Текст книги "1794"

Автор книги: Никлас Натт-о-Даг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 32 страниц)

12

Не так-то легко нести сразу обоих, Майю и Карла, – они оказались тяжелее, чем ей представлялось. Но странно – тяжесть не обременяла, она казалась естественной и даже приятной. Они пристроились у нее на бедрах. Месяцы жизни в лесу – талия стала тоньше, а округло-выпуклые бедра обеспечили детям удобные места. Решение нашлось простое: связала простыню петлей, скрутила жгутом и перекинула через шею. Детей усадила верхом, каждого на свой конец. Им такое решение пришлось по душе – начали смеяться от удовольствия и изгибаться, стараясь увидеть друг друга – то спереди, то со спины. И ей удобно. Неудобен только мешок – больно врезается в спину на каждом шагу.

Анна Стина вышла на опушку и огляделась. Отсюда хорошо видна крыша Обсерватории и Спельбумская мельница, вяло и беззвучно вращающая огромными крыльями. Улицы в стокгольмских пригородах в этот период года становятся почти непроходимыми. Осенние дожди превращают землю в глинистое болото, и так будет долго, пока не ударят первые морозы. Ноги, как в чулках, чуть не по колено в этой липкой, тяжелой глине.

Город подкрадывается исподволь, словно крадучись. Деревянные халупы, тут и там разбросанные на пустырях, постепенно выстраиваются в тесные ряды вдоль все более ясно заявляющих о себе сравнительно прямых улиц.

Она обогнула пологий холм, миновала пузатую тушу Обсерватории и остановилась, увидев шпиль церкви Адольфа Фредрика. Спросила дорогу у шедшей навстречу женщины с ведром в одной руке и табуреткой в другой.

Осталось совсем немного.

Фасад занимал почти весь квартал. Три этажа, не считая мансардного. Пришлось несколько раз пройти вдоль дома в поисках нужного подъезда. Спросила у водовоза – тот молча махнул рукой: следуй за мной. Она покорно пошла за его тачкой, миновала арку и вышла с другой стороны. Адрес был указан правильно, но оказалось, что Общественный детский приют занимает отдельное здание, в виде буквы «II», с трех сторон окружающее двор. А за калиткой – сад, спускающийся к свинцовой, сливающейся с серым небом воде залива, что носит то же имя: Барнхюсвикен, залив Детского приюта. У самой воды, судя по хриплым выдохам мехов и тяжело-звонким ударам молота, кузница. На веревке, натянутой между деревьями, сушатся выстиранные паруса.

– Оставить, что ли, собралась?

На крыльцо вышла тощая женщина и уткнула в бока вываренные, белесо-малиновые от стирки руки. Анна Стина сделал книксен.

– А можно я посмотрю сначала, как и что?

Женщина склонила голову на бок.

– Намекаешь, как бы им тут хуже не было? Чем с тобой? – И, не дождавшись ответа, продолжила: – Ну-ну… гляди сколько влезет. Кто осудит мамашу… погляди, погляди, как и что. Как не поглядеть… решила избавиться от дитяти, пусть хоть сердце успокоится. Как поглядишь, приходи. Эбба меня зовут, я тут экономка. Тогда и запишем, что и как…

Экономка Эбба внезапно нахмурилась.

– Так их у тебя двое, что ли?

Анна Стина кивнула – да, двое.

– Если я их оставлю… они смогут оставаться вместе?

Эбба ухмыльнулась.

– Если ты насчет этого… постараемся. Но предупреждаю: вдвоем они, скорее всего, тут и состарятся. Если, конечно, лихорадка не приберет… Ладно. У меня дел по горло.

Анна Стина опять сделала книксен, проводила взглядом экономку и стала подниматься по лестнице.

За пекарней и кухней – обеденные залы для мальчиков и девочек, дальше – учебные классы с книжными полками. Библии, катехизисы, книги псалмов в покосившихся, готовых вот-вот рухнуть кипах. Сильный запах уксуса не в состоянии заглушить ароматы, которые он призван заглушать – пахнет немытыми, потными телами, хотя в столовой пусто.

Детей не видно. В позорном углу грубо намалевана фигура осла.

Анна Стина хотел пройти дальше, но дверь оказалась запертой. Она вернулась тем же путем.

