрят в глаза друг другу и начинают улыбаться. Девочка главнее: Карл повторяет все ее движения. Взмахи ручонок становятся все более и более осмысленными. То он, то она берут друг друга за руку, что-то гулят, и Анна Стина уверена, что улавливает смысл в этом журчащем потоке звуков: вопрос – ответ. Смеются одновременно, потом ни с того ни с сего начинают хныкать – тоже одновременно. Любая попытка их разлучить, даже для кормления, вызывает протест. Анна Стина пост им колыбельные: оказывается, и слова, и мелодии сохранились в тайном уголке памяти еще с тех времен, когда сама еще лежала в колыбели. Даже не пришлось делать никаких усилий.

Она прислушивается к ударам сзывающего на службу колокола и спешит на берег залива – но нет. Отсюда и в самом деле хорошо виден постоялый двор, но, как ни вглядывайся, красной ленты на доме нет.

На следующий день, впервые за все время, Анна Стина слышит шаги. Тяжелая поступь непривычного к лесу человека, хруст сучьев под ногами, ругательства, когда отогнутые ветви хлещут по лицу. Мужчина – кто же еще? Пробивает себе дорогу, будто вступил в драку не с задиристым собутыльником, а с самим Лесом – как же, тот не выказал ему никаких знаков уважения. Она терпеть не может эту породу мужиков – наглых и нахрапистых. Схватила единственное свое оружие – нож, и почувствовала странное удовлетворение. Ей было очень страшно, но страх мгновенно перешел в ярость и решимость защищаться до последнего.

И именно в этот момент, когда Анна Стина уже изготовилась броситься на чужака, как пантера из засады, – именно в этот момент, ни на секунду раньше, – она узнала певучий выговор. Так говорят только в Даларне. Эрлинг, подручный Дюлитца.

Она высунулась из землянки. Эрлинг присел на корточки и со вздохом вытер пот со лба. На блеснувший в ее руке нож даже внимания не обратил.

– Слава тебе. Господи, черт тебя побери! – ляпнул он с облегчением, не замечая богохульства. Вздрогнула даже ко всему привыкшая Анна Стина. – Хозяин тебя ищет. Срочно, сказал. Срочней не бывает.

Эрлинг жадно отхлебнул из фляги, помахивая при этом рукой: погоди, мол, сейчас объясню. Заткнул флягу и ткнул пальцем в направлении, строго противоположном тому, которого она ожидала.

– Еще как срочно! Там, у шлагбаума, ждет. Ни минуты нельзя терять.

Дюлитц и в самом деле ждал ее в притворяющейся кабачком наскоро сколоченной хибаре у самой таможни. Тем, кто покидает Город между мостами, надо подкрепиться, а тем, кто только собирается его посетить, – набраться храбрости. Поверх роскошного камзола накидка, шляпа надвинута почти до бровей. Посетителей в этот час немного, но и тех хозяин быстро выпроводил, поежившись под многозначительным взглядом Оттоссона.

– Фру Бликс… Неожиданно потребовалось ваша единственная способность, – Дюлитц жестом пригласил при сесть. – Могу предположить, что при вашем… э-э-э… сельском образе жизни городские новости доходят до вас не сразу.

– Нет, не сразу. Вообще не доходят.

– Вот и хорошо. Все, что вам надо знать, узнаете от меня. Ровно через неделю, двадцать третьего сентября, на Рыцарском острове назначена казнь. Специально возведут эшафот и позорный столб. Туда привезут женщину в тюремной крытой телеге, привяжут к столбу и высекут розгами. Вы пойдете туда и запомните ее лицо до мельчайших деталей, чтобы никогда и ни при каких условиях ни с кем не спутать. Это, так сказать, кульминация истории, которая на устах всего королевства уже не меньше года. За исключением взломщиков и всем известных пьяниц, на площади будет толочься весь город. Имейте в виду: подойти настолько близко, чтобы как следует ее разглядеть, будет непросто.

