Текст книги "1794"

Автор книги: Никлас Натт-о-Даг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 32 страниц)

Винге попытался быстро взвесить плюсы и минусы неожиданного предложения. Краем глаза заметил: делопроизводитель еле дышит от ужаса. Неживая, с желтизной, бледность сменила недавний румянец. Несомненно, на кону стоит нечто большее, чем просто утрата выгодного контракта: для любого бухгалтера неизбежны подобного рода неудачи.

Он вздохнул. Что делать? Не натянув тетиву, не поразишь цель… но упаси Бог натянуть так, чтобы тетива лопнула.

– Что ж, так и сделаем, господин Паллиндер. Но если я не получу ответ завтра к полудню, вернусь. Вернусь в компании человека… скажем так: человека, куда менее склонного к компромиссам, чем ваш покорный слуга.

Он взял со стола лист бумаги, написал адрес и подвинул Паллиндеру.

Паллиндер выдохнул – так шумно, будто удерживал этот выдох облегчения не меньше получаса. Потряс головой и потянулся за графином. Никаких сомнений: собрался покончить с его содержимым. Даже воздух в канцелярии стал свежее – будто только что проветрили.

Винге поднялся со стула.

– Ваше желание помочь не будет забыто, – сказал он и двинулся к порогу.

– Господин Винге! – остановило его восклицание Паллиндера. – Спасибо. И вот вам совет в благодарность. Будьте с ним осторожны. Не в том смысле, что можете ранить его чувствительную душу. Нет… ради собственной безопасности.

20

Два часа ждал Винге на углу Скорняжного переулка, там, где Хедвиг просила оставить записку. Солнце уже миновало зенит и присматривалось к черепичным крышам купеческих домов. Он с каждой минутой нервничал все больше.

Она пришла сразу после полудня. Появилась со стороны Корабельной набережной. Винге, ни слова не говоря, повел ее в «Малую Биржу» – в это время дня нетрудно найти столик в одном из укромных уголков даже самой популярной кофейни.

Они присели. Хедвиг Винге тоже молчала – ждала, что у него за новости.

– Я получил записку от некоего Тихо Сетона. Представился опекуном Эрика Тре Русур.

– Что пишет?

– Предлагает встретиться нынче вечером. Настаивает, чтобы я пришел один.

Он положил на стол клочок бумаги с взломанной сургучной печатью. Она повернула письмо к свету и долго разглядывала. Эмиль терпеливо ждал.

– Именно на этом месте? Из всех возможных? И именно в это время?

– Да, Хедвиг. В этом месте и в это время. По-прежнему не могу разыскать Жана Мишеля. Дома его нет. Если бы нашел, по крайней мере попросил бы пойти со мной. Не показываться, но быть рядом. Время не терпит, и я хочу попросить тебя…

– О чем?

– Пойти со мной на эту встречу.

– Если дело дойдет до насилия, вряд ли я смогу тебе помочь. Ты же понимаешь.

– Понимаю. Но если… если ты, по крайней мере, расскажешь Жану Мишелю, какая судьба меня постигла… Знаешь, делопро… – У Эмиля на секунду пропал голос, пришлось прокашляться, – делопроизводитель Паллиндер предупреждал меня – этот его клиент опасен. Не могу сказать, чтобы мне не было страшно, но… короче, твое присутствие придаст мне мужества.

Хедвиг задумалась.

– Ну что ж…

– Нынче вечером, за полчаса до полуночи.

– Ну что ж… – повторила она.

– Держись в тени. Он ни в косм случае не должен тебя заметить.

Ночь погрузила Железную площадь во мрак, границы ее обозначали только слабые фонари по углам. Время от времени, когда в масле попадались загрязнения, фонари на несколько секунд панически вспыхивали и начинали возмущенно трещать.

Эмиль Винге чуть ли не на ощупь прошел по неровному булыжнику. Наконец в просвете между домами обозначились контуры колодца. В темноте сооружение выглядело совершенно незнакомым, гротескным и даже угрожающим. Сердце провалилось куда-то в живот. Похоже, весь с такими трудами накопленный запас мужества израсходован до времени.