Во дворе пожилой дядька в давно отслужившем свой век парике ругался с пекарем из-за цены. Пекарь сложил руки на груди и не желал слышать никаких доводов. Мужчина в парике взял две буханки и постучал ими друг о друга – звук такой, будто в руках у него не хлеб, а два полена. Эта демонстрация не произвела никакого впечатления. Только когда покупатель помахал у него перед носом булкой, покрытой зеленой патиной плесени, пекарь дал слабину.

– Ладно… пять булок за рундстюкке. И то только потому… детей люблю – сил никаких моих нет.

Чуть подальше во внутреннем дворе Анна Стина заметила мальчика, наверняка одного из обитателей приюта. Постарше, лет десяти-двенадцати, в длинном не по росту пальтишке. Черный шарф на шее. Грязная рубаха явно мала, под ней светится посиневшая, в мурашках полоска голого тела. Босиком, несмотря на холод. Он, нелепо раскачиваясь, ритмично работал метлой. Направо-налево, направо-налево… перед ним рос ворох мокрой соломы и свиного навоза. Полуоткрытый рот, пустые, водянистые глаза, опухший язык. Внешность идиота. Мальчик постепенно приблизился к тачке с хлебом. Улучил момент, оглянулся молниеносным движением выхватил булку и спрятал под рубашкой. Глаза на секунду загорелись напряженным вниманием – не заметили ли? – и тут же опять погасли.

Анна Стина не уловила даже сбоя ритма. Метла продолжала работать – как ни в чем не бывало, без малейшей паузы. Шшух-шшух, шшух-шшух… – то же безразличие, тот же слегка приоткрытый рот, вываленный язык.

Стараясь не привлекать внимания, она двинулась за ним. Дождалась, пока завернет за угол, и догнала.

– У меня есть ягоды. Хочешь попробовать?

Мальчуган продолжал раскачиваться из стороны в сторону, будто не замечал ее, – явно притворялся.

– Я все видела. Не бойся, никому не скажу.

Мальчик осмотрел ее с ног до головы внезапно поумневшими, выразительными серыми глазами.

– Ты, наверное, хочешь хлеба взамен?

Детский, даже еще не ломающийся голос. У Анны Стины набежала слюна. Когда она последний раз ела хлеб? Несколько месяцев… не меньше.

– Могу поделиться. – Мальчик ловко извернулся и выудил из-под рубахи булку. Анна Стина невольно потянулась к хлебу, но он отвел руку. – Не здесь. Вон там, за сараем. Ты иди вперед, я за тобой. Уттерстрём еще не ушел, ругается с пекарем. Вон он стоит. Увидит – получу взбучку.

Анна Стина думала, что он сразу метнется в укрытие, – ничего подобного. Поднял метлу и начал мести. Продолжая ритмичные взмахи и бубня под нос какую-то бессмысленную песенку, не торопясь двинулся к сараю. Не успев скрыться за углом, отбросил метлу, оперся о высокий, изрядно подгнивший деревянный ящик, взлетел на него и сел – ловко, одним точно рассчитанным движением. Она начала развязывать свой узел. Мальчик, ни слова не говоря, потянулся, взял Карла и усадил к себе на колени. Малыш, как ни странно, не возражал. Поделили ягоды, потом разломили булку. Съел свою порцию мгновенно, не сводя с нее глаз.

Вкус хлеба показался ей замечательным, но почти незнакомым. Булка была черствой, но это было даже хорошо: надо было подождать, пока сделает свое дело слюна и кусок станет мягким. Больше времени, чтобы насладиться вкусом. А потом можно и проглотить, не рискуя поранить глотку.

– Чего еще? – спросил мальчик по-деловому.

– Почему в приюте так мало детей?

– А кому мы здесь нужны? Нас, как только случай подвернется… отдают на воспитание. Они так это называют.

И замолчал. Она отсыпала ему еще горсть брусники, ожидая продолжения. Мальчик отщипнул небольшой кусочек хлеба и положил Карлу в рот. Малыш зачмокал, сморщился, и на мордашке его отразилась целая гамма чувств, разрешившаяся в конце концов комической гримаской глубокого отвращения.

Мальчик засмеялся.