Анна Стина молча кивнула.

– После порки осужденную вновь посадят на телегу и отвезут туда, где она будет находиться по крайней мере до совершеннолетия нашего юного монарха. Преступница – весьма высокопоставленная особа, поэтому для нее готовят некую пасторскую усадьбу, где она сможет пользоваться необходимыми удобствами. Но пока не все приготовлено, и ее временно поместят в другое место… Уже сейчас луна идет на убыль, а двадцать пятого новолуние. Будет темно, как в могиле. Вы же наверняка знаете, как называют новолуние в Городе между мостами?

Это она знала.

– Ночь воров.

Он толкнул через стол запечатанный блестящей сургучной печатью конверт.

– Вы должны будете проникнуть в место ее временного содержания. Передадите ей вот это, дождетесь, пока она напишет ответ и принесете его мне.

Анна Стина растерялась.

– Вы что-то сказали про мою единственную способность… ничего не понимаю. Думаю, многие справятся с вашим заданием куда лучше.

Дюлитц покачал головой, кривя рот то вправо, то влево – должно быть, улыбался.

– Вы единственный в мире человек, которому известен тайный ход в Прядильный дом на Лонгхольмене. Туда ее и привезут, гам даже оборудовали для нее специальное помещение… все же высокая особа. Вам, если верить вашему рассказу, удалось проползти через никому неизвестный лаз в фундаменте старого здания. Почему бы не повторить подвиг? Туда – и назад. Что может быть проще?

Мгновенная судорога памяти – и судорога паники. Стиснувший грудь грубый, равнодушный камень, задержанное, как тогда показалось, навечно дыхание… осознание, что если она не сумеет вдохнуть в ближайшие несколько секунд, ей конец, ее ждет та же судьба, что и Альму Густафсдоттер, нашедшую в этом проклятом лазе свою могилу. Перехватило дыхание и потемнело в глазах.

Дюлитц заметил ее состояние.

– Прекрасно понимаю ваши сомнения. Само собой – риск есть. Можете угодить в когти к пальтам – и кошмарный сон, от которого вы только что очнулись, начнется снова. Такой же, если не хуже. И знаете, Анна Стина Кнапп, я хочу сразу избавить вас от ненужных колебаний. Выбора у вас нет. Вы наверняка почитаете меня за чудовище, но поверьте: по сравнению с моими работодателями я – невинный агнец. Речь идет о государственном деле. Исход его куда важней вашей или даже моей жизни. Для достижения своих целей заказчики готовы пожертвовать не одной молодой женщиной, а десятком или сотней. Особенно если их судьба мало кого интересует. Никто и не спросит. Я намекнул, что вам будет трудно решиться на такой подвиг, и получил ответ: если вы откажетесь проникнуть в Прядильный дом добровольно, вас туда отведут на собачьем поводке и сдадут пальтам.

Как только Анна Стина поняла, что выбора и в самом деле нет, паника исчезла, как ее и не было. Она сама удивилась, насколько спокойно и трезво прозвучал ее голос.

– Там на каждом шагу запертые двери. – Она смотрела на Дюлитца, не отводя глаз.

Его заметно удивили произошедшая в ней перемена и ее внезапное спокойствие. Он помедлил немного и достал из кармана накидки связку ключей.

– Вот… из арсенала взломщиков. Они не любят ломать двери – шума много. Замки в Прядильном доме известного сорта, к тому же старые. Один ключ не подойдет, подойдет другой или третий.

Дюлитц пододвинул ей связку, сложил руки на столе и наклонился, чуть не касаясь их подбородком. В нем тоже что-то изменилось. Только что он говорил строго и сухо, не терпящим возражении тоном, а сейчас смотрел чуть ли не с уважением.

– Остается договориться о цене за ваши услуги.

– Двести риксдалеров. Мое приданое, оставленное Кристофером. Я их истратила, чтобы оборудовать и привести в порядок дом, откуда меня выгнали, обозвав кукушонком.