Остановился в тени здания, под прикрытием темноты – пока что союзника… Да, союзника, но готового в любой момент превратиться в злейшего врага. Стояла полная тишина, если не считать шагов одинокого пешехода где-то на Монашеской набережной. Да и шаги эти вряд ли были бы слышны, если бы железный наконечник трости не постукивал по брусчатке.

Где-то прячется Хедвиг, в одном из выходящих на площадь переулков. В Таможенном, а может, в Банковском. Договорились так: она зайдет с Корабельной набережной, чтобы не привлекать внимание и не вызвать подозрений на случай, если ее присутствие обнаружат. Мало ли что?

Он осторожно, нащупывая каждый шаг, двинулся дальше. Мало того что камни здесь уложены не особенно аккуратно, а кое-где и выворочены из мостовой – можно не только споткнуться, но и вляпаться во что-либо малоаппетитное.

Чуть поодаль поблескивают в свете фонаря позолоченные виноградные гроздья, да и ресторан называется «Юллене Фреден»[27]27
  «Золотистый мир». Ресторан существует под тем же названием и в наши дни.


[Закрыть]. Он повернул голову и вздрогнул: почти совсем рядом стоял человек с фонарем в опущенной руке.

– Господин Винге?

– Господин Сетон?

Они обменялись поклонами. Сетон поднял фонарь, теперь они могли видеть лица друг друга. Эмиль оцепенел: увидел уродливый шрам на лице Сетона и не смог сдержать судорожный вдох – в свете фонаря рана казалась совсем свежей, с влажными, сочащимися сукровицей краями. Сетон глянул на него с любопытством.

Они подошли к дверям ресторана.

– Приношу извинения за выбор места. У меня туг нынче вечером… Может, и вас развлечет. Дела, как говорят, удовольствию не помеха. И наоборот.

Он открыл тяжелую дверь и жестом пригласил Винге.

– Сунул охраннику несколько шиллингов, и он охотно забыл запереть.

В ресторане, уже несколько часов закрытом для посетителей, темно и пусто. Еще ясно чувствуются оставленные гостями запахи – никуда они не денутся, пока служанки на рассвете не отскоблят и не вымоют полы. Сетон сделал приглашающий жест и, держа перед собой фонарь, начал медленно спускаться по лестнице в подвал. Массивные своды словно сгорбились под гигантской тяжестью большого дома. В темную штукатурку кое-где вмурованы белые камни. Эмиль попробовал угадать геометрическую логику в их расположении, но не угадал. Но, как ни странно, эти белые вкрапления загадочным мерцанием придают помещению таинственный и почему-то торжественный вид. Эмиль, следуя за Сетоном, повернул за угол и внезапно обнаружил: они здесь не одни. Комната между сводами полна людей. Короткая судорога паники – но он тут же сообразил: в манерах и поведении присутствующих есть нечто странное: ни один не двинулся с места. Даже голову не повернул к вошедшим. Никто не шевелился, только покачивание фонаря придавало им видимость движения.

– Восковые куклы, все до одной, – Сетон улыбнулся странной, больше похожей на гримасу боли, улыбкой.

Может быть, тоже причуда освещения? Вполне возможно…

– Разве вы не читали? Скандал разразился изрядный, ни одна газета не пропустила.

Винге уверенно, стараясь скрыть укол стыда за свою неосведомленность, покачал головой и подошел поближе. Прямо перед ним стояла женщина в роскошных одеяниях, с такими живыми чертами, будто задержала на секунду дыхание.

Сетон встал рядом и некоторое время изучал куклу.

– Мария-Антуанетта… тут она на голову выше, чем была при жизни. А рядом конечно же ее несчастный супруг.

Сетон подошел к другой фигуре.

– Автор этих шедевров – некто Курце, немец. Он переезжает из города в город, показывает свое искусство. Но у нас, в Стокгольме, ему не повезло. Выставка закрыта, уже завтра начнут паковать. К отъезду. О! А вот и причина фиаско…

Он остановился у пьедестала, на котором стоял бюст чрезвычайно гордого вида мужчины с высоким лбом. Эмиль сделал шаг вправо, потом шаг влево – ему хотелось найти точку, где взгляд восковой фигуры был бы направлен прямо на него. Нашел и вздрогнул – скульптура безукоризненна, но особого, граничащего с волшебством мастерства немец достиг в придании глазам восковых кукол пугающе живого выражения.