– Три раза они сажали меня на телегу и отвозили на хутор. Куда – даже не скажу. Далеко куда-то. Меня и еще нескольких. Вдруг кто-то сжалится и возьмет нас… на воспитание. А там… мелют кору и в муку подмешивают. Кому мы нужны? Ясно кому: кто хочет получить рабочую скотину за бесплатно. Корка хлеба в день и ворох соломы, где спать. И за каждого, кого это… на воспитание, кто, значит, на них за просто так корячится, получают восемь риксдалеров в год. Девчонок берут, потом мальчишек, кто приглянется. А я… я каждый раз возвращаюсь.

– А зачем ты дурачком прикидываешься?

– Они возвращаются иногда… те, кого на воспитание. – Мальчик каждый раз произносил это слово с брезгливой гримасой. – Или кто сбежал, такие тоже есть. Как погляжу, лучше бы оставались в приюте. Совсем никакие, чуть не при смерти. Эти-то, приемные. – Он грязно выругался, – приемные родители, мать их, они еще рукой машут на прощанье – не беспокойтесь, мол, как сыр в масле… а сами уже чуть не могилу роют. На сколько хватит работника, на столько хватит. И эти гады… если они какую-нибудь красулю-девчонку или парнишку пригожего в гроб загоняют, меня-то что ждет? А так – дурачок дурачком, проку никакого, его и научить-то ничему толком не научишь, разве что говно подметать… Так что пока меня держат… и кое-кого еще, от кого им никак не избавиться. Ты же спросила – почему детей мало. Да вот почему: только мы и остались, дурачки да припадочные. Ничего хорошего, но уж лучше, чем… на воспитание.

– Ничего хорошего – это как? Я имею в виду для вас, кто остался?

Мальчик печально вздохнул.

– Как-как… да никак. Суп, правда, каждый день… вода одна с ошметками репы или там морковки. И соленый… соль у них, что ли, бесплатная, или сами морскую воду выпаривают. Соленый, говорю, до ужаса. Одну девчонку еле спасли – побежала к колодцу, да сгоряча и рухнула, хотела, видно, напиться поскорей. Тут, главное, научиться сквозь зубы цедить, суп-то этот… чтобы чешуйки медные не глотать. Котелкам-то сто лет в обед, да никто их никогда и не моет. Я не видел. Не, не моет, точно говорю. А проглотишь невзначай – тут же все выблюешь, будто и не жрал ничего. Катехизис учим чуть не наизусть… магистр называет это «школой». Будьте прилежны, дети, образование – это главное… а у самого пучок розог в руке. Кто засиделся, тех тут же впрягают в работу.

– Работу? Какую работу?

Мальчик показал глазами на второй этаж флигеля.

– Иди да сама посмотри.

Он осторожно передал ей Карла, наклонился к уху и неожиданно горячо зашептал:

– Они меня за человека не считают, я для них все равно что лошадь или там поросенок. Когда Уттерстрём здесь объявился, они ему все показывали – как же, надо объяснить новенькому. А он спрашивал да спрашивал: «А это как? А это почему?» – Мальчик настолько похоже сымитировал только слышанный ею голос этого самого Уттерстрёма в драном парике, что Анна Стина невольно улыбнулась, хотя ей было совсем не смешно. – В первый же его день на службе явились сосиски с двумя сосунками – на улице нашли. А за ними мамаша принесла совсем новорожденного… еще меньше твоих. Уттерстрём спрашивает: а где у нас деньги на содержание? А тот, кто ему все показывал, осклабился, сукин сын: говорит, расходы у нас куда меньше, чем вы думаете. Из пяти младенцев, говорит, к концу года выживет в лучшем случае один… так и сказал: «В лучшем случае». В лучшем случае! Один! Какой же у них тогда худший случай? Короче, младенцев сюда приносят помирать. Приют этот… большие они мастера доставлять детишек прямо в рай. Хочешь для своих другой судьбы – ноги в руки и дуй отсюда, пока не поздно. Ладно… пошел дальше махать метлой, пока кто чего не заподозрил – куда, дескать, придурок делся? Свинячье говно само со двора не улетит.

– Желаю тебе самого лучшего.

– Пожелания ложим в одну руку, говно в другую – какая перевесит. Может, увидимся.