Дюлитц откинулся на стуле, удивленно посмотрел на Анну Стину и покачал головой.

– Дешево… вы продаете свои услуги несоразмерно дешево. Мой работодатель охотно заплатил бы гораздо больше. Если вы откажетесь от десятой доли в мою пользу, я постараюсь обеспечить куда больший гонорар, на который он наверняка согласится.

Наконец-то! Наконец она может воспользоваться единственным оставшимся у нее правом: правом отказа.

– Нет. Город должен мне двести риксдалеров. Если их будет больше, то уже я окажусь в долгу. Двести риксдалеров. Больше мне не нужно.

Гордость. За эти деньги она покупает гордость.

Дюлитц, прежде чем кивнуть, долго смотрел на нее, словно пытался понять недоступный ему ход мыслей.

– Ну что ж… желаю успеха.

16

Анна Стина накормила Майю и Карла так, что у малышей булькало в животах, пока она их укачивала. Тепла от завернутого в одеяло большого и гладкого камня должно хватить. Поставила на место плетеную дверь землянки, присыпала сухими листьями. Посмотрела с одной стороны, с другой – не заметят. Приметила положение солнца.

У нее три часа. Самое большее – три часа. Нельзя терять ни секунды. Еще раз оглянулась на замаскированную землянку и поспешила в Город между мостами.

Уже у Рыцарского собрания – толпы народа. Бронзовый Густав Васа равнодушно поглядывает на суету. Мысленно поблагодарила Бога за свою худобу – будь она потолще, ни за что бы не протолкнуться. С обеих сторон мостика на Рыцарский остров гусары королевской гвардии прикатили пушки и частично забаррикадировали проход, чтобы хоть как-то уменьшить людской поток. На нее никто не обратил внимания.

По другую сторону моста колышется море человеческих голов. Кажется, они растут прямо из земли – согласно указу регента простонародью запрещено носить яркую одежду – только серое и черное. Уличные мальчишки уже забрались на крыши и оседлали коньки, как воробьи. А на самой площади давка – руки не поднять.

Кого-то прижали к стене церкви, другие вертятся, как ужи, чтобы не упасть в канал. Удержаться удается не всем – об этом свидетельствуют раздающиеся время от времени истошные крики и плеск воды. Опытные рыбаки заранее пригнали свои лодки – почему бы не спасти тонущего и не получить в благодарность содержимое его кошелька.

Казалось бы, яблоку негде упасть, но переулки продолжают выдавливать людей на площадь. Анна Стина поражена – она никогда не думала, что в Городе между мостами столько народу. Посередине возвышается эшафот, где уже дожидается палач в широченной черной мантии. Теперь у него другой начальник – мастер Хесс еще весной умер от воспаления легких. Рядом с позорным столбом – офицер с золотыми галунами. Сложил руки за спиной, переминается с ноги на ногу и беспрерывно вертит головой, стараясь уловить малейшие признаки беспорядков. Эшафот окружен гвардейцами с пиками: когда придет час, они возьмут свои пики наперевес, оттесняя толпу подальше от места публичной порки.

И публика необычная. Не та, что она видела, когда была еще мала и не могла добровольно отказаться от ненавистного зрелища. Сейчас собралась не только чернь, жаждущая крови, но и важные персоны… А может, это и не кровожадность вовсе. Люди просто рады, что кому-то приходится еще хуже. И уж совсем утешительно: намного хуже. Придумав это человеколюбивое объяснение, Анна Стина еще раз вгляделась в толпу. Похоже, на сравнительно небольшой площадке перед дворцом Стенбока собрался весь Стокгольм – дворяне и простолюдины, купцы и попрошайки. Обитатели окружающих господских домов высунулись из окон так, что вот-вот вывалятся на мостовую. Множество колясок и даже карст – можно смотреть и не выходя на площадь, не рискуя набраться вшей в толпе. Женщин не меньше, чем мужчин.