– Узнали? Конечно же наш благословенный король Густав. Ройтерхольм повелел полицеймейстеру Ульхольму немедленно закрыть выставку. Посчитал, что бюст чересчур близок к оригиналу. Испугался: а вдруг кукла сама, без всяких возмутителей спокойствия, подвигнет народ на бунт… что туг скажешь? Ройтерхольм… Но я хотел показать вам нечто иное.

Каменный свод отделял от зала небольшой, задернутый бархатным занавесом альков. Сетон приподнял драпировку, дождался Эмиля и вновь отпустил. В алькове стало темно – Сетон прикрыл ладонью фонарь. Эмиль всмотрелся. В темноте начали постепенно вырисовываться малопонятные формации.

– Наберитесь духу.

Сетон отнял ладонь от фонаря. Комнату залил свет – после почти полной темноты он показался Винге ослепительно-ярким. Восковая фигура на низком столике изображала лежащего человека. Тело покрыто ранами, руки и ноги отделены от туловища, на месте только голова. Культи отрубленных конечностей застыли в воздухе в судорожном движении, словно из последних сил отбиваются от палачей. Глаза выпучены, лицо исказила жуткая гримаса боли, страха и отчаяния.

Эмилю стало не по себе. Сетон заметил и засмеялся.

– Всего-навсего кукла, господин Винге. Но даже Курце показывал ее не всем, хотя… думаю, один из его шедевров. Вы знаете, кто это?

Винге покачал головой и невольно протянул руку пощупать стекающую струйку крови – был почти уверен, что ощутит ее липкую влажность. Но нет. Сухой, на ощупь похожий на мыло воск.

– Позвольте представить месье Робера-Франсуа Дамьена. Это тот самый, кто в пятьдесят седьмом году бросился на Людовика Пятнадцатого, короля Франции. Собрался его убить – подумайте только! Убить! Ножом, которым и гусиное перо вряд ли очинишь. Король получил ничтожную царапину на груди. Но перепугался – решил, что пришел его час. Призвал к смертному ложу королеву и исповедался: назвал всех придворных дам, каких успел попользовать. Не в молодости, нет – те грехи прощены. После свадьбы, то есть уже после того, как узы Гименея связали его с супругой. После чего царапину заклеили пластырем, и на следующий день он про нее забыл. Но, господин Винге… казнь Дамьена стала истинным народным праздником, можете мне поверить! Четыре часа на эшафоте… размозжили ноги, раскаленными щипцами оторвали член и яйца, руку, в которой он держал нож, сожгли над тазом с углями. Попытались разорвать лошадьми – не вышло; лошади никак не могли понять, что от них хотят… а может, противились человеческой лютости. Начали пилить пилой плечи и бедра… и знаете, надо отдать должное палачам: истинные мастера своего дела. Умудрились сохранить в нем жизнь и даже сознание до самого конца, пока не добились вот такого результата… – Сетон кивнул на куклу. – Прелат совал ему под нос распятие: целуй, пока не поздно. Народ умирал от хохота, а из окна поглядывал Казанова; правда, с еще большим увлечением он шарил под юбкой очередной дамы.

Сетон все время водил фонарем то вправо, то влево, то поближе, то подальше – старался, чтобы ни одна деталь не ускользнула от внимания собеседника.

– Да… примечательная кончина, не правда ли, господин Винге? В Париже совсем недавно отправляли сограждан к праотцам тысячами. Где набрать палачей? Пришлось изобрести специальную машину. И что? Какую ценность представляет подобная смерть? Ну нет… Дамьен – совсем другое дело. Он не только порадовал тысячи парижан в пятьдесят седьмом году, но, представьте: нашелся такой вот Курце, и Дамьен радует нас и поныне. Даже его последние слова сохранены для потомства. Превратились в своего рода blague, забавную шутку. Вы, конечно, знаете, что он сказал?

Винге покачал головой.