– Это вряд ли…

Анна Стина пристроила детишек и пошла на второй этаж. Еще на лестнице она услышала звук, который никогда не забудет. Жалобное поскрипывание деревянных педалей, жужжание кардана, свистящее шипение шерстяной нити. Могла бы и не заглядывать, но все же заглянула. Три погашенные люстры на потолке, длинные ряды прядильных станков, за каждым – сутулая фигурка.

Она скатилась по лестнице, схватила детей, выбежала на улицу и посмотрела налево – туда, где ее ждал лес. Подальше от города. Потом направо, где огромной жабой разлегся Город между мостами. Три высоченных башни – Большая церковь, чуть подальше – шпиль Немецкой церкви, самый высокий, а еще дальше, уже за пределами Города между мостами, – купол Святой Катарины. Зашла в пустой переулок и дала детям грудь. Майя, поев, немедленно начала довольно гулить, а Карл не стал тратить время по пустякам и тут же заснул. Головка свесилась набок.

Анна Стина подложила ему под затылочек руку. Если не возвращаться в лес, выход только один. Выбора нет. И все равно она долго не могла решиться.

И все же решилась. Деревянный протез Карделя в мешке за спиной то и дело больно впивался в позвоночник.

13

Ветер кружит сухие листья во всех направлениях, пока ему не надоедает игра. Тогда он одним дуновением сметает их в ручеек, а тот, в свою очередь, неторопливо журча между камнями, относит в пролив. Пустынный двор: уже настали осенние холода, и больные вряд ли покинут свои палаты до весны. Кардель, даже пройдя весь путь до Данвикена, с трудом передвигает затекшие после сна на жестком полу ноги. Из-за угла госпиталя вывернулся человек, увидел их и остановился как вкопанный.

– Прошу прощения, господа… мы никак не ждали посетителей в такую, мягко говоря, образцово мерзкую погоду.

Очень маленького роста, в сером длинном пальто и не по размеру огромном парике, который, скорее всего, служит не столько париком, сколько шапкой. Прищурившись, оглядел гостей и, подумав, обратился к Карделю.

– Вы пришли подыскать местечко для вашего приятеля? – Он кивнул на Винге.

Тот заметно нервничал, то и дело кидая обеспокоенные взгляды на угрюмое здание дома умалишенных на скале.

Кардель удивленно поднял бровь. Поднял бы обе, но вторая, рассеченная, все еще была отечной.

– Что за чушь! Мы ищем Эрика Тре Русур, одного из ваших интернов в скорбном доме.

Незнакомец покраснел и, чтобы скрыть смущение, визгливо засмеялся.

– Простите, простите за неловкость… но знаете, в наших краях галлюцинации – дело обычное и, как видно, заразное. Позвольте представиться: Несстрём. Я вообще-то доктор в предместье Катарина, но довольно часто бываю и в этих краях… один Бог знает, как нуждаются здесь в любой помощи. Как же, как же… прекрасно знаю, о каком пациенте идет речь.

Он пошел впереди, показывая дорогу, которую они прекрасно знали и без него. Идти было недалеко. Желтое оштукатуренное здание неприятно ярко выделялось на угрюмом фоне мокрых, темно-серых в черных дождевых потеках скал.

Винге, плетущийся в хвосте, догнал их и сложил руки за спиной.

– А как с ним? Есть какое-то улучшение? – спросил он и получил в ответ исполненный сожаления взгляд.

– Позвольте предположить… это же наверняка были вы? Вы потребовали улучшить условия содержания, не так ли? Благородно, в высшей степени благородно… и смею уверить, к вам прислушались. Ему выделили половину палаты, посередине поставили решетку… да-да. Мера предосторожности. Увы, он до сих пор не в состоянии себя защитить.

На спуске Несстрём то и дело предупредительно указывал на коварные места – не поскользнитесь, господа, на размокшей глине. Дожди, знает ли, да и без дождей… морской воздух отличается заметной сыростью, здесь скользко и в сухую погоду.