Внезапно по толпе прокатилась волна возбуждения, как от брошенного в воду камня.

Возле старого королевского дома на противоположном конце площади стояла наготове тюремная телега, но появившаяся из ворот женщина в черном не стала в нее садиться – махнула рукой и прошла мимо. Солдаты у позорного столба мгновенно опустили пики и оттеснили зрителей, освобождая проход. Осужденную сопровождали два офицера.

Анна Стина начала протискиваться вперед, ныряя под выставленные локти, – ей надо было подойти поближе, запомнить лицо женщины, как выразился Дюлитц, «до мельчайших деталей». Вслушивалась в обрывки разговоров.

– Собираемся устроить в Стокгольме второй Париж? – театральным шепотом спрашивал приятеля господин в красиво расшитом камзоле. – Аристократов шлют на эшафот на потеху черни. Темные времена, брат, о, какие темные времена… Много можно сказать про крошку Ройтерхольма, но уж за якобинца-то я его никак не держал.

– Малла! Малла Руденшёльд! – хохочет толстый дядька в грязной одежде. – Когда моя-то очередь придет? Совесть-то есть? Во всем Стокгольме ты мне одному пока не дала! Да еще бедному герцогу Карлу…

Небольшая группка женщин время от времени по команде старшей выкрикивает:

– Шалава!

– Не была бы шалавой, не упекли бы в кутузку. Дала бы герцогу, была бы свободна, как птица! Эх, я бы на твоем месте… Большое дело: зажмурилась и воображай: это, мол, никакой не герцог, это красавчик Армфельт хлопочет у меня промеж ляжками.

Слухи порхают, как бабочки: оказывается, барон Ройтерхольм настаивал на смертной казни. В последний момент все же поддался уговорам, но настоял, чтобы розги, которыми будут сечь Магдалену Руденшёльд, всю ночь перед поркой продержали в рассоле.

– Изменница! Так и с каждым будет, кто родину предает!

– Русская шлюха!

– Этот-то столбик побольше будет, чем у твоего Армфельта!

Дальше пройти невозможно – мешают выставленные пики и грозные взгляды мордастых солдат. Но и Магдалена Руденшёльд – вот она, в пяти локтях. Медленно подошла к лесенке на эшафот.

Толпа зашевелилась. Любое движение в одном углу площади тут же, нарастая по пути, передавалось на другой, и Анна Стина, чтобы не упасть, ухватилась за рукав стоящей рядом девушки-служанки. Та открыто выражала презрение к «серому закону», как его окрестили горожане: на ней была пестрая хлопковая кофта с французскими рукавами и юбка в белую и красную полоску. Анна Стина огляделась: оказывается, запретом пренебрегли многие; наверняка понадеялись, что стража не будет ловить кокеток в такой давке. И, конечно, оказались правы.

Во время очередной волны она встретилась с девушкой глазами. Придвинулась поближе, чтобы перекричать многотысячный гомон.

– Кто она такая? Что натворила?

Яркая служанка удивленно заморгала и засмеялась.

– А ты что, с луны свалилась? – Обрадовавшись неожиданной возможность поведать кому-то взбудоражившую весь город историю, она зашептала Анне Стине в ухо: – Армфельта знаешь? Самый красивый мужчина в королевстве, лучший друг покойного короля Густава. А до прошлого года Малла Руденшёльд была первой при дворе. За ней приволакивались и герцог Карл, и Армфельт. Она, ясное дело, выбрала последнего. Кто бы не выбрал – такой красавец… Вот… после смерти Густава Армфельт бежал из страны и стал искать союзников – дескать, хочу покончить с деспотией Ройтерхольма. Теперь, знаешь, что говорят? Вроде бы Малла была его доверенным лицом в Стокгольме, искала – кого бы ты подумала? Единомышленников! – Последнее слово девушка произнесла чуть не по слогам, сделала значительную мину и тут же встала на цыпочки, чтобы лучше видеть, как Магдалена Руденшёльд обреченно поднимается по ступенькам. – Ройтерхольм, конечно, приказал обыскать его поместье. Взломали замки и нашли любовные письма Маллы. Сколько их было, как ты думаешь? Тысячи! В ларце из розового дерева. Тысячи! И он их хранил, представь только: хранил и перечитывал. Некоторые строчки даже поместил на ассигнации… еще при Густаве, понятно. Вот это любовь, ничего не скажешь.