– Он сказал вот что: «Предстоит долгий день».

Сетон засмеялся, достал носовой платок, вытер скопившуюся в углу рта слюну и отошел от жучкой куклы. Винге прокашлялся – решил, что настало время переходить к делу.

– Эрик Тре Русур…

– О! Прошу извинить мою рассеянность! И позвольте восхититься вашим терпением. Да-да, разумеется. Эрик Тре Русур. Если я правильно понял, господин Винге имеет поручение полицейского ведомства. Не знаю точно, но почти уверен: вдова Коллинг требует расследования причин трагической гибели ее дочери. Но знаете… хочу сразу поставить точки над «i». Мальчик совершенно невинен. У него, конечно, бывают взрывы немотивированной ярости, но он никакой не убийца.

– Вдова Коллинг совершенно уверена, что в лесах вокруг поместья Тре Русур уже много десятилетий никаких волков и в помине нет.

Сетон кивнул, подумал и кивнул еще раз.

– Волки, разумеется, тоже ни при чем.

– Почему вы так уверены?

Причудливая игра теней от фонаря – то ли улыбнулся Сетон, то ли нет. В этом обманчивом свете даже куклы кажутся живыми, чуть ли не шевелятся.

– Мне бы хотелось изложить всю эту историю так, как она мне представляется. Вам и вашему напарнику. Как его… Кардель? Да, Кардель, если Паллиндер не перепутал имя. Поэтому прошу оказать мне честь разделить со мной трапезу завтра в моем поместье Хорнсбергет. Это на Кунгсхольмене, на западной оконечности. Извините, конечно, за… мягко говоря, эксцентричную демонстрацию. Но, думаю, вы оценили возможность своими глазами посмотреть на феноменальные достижения Курце. Я предложил встречу наедине, прекрасно зная, насколько необычным может показаться такое предложение. И вы меня нисколько не разочаровали. Я вижу, вы не из тех людей, кого пришпоривает честолюбие или желание нажиться на чужой беде. И раз это так, я хотел бы вам показать еще и…

Он внезапно замолчал и склонил голову. Из соседнего зала послышался скребущий звук.

– Вы слышали, господин Винге? Оказывается, за нами кто-то следит… Определенно – кто-то следит. Надеюсь, вы не злоупотребили моим доверием? Не пригласили незваных гостей? Боюсь, такое коварство меняет всю диспозицию…

Сетон резко отодвинул драпировку, поднял фонарь и осветил соседний зал. Гротескно-огромные тени восковых кукол задвигались по стенам в причудливом танце. Сетон двинулся вперед.

Хедвиг стояла совершенно неподвижно, со склоненной головой – одна из двух фрейлин, поддерживающих шлейф русской императрицы Екатерины. Сетон уставился на нее. О Господи, мигнет, да что там мигнет, неизбежный вдох – и они разоблачены. Но Хедвиг не шевелилась.

У стены мелькнула серая тень.

Сетон повернулся на каблуках и пожал плечами.

– Крыса. Всего лишь крыса. И, само собой, игра воображения.

21

Винге долго не мог сообразить, что именно удивил его в тоне Карделя. А когда сообразил, смутился. Ка и в тот раз – восхищение. И, возможно, некоторое самодовольство. Пальт, несомненно, мысленно наградил себя не одним десятком комплиментов – за правильны и дальновидный выбор партнера. Наверное, покойном брату не раз доводилось слышать эти восторженные ноя ки, довольно странные в хриплом басе однорукого верзилы. Но для него, Эмиля Винге, они были непривычны и немного пугали.

– Вы без меня на боку не лежали, Эмиль.

Вряд ли заслуженный комплимент – Винге тут ж вспомнил про Хедвиг. Если бы не она… Смутился, поотстал и молча следовал за Карделем по мосту через озер Клары. Так в городе называли большой, но мелкий залив Меларена, отделяющий приход Клара от Кунгсхольмена.

– Знать бы, куда приведет нас эта дорога, – Кардель остановился, подождал Винге, и опять начал расспрашивать про встречу с Тихо Сетоном.

Винге, чтобы не отвечать на следовавшие один за другим вопросы, решил перехватить инициативу.