– Понимаю, понимаю… состояние, в котором вы в тот раз нашли пациента Тре Русур… удручающее, что и говорить… его удручающее состояние вряд ли способствовало хорошему впечатлению о нашем учреждении. Но, заверяю вас, все изменилось. Я подчеркиваю: заметно изменилось и изменилось к лучшему. Да… я начинал практику здесь, потом довольно долго отсутствовал… личные, знаете ли, обстоятельства… а когда вернулся, был, мягко говоря, возмущен. Что здесь творилось! Грязь, на правила и установления плюют, бедняги предоставлены сами себе… произвол, насилие. Теперь не то. Можете быть уверены: за юношей есть присмотр, все его потребности удовлетворяются по мере возникновения.

– Ну да, как же… возникла потребность – удовлетворили, – буркнул Кардель. – Какие у него потребности…

Открыть ворота оказалось не так легко. Несстрёму пришлось навалиться всей своей небольшой тяжестью. Справившись с трудной задачей, он сделал широкий приглашающий жест.

– Он что-то понимает?

На вопрос Винге Несстрём горестно покачал головой.

– Я наблюдаю за мальчиком довольно долго. Все время проводит в позе, которую ему придадут. Посадили, поставили, положили – не играет роли. Он не шевелится. Разве что покачивается немного, но это наверняка вызвано перемещением телесных жидкостей и, возможно, сердечными толчками. Иногда что-то напевает… я, признаюсь, пытался уловить более или менее внятную мелодию, но потерпел неудачу.

Кардель обратил внимание, что Несстрём провел их по другому, не тому, что в тот раз, коридору. Окно на этот раз не занавешено, в палате довольно светло. Помещение разделено на две половины кое-как сколоченной деревянной перегородкой с закрытым на засов проемом. Перегородка высокая, почти до потолка – никакой возможности видеть, что происходит на другой половине. Слышны только шаркающие шаги и непрерывное бормотание, изредка сменяющееся попытками напеть какой-то мотив. Эрик Тре Русур сидит на стуле у окна, спиной к ним. Волосы заметно отросли, но не скрывают малиново-красный шрам на темени. В стуле выпилено овальное отверстие, под ним поставлен ночной сосуд. Тело прикрывает широкая бесформенная рубаха. Голова откинута на спинку, пустые, без всякого выражения глаза полуприкрыты.

Они подошли поближе. Винге напряженно вслушивался в невнятное мычание Эрика, а Несстрём встал на колени и довольно долго смотрел в застывшее, как маска, лицо несчастного.

– Мы не имеем права терять терпение, господа. Терпение – это надежда, а уж надежду-то терять мы не должны. Более того… как я уже сказал – не имеем права. Эрик совсем молод, а человеческое тело обладает удивительной способностью восстановления. Какие-то неизвестные нам силы дают сигнал: стоит попробовать. Сами видите: рана на голове чистая, можно сказать, зажила, мы можем надеяться, что процесс заживления пойдет и вглубь, и поврежденные элементы мозга найдут пути к восстановлению. Важно оказывать пациенту внимание. И, если господа меня правильно понимают, не только внимание, но и уважение. Каждое человеческое существо имеет право на уважение, не так ли? Любовь и уважение… Господа! Моей профессии свойственны весьма цинические взгляды, но я глубоко уверен: любовь и уважение способны воздействовать далеко за пределами наших скромных познаний. Что ж… оставлю вас на время с вашим подопечным.

Винге дождался, пока стихнут гулкие шаги в коридоре, подошел к больному, сел на край койки напротив и долго смотрел. Бледное, изможденное, очень красивое лицо. Попытки встретиться с Эриком взглядом ни к чему не привели – юноша смотрел не на него, а сквозь него, как смотрят сквозь стеклянный сосуд. Но сравнению с первым разом Эрик похудел еще больше – там, где рубаха прилипла к телу, ясно проступали наклонные серпы ребер. Винге положил руку на костлявое плечо и слегка потряс.

– Эрик… слушай меня внимательно. Тихо Сетон дал тебе подписать бумаги… возможно, он. Тихо Сетон, – подумал, и повторил с нажимом: – Тихо Сетон. Или его помощник. Или вместе – Тихо и помощник. Не так ли? Где они, эти бумаги? Эти бумаги – где они?

Винге задавал вопросы так и эдак, переставлял слова, упрощал, добавлял детали, будто надеялся, что именно магическая сила слов поможет вывести юношу из забытья.