Она всмотрелась, и на лице ее мелькнула гримаска разочарования.

– Я-то думала, она покрасивее. Надо же – Армфельт влюбился в такую… Ничего особенного… Начинается! – И приложила руку к губам, призывая к молчанию, хотя до этого говорила только она сама. Анна Стина не произнесла ни слова.

Анна Стина никогда в жизни не видела ничего подобного. Люди, которые приходят смотреть па казнь, движимы одним чувством: злорадным любопытством. Зрелище чужих мук их возбуждает. Но здесь, на Рыцарской площади, настроение было иным. Явная двусмысленность происходящего повлияла на толпу, в ее поведении чувствовалась растерянность. Даже молодой офицер со скошенным подбородком, неуверенно провожающий Маллу Руденшёльд к позорному столбу, не мог скрыть сочувствия. Передал палачу и с заметным облегчением чуть не сбежал с эшафота. И даже палач вел себя необычно. Подошел к осужденной с намерением надеть на нее ошейник, соединенный громыхающей цепью со столбом, – и замер, когда она отшатнулась. Так и остался стоять с железным обручем в руках, не зная, как поступить. И никто в толпе не подбодрил его, не крикнул, хотя, вполне возможно, этого бы хватило, чтобы он приступил к выполнению своих обязанностей. Ни одно зрелище без таких энтузиастов не обходится – но нет. Возбужденная толпа замерла в гробовом молчании. Тягостная тишина. Даже ветер стих, как перед грозой.

На Магдалене Руденшёльд – простое коричневое платье и черный салоп. Разительный контраст с теми одеяниями, в которых она появлялась на балах и при дворе. Светлые волосы расчесаны на стороны. Кожа бледная с желтизной – сказались проведенные в темнице месяцы. Не меньше получаса стояла она на эшафоте с опущенной головой, лишь изредка вскидывая взгляд на тысячную толпу. Пару раз ей подали ковш с водой. Никто к ней не прикасался, даже вымоченных в тузлуке розог нигде не было видно. В конце концов силы ей изменили, из нее словно выпустили воздух, и она медленно, не издав ни звука, осела на струганый дощатый помост. К ней поспешили офицеры, подняли и, обмахивая платками и тыча в лицо флакон с нюхательной солью, отвели к тюремной повозке – той самой, которую она недавно отвергла.

Повозка покатилась по Новой улице, под аккомпанемент дребезжащих по булыжнику колес и ругань охранников, старающихся освободить проезд. Толпа увлекла Анну Стину за собой к Польхемскому шлюзу – сопротивляться было бессмысленно.

Перед повозкой невесть откуда появилась стайка уличных мальчишек, которые тут же начали устраивать представление: один изображал тамбурмажора, торжественно поднимая и опуская веник, остальные, увешанные гирляндами стружек, кривлялись и приплясывали, уворачиваясь от ударов кнута и хохоча.

– Неужели Ройтерхольм не понимает? – Анна Стина обернулась. Какой-то прилично одетый горожанин, явно из господ. – Дураку ясно: он сам и оплатил все это представление. И полицию, и этих шутов. Все из королевской казны. Будь умнее, придумал бы что-нибудь поправдоподобнее.

Его приятель сплюнул в канаву.

– Не знаю, как ты… если скажут, что у главы государства бараньи мозги, я, как подданный, вряд ли приму это за комплимент.

– Несчастная, проклятая страна… чертова Швеция.