– А вы, Жан Мишель? Где вы пропадали?

Теперь пришла очередь Карделя. Только сейчас Винге заметил, насколько усталый вид у его напарника.

– Простите… Я, наверное, вас немного подвел. Мои собственные неотложные дела… – ответил Кардель не менее уклончиво. – Я и в управлении не был с тех пор, как мы расстались. Часок поспал, и тут вы. Не обращайте внимания… с нашим делом ничего общего. Но черт бы меня побрал. Эмиль! Может, именно мое отсутствие и подтолкнуло вас на такие подвиги! Надо почаще оставлять вас в одиночестве.

Они прошли мост, за последний год и в самом деле заслуживший это гордое название: поставили каменные опоры, и дощатый настил уже не прогибался под ногами до самой воды. Стеклодувные мастерские по левую руку и Серафен[28]28
  Так называли (и называют до сих пор) старейший в Стокгольме лазарет Серафимов.


[Закрыть] по правую образовали нечто вроде портала. Врага Кунгсхольмена. Но на этом портале город и заканчивается – дальше шли сады и огороды. Урожай, кроме поздних сортов яблок, уже сняли, и деревья стояли тихо и понуро в ожидании ночных заморозков. В заливе смутно темнели туманные контуры Блекхольмена, позади остался Сиротский дом, а когда меняется ветер, в нос ударяет сильный и неприятный запах, словно разом, как по команде, протухли несколько тысяч яиц. Причина известна – селитряница в Роламбе. А дальше лес; ни городу, ни селу пока недосуг его приручить. Либо недосуг, либо не под силу.

Лесная дорога вывела их на опушку, и открылся вид на долину

А к фьорду спускалась уже не просто дорога. Липовая аллея. Она вела в сад с аккуратно обрезанными яблонями – и собирать легче, и урожай больше. По одну сторону земля разделена на правильные четырехугольники каждый для определенной культуры. Время перевалил за полдень, осеннее солнце старалось выжать из себя последние капли тепла. В его свете белая двухэтажная усадьба с флигелями по обе стороны и бесчисленным количеством новеньких сараев выглядела особенно пара; но. Чуть подальше, на лугу, возмущенно блеяли овцы Их пасли несколько мальчишек в одинаковых ярко-голубых шапочках.

Вид на фьорд волшебный; они замедлили шаг, а потом и вовсе остановились.

– А этот парень-то… ни слова? Что он собирается на: показать?

– Нет… сказал только, что приглашает на обе; И за обедом вроде бы сделает все, чтобы пролить свет на чудовищные события в Тре Русур. Что случилось с Эриком Тре Русур и его невестой. Даже не невестой, Женой.

Кардель выплюнул табак и звучно откашлялся. А Эмиль продолжал изучать открывшиеся перед ними владения.

– Жан Мишель… что это за место? Вы гораздо лучше меня знаете город…

Кардель небрежно пожал плечами.

– Уже не город. Усадьба. Такие строят, чтобы избежать городской суеты. Но Стокгольм расползается, как гнило мясо, и они понемногу отступают. Не знаю, как она называется. Кристинеберг тут недалеко.

– Я же вам уже сказал. Хорнсбергет.

Их встретил мужчина в красном бархатном сюртуке, с лысиной, сверкающей так, будто на дворе не осень, а июльский безоблачный полдень. Он сразу начал улыбаться и за все время разговора улыбку ни разу не отклеил.

– Господин Кардель и господин Винге, рискну предположить? Добро пожаловать в Хорнсбергет! Меня зовут Рюдстедт. Я бы с удовольствием показал вам владения, но, боюсь, господин Сетон сам предвкушает такую возможность. Но первым делом, разумеется, прошу к столу. И если будете разочарованы, то мне ничего не останется, как признать вас гурманами особого рода, каких и не видывали в нашем гастрономически неразвитом королевстве. Иоаким! Клара Фина!

Он дважды хлопнул в ладоши, и в ту же секунду грациозно подбежали невесть откуда взявшиеся мальчик и девочка лет девяти-десяти в длинных белых рубашках.