Кардель ходил из угла в угол – нетерпеливо ждал, когда же Винге убедится в бесплодности своих попыток. Заглянул под кровать, неосмотрительно хлопнул себя по лбу и сморщился от боли.

– Смотрите-ка, Винге… там стоит сундучок. По-моему, тот самый, что и тогда, в госпитале.

Они вместе вытащили довольно тяжелый ящик на середину палаты. Он оказался незапертым. Там было все, чем владел Эрик Тре Русур в те недалекие времена, когда еще мог отвечать на вопросы. Куртка, панталоны, с которых проворные пальчики кого-то из санитаров уже срезали серебряные пряжки, несколько перьев и чернильница; давно высохшие чернила оставили в ней лишь черно-золотистую, радужно переливающуюся пленку. На самом дне – пачка писем. Винге туг же ухватил ее дрожащими от нетерпения руками. Мгновенно перелистал всю пачку, отобрал несколько штук, подошел к окну и стал поворачивать так, чтобы свет падал под разными углами.

– Чем это вы занялись? – проворчал Кардель.

Винге подозвал его жестом.

– Смотрите сами, Жан Мишель. Письма, которые кузен Эрика Шильдт посылал ему из Эспаньолы, куда он якобы уехал бороться за свободу угнетаемых чернокожих. Если можно их так назвать – письма… Взгляните-ка… – Винге передал ему одно из писем. – Нет-нет, чуть-чуть под углом… вот так. Видите? Видите следы букв?

– И что? – с некоторым раздражением спросил Кардель.

– Все эти письма написаны в одно и то же время. Одно за другим, он писал их на лежащей стопкой бумаге, и предыдущие письма оставили следы на последующих. Его вынудил Сетон, разумеется. Еще до того как вымазал сажей или чем-то еще и продал в рабство. А потом предъявлял Эрику письма от кузена, одно за другим, – вот тебе доказательство. Твой кузен жив и продолжает бороться за чью-то гам свободу.

Кардель покачал головой, с отвращением сплюнул и уселся напротив Эрика. Вглядывался, пытался уловить в его глазах хоть какую-то тень разума. Времени предостаточно – Винге сидел на краю кровати, разложив письма полукругом, и хватался то за одно, то за другое. И если на лице Эрика Тре Русур Кардель не заметил никаких проявлений чувств, го на физиономии напарника ясно читалось одно: глубокое разочарование.

– Сетон обчистил его до нитки, – глухо сказал Винге. – Земля, усадьба, все… на грани конфискации. Остались только долги. Если Эрик когда-нибудь и выйдет на свободу, попадет из одной тюрьмы в другую. Долговую.

Винге опять уселся напротив Эрика и начал упрямо повторять свои вопросы – как показалось Карделю, уже без всякого энтузиазма, хотя тем же тоном – тоном учителя, пытающегося объяснить задачу тупому ученику.

Кардель подождал еще немного и положил Винге руку па плечо.

– Неужели вы не видите, Эмиль? Мы до него не достучимся. И где-то на самом дне сознания… даже не знаю, как назвать… на самом дне того, что осталось от сознания, у него засела мысль, что он растерзал свою любимую невесту… или даже жену. Хотя мы-то знаем, кто это сделал. Этот ухмыляющийся дьявол. И мы не можем его утешить, пока Сетон засел в своем Хорнсбергете. Пока существует Хорнсбергет, он недосягаем. Последняя надежда рухнула. Пойдемте, Эмиль.

– Пока существует Хорнсбергет, он недосягаем, – задумчиво повторил Винге.

Внезапно послышалось тихое журчание мочи в ночном горшке. Кардель отвернулся, чтобы Винге не заметил невольную гримасу ужаса и презрения к собственному бессилию. Потер лицо, несколько раз согнул и выпрямил затекшую спину и покачал плечами, привыкая к вновь обретенному весу деревянного протеза, отмытого и отскобленного Анной Стиной до блеска. Деревянный кулак уже не пах свернувшейся кровью. Аромат незнакомый, но приятный и успокаивающий: леса, росы, родниковой воды, влажного мха, хвои. А главное – ее запах. И запах ее детей. Они теперь в безопасности и в тепле в его комнате. Положим, теплой комнату можно назвать с большой натяжкой, но уж точно теплее, чем под открытом небом в лесу.