Мальчик отвесил изящный поклон, девочка довольно ловко сделала реверанс. Дети встали по сторонам и взяли гостей за руки. Мальчик издал возглас удивления: ему выпало встать по левую руку Карделя, и он ухватился за деревянный кулак. Кардель взял его за плечо и без всяких усилий произвел рокировку: переставил на другую сторону.

– Держись-ка за правую руку, паренек, – посоветовал он, старательно избегая рыкающих ноток, – если, конечно, деревяшка тебе не милее.

Дети провели их через красивый холл с крашеными стенами, отпустили руки гостей, пробежали вперед, встали по обе стороны дверей и, будто подчиняясь неслышной команде, одновременно распахнули створки. Гости вошли в светлый и, главное, очень высокий зал. Бледное солнце проникает через окна между потемневшими дубовыми стропилами и, отражаясь от белых стен, затевает на полу прихотливую игру света и теней. На большом столе несколько канделябров, изображающих греческих муз.

Тихо Сетон поднялся со стула и пошел им навстречу с распростертыми объятьями. Безупречно одет, на башмаках и панталонах – изящные серебряные пряжки. После приветствия показал на стулья по обе стороны от себя.

– Добро пожаловать, милостивые государи! Сердечно рад, сердечно рад… Присаживайтесь. Прежде чем перейдем к беседе, не угодно ли разделить мой скромный обед?

Дети выдвинули стулья из-под стола и, не успели гости сесть, налили в бокалы рубиново-красное вино из хрустального графина. Они подняли бокалы. Винге, не пригубив, тут же поставил бокал на стол.

Кардель узнал вкус бургундского. Это вино было намного лучше всего, что ему когда-либо приходилось пробовать, но он проглотил его, не успев насладиться вкусом: его разбирало нетерпение.

Сетон осушил бокал и поспешил; откинуть голову. Маневр удался не до конца: вино все же потекло тоненькой струйкой из рассеченного рта на плечо и даже на грудь. Но он, похоже, и не заметил этого небольшого события.

Кардель с трудом подавил отвращение и отвернулся. Чтобы было не так заметно, сделал вид, что осматривает зал.

– А что это за дом? Это ваша усадьба?

– Ну нет, – покачал головой Сетон. – Я здесь такой же посетитель, как и мои уважаемые гости. Но не отрицаю, не отрицаю: я разделяю определенную и, может быть, даже решающую ответственность… да вы, должно быть, ничего не знаете: это созданный мною детский приют. И уверяю вас: ничего подобного вы не найдете не только в столице, но и во всем королевстве. А возможно, и во всей Европе.

Из кухни вышколенным строем появились дети; на этот раз их было не двое, а больше. На громадном серебряном подносе красовался жареный фазан в обрамлении из собственных перьев, на подносах поменьше – репа, морковь и густой, чрезвычайно аппетитный по виду и консистенции соус. Сетон молча наблюдал, как режут и раскладывают по тарелкам экзотическую птицу.

– Еду готовят сами дети. Под наблюдением, разумеется.

Мясо фазана оказалось на удивление мягким и нежным, но при этом сохраняло волшебный смолистый запах и тонкий, приятно-горьковатый привкус. Привкус дичи, который не спутаешь ни с чем. Корнеплоды настолько разнежились в распущенном сливочном масле, что решили поделиться с едоками всеми своими тайными ароматами – буквально таяли во рту. Даже Кардель, которого по-прежнему распирало любопытство, молчал и время от времени жмурился от удовольствия.

Винге тоже ел молча. На секунду положил вилку, отодвинул бокал подальше, нахмурился и, явно преодолев внутреннее сопротивление, неуверенно спросил:

– Значит, вы, э-э-э… значит, вы опекун Эрика Тре Русур?

Сетон кивнул.

Все необходимые документы, подтверждающие мое опекунство, в полном порядке. Могу показать… но заметьте: против воли. Вы заявляете, что якобы действуете по поручению полицейского управления, и Паллиндер говорит: ваши полномочия подтверждаются документально. Вы играете с огнем, господа… я сильно сомневаюсь, что полицеймейстер Ульхольм одобряет ваше расследование. Если, конечно, ему вообще про вас что-то известно.

Кардель прокашлялся.

– Это еще почему? – спросил он, постаравшись, чтобы вопрос прозвучал не то чтобы со скрытой угрозой, но по крайней мере надменно. – Хотелось бы знать, с чего бы вы так решили?

– Ульхольм – комнатная собачка регента, – вяло, как давно надоевший трюизм, произнес Сетон. – Его подобные дела мало интересуют. И вообще, и в частности. Но… какое это имеет значение? Несмотря ни на что, я к вашим услугам.

Пожал плечами и с видимым удовольствием подцепил вилкой ломтик моркови.

Винге сделал еще одну попытку ухватить потерянную нить.

– Тре Русур… что с ним случилось? Что вам известно про это… э-э-э… хирургическое вмешательство? Трепанацию черепа, в результате которой он лишился не только разума, но и возможности управлять главными функциями организма?

Сетон тщательно прожевал и положил нож и вилку па изящную серебряную подставку в виде маленькой скамеечки на витых ножках и очень узким сиденьем. Достал из гравированной шкатулки цилиндрик скрученного в рулон табака и прикурил от горящей в ближайшем канделябре свечи. Сделал глубокий вдох и закрыл рот. Проводил глазами струйку дыма, просачивающуюся сквозь поврежденную губу.

– На острове Бартелеми, где я жил до прошлого лета… вернее, не жил, а ждал смерти… на этом проклятом острове я познакомился с Тре Русур и его кузеном. Делать там было нечего… я забавлялся с купленными рабами. Один из них выделялся из большинства… мне так и не удалось выяснить, кем он был до того, как попал в рабство. Почти уверен – вождь племени или даже царек в какой-нибудь африканской провинции. В глазах его я то и дело подмечал искры недюжинного ума… Он старался ничем не выделяться, послушно выполнял все, что от него требовалось… но я ясно видел: этот не сломлен. Все из его партии давно отдали Богу душу… или кому они там ее отдают, эти дикари… но этот продержался намного дольше других. Мы придумали игру, он и я… Вот еще доказательство его, по всей видимости, выдающегося ума: я не знал язык, на котором разговаривает он, а он, само собой, не знал ни английского, ни французского, ни, тем более, шведского – но мы понимали друг друга. Взгляды, жесты… о, он прекрасно владел невербальными фигурами выражения! Подумайте только: мы понимали друг друга! Все до мелочей… Он, конечно, знал, что за участь постигла прибывших с ним соплеменников, но я дал ему понять: ты можешь выкупить свою жизнь. Чего он мне только не предлагал…

Сетон ухмыльнулся своей странной улыбкой: нос сморщился и сдвинулся вверх вместе с верхней губой, а нижняя губа подобралась, растянулась и закрыла зубы. Будто нюхнул чересчур крепкого табака, машинально подумал Кардель, старавшийся не упустить ни слова.

– Долго торговались… наконец, остановились вот на чем: за каждые сутки жизни он отдает один палец. Сначала он выбрал мизинец… подумайте, отгрыз собственный мизинец и через пару часов принес мне в качестве доказательства. Дни шли, и в конце концов у него остались только большие и указательные пальцы. Он предложил мне кое-что другое. Мы поторговались, причем он мне дал понять: ему необходим режущий инструмент, поскольку предлагаемые части тела зубами отгрызть невозможно. Должен признаться: исход был заранее предрешен, примерно как в партии в фараон в каком-нибудь сомнительном игорном доме. Я знал, что он по ночам обтачивает незакрепленную доску пола, надеясь использовать ее как трамплин, и распорядился ее незаметно подпилить. Все его мечты о побеге были химерами. И когда он это понял… когда он это понял, взгляд его погас. Рассудите сами: что мне оставалось делать? Разумеется, он разделил судьбу остальных; любое иное решение было бы негуманным. Хотя и тут он сопротивлялся до последнего. Что ж… в конце концов он оказался в яме среди своих собратьев, правда, самым верхним. Занял, так сказать, соответствующее его несомненным достоинствам положение. Непревзойденная питательная среда для моих франжипани… на всем острове невозможно найти подобных. И по красоте, поистине неземной, и по аромату.

Он выпустил несколько колец дыма, причудливо ассиметричных, как и его рот. Кольца на мгновение задерживались над пламенем свечей, сворачивались в причудливые восьмерки, а потом и вовсе теряли форму и еле заметными нитями тянулись к потолку, уносимые потоком теплого воздуха. А гонкая струйка дыма даже просочилась через свищ на щеке.

– Прошу прощения… я поведал вам эту историю… сам не знаю почему. Думаю, вот почему; вы оба чем-то напомнили мне этого свободолюбивого раба. Скажу вам чистосердечно: вид у вас… Вас можно принять за обычных городских полуголодных обывателей, но я вижу в вас гу же непреклонность, то же стремление добиться цели, что и у того весьма и весьма примечательного субъекта. Хотя шансы на успех у вас примерно те же.

Винге резко отодвинул тарелку, положил локти на стол и подался к говорившему.

– То есть… Линнея Шарлотта, Эрик… все это вы?

– Разумеется. Кто же еще…

Винге чуть не лег на стол, стремясь перекрыть Карделю кратчайший путь к хозяину.

– И, хотелось бы знать, почему вы решили признаться?

– Сначала попросите вашего компаньона успокоиться. Обязательно расскажу. Но, может быть, по чашечке кофе?

Здесь, в Хорнсбергете, мы стараемся быть законопослушными… однако черное золото все-таки себе позволяем, несмотря на запрет.

Дети по невидимому сигналу принесли дымящийся кофейник и разлили кофе по тончайшим фарфоровым чашкам. Сетон отпил глоток, и к красным винным пятнам на его сюртуке прибавились черные кофейные.

– Знаете ли, у большинства людей не возникает затруднений назвать поступок хорошим, если они видят: да, этот поступок хорош. То есть считают себя вполне способными отличать хорошее от плохого. Но когда дело касается их самих, и при этом выясняется, что хороший поступок требует определенных жертв… каких там жертв! Хотя бы неудобств – о, тогда другое дело… тогда они ограничиваются тем, что не совершают плохой поступок, но сами-то отнюдь не препятствуют тому, что происходит. Во всяком случае, пока нет свидетелей, которые могли бы восторженно аплодировать их высокой морали… или наоборот, обвинять в ее отсутствии. Одним словом, у вашего Руссо были заметно завышенные представления о человеке.

Он усмехнулся и сделал круговой жест рукой, как бы привлекая внимание к залу, где они находятся.

– В Стокгольме уже есть детский дом. Он содержится на средства казны и больше напоминает фабрику по производству детских трупов. Я воспользовался немалым наследством Эрика Тре Русур и создал Хорнсбергет. Все почести достались управляющему королевским двором гофмаршалу Моде. И, надо вам сказать, он с большой охотой купается в лучах славы. Считается, что он проявил неслыханную щедрость и раскошелился сам, дабы обеспечить несчастным беспризорникам хоть какое-то будущее. Где бы он ни появился, показывают пальцем. «Смотрите, это тот, который… замечательный человек! Он ставит благо других выше собственного!» И знаете, что я вам скажу? Это замечательно! Потому что и другие не хотят отставать! Все внезапно захотели стать благодетелями, многие жертвуют на мой детский дом, и я охотно украшаю их шляпы теми же перьями, которыми хвастается гофмаршал. И вам перышко на шляпу, и вам, и вам… Прекрасно одетые господа приезжают в карстах, показывают будущим матронам свои достижения. Что ж… будущие матроны, как и все женщины, испытывают слабость к щедрости, и не успеет солнце зайти, охотно раздвигают ноги для сердобольных благодетелей. Но без меня-то все это было бы невозможно! Неужели до вас еще не дошло? Они будут меня защищать до последней капли крови, иначе окажется, что они никакие не благодетели, а соучастники преступления. Кто решится меня тронуть, если сам гофмаршал почтил меня своим расположением? Не бескорыстным, разумеется, но кто про это знает? Деньги… этот воздух, которым они не могут надышаться, меня не интересуют. То есть интересуют только потому, что я могу ото всех откупиться и жить той жизнью, которую считаю разумной и правильной.