Текст книги "Таксист из Forbes 8 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Она не договорила и махнула рукой. Мы выехали со двора, встали на светофоре у моста. Лера смотрела в окно.

– Я вот что скажу, и закроем тему. – Голос у неё был уже другой, тише. – Я много чего умею прощать, работа научила. Обманул на деньги – переживу, деньги считаются. Ушёл к конкуренту – бывает, рынок. Но когда человек сидит рядом с тобой десять лет и всё это время знает о тебе то, чего ты о нём не знаешь… когда у него всё это время есть второе дно, а ты ходишь по первому и ничего не слышишь… вот этого я простить не могу. Не умею. Там прощать нечем.

Светофор переключился. Я тронулся и вёл машину очень аккуратно, как по льду, хотя асфальт был сухой. Она говорила про Ингу. Каждое слово – про Ингу. И каждое слово ложилось в меня, как ложатся пули в тире – в одну и ту же зону, кучно. Человек рядом. Десять лет. Второе дно. У меня стаж был поменьше, зато дно поглубже, и ходила Лера по нему каждый день босиком и ничего не слыша.

Я промолчал. В этом я теперь мастер спорта – молчать в нужных местах.

В сервис мы заехали вместе – Лера сказала, что после такого утра ей нужно посмотреть на что-нибудь простое и честное, а честнее нашей мойки в радиусе ста километров ничего не водилось. Она пила чай с Палычем у ворот, Палыч показывал ей блокнот и объяснял про зазоры, и, судя по её лицу, её отпускало – медленно, по миллиметру, как отпускает затёкшую ногу.

А в третьем часу к воротам подъехал чёрный БМВ, и из него вылез Дроздов.

Я увидел его от ангара, метров с двадцати, и сначала не поверил. Потом поверил, и внутри у меня всё пришло в боевое расписание само, без команды: где Лера – у ворот, с Палычем, в стороне. Где ребята – Мишка с Никитой на мойке, Толян в боксе, Серёга под «Вестой». Где я – иду к воротам, спокойно, не бегом.

За рулём БМВ сидел парень, совсем молодой, и смотрел строго перед собой, в одну точку, как смотрят люди, которым стыдно за пассажира. Мотор он не заглушил.

Дроздов шёл через двор. Я не видел его вблизи с прошлой осени и сейчас смотрел, что от него осталось. Осталось много – туша была всё та же, костюм всё тот же, дорогой, только сидел он теперь криво, как чехол с чужой машины. Пил он, судя по цвету лица, не первый день, но сейчас был в том состоянии, которое хуже пьяного: всё понимает, ничего не контролирует.

– Вот он! – заорал Дроздов от середины двора, тыча в меня пальцем. – Вот, полюбуйтесь! Хозяин! Честный сервис, слыхали? Видим насквозь!

Двор замер. Клиент у мойки – мужичок с «Логаном» – так и застыл с ключами в руке. Дроздов дошёл до меня и встал в двух шагах. Несло от него перегаром и ещё чем-то кислым, лекарственным.

– Что, доволен? – Голос у него сорвался на сип и снова набрал. – Всё забрал? Базу описали, счета встали, жена… – он задохнулся, – адвокатишку своего московского на жену натравил! Семью мою! У меня дети, ты понимаешь, ты, таксист⁈ Дети!

Я молчал.

Внутри у меня стояла очередь из слов, копившихся год. Про Лёху. Про гараж, про то, чьими руками на самом деле разобрана его жизнь. Сказать хотелось до ломоты в челюсти, но я молчал и это получалось с большим трудом. Только двор был полон народу, у народа в карманах телефоны, и любое моё слово он унёс бы отсюда с собой, в записи.

«Стоп, машинист», – сказал во мне Макс, и я стоял.

А интерфейс тем временем работал, и лучше бы он этого не делал. Потому что вблизи Дроздов читался весь, насквозь, и читать это было тяжело. Никакой ярости там не было – ярость я у него видел раньше, она бурая, с искрами. Сейчас внутри у него всё сыпалось. Сплошное осыпание, обвал породы, серое вперемешку с чёрным, без опоры, без дна. А под самым низом, под обломками, горело жёлтое – чисто и отчаянно. Страх. Настоящий, без примеси. Всё в этом человеке было гнилое, купленное или сожжённое, и это горело по-настоящему, а мне пришлось это увидеть.

Ненавидеть его от этого я не перестал. Раньше эта ненависть была у меня полегче, а теперь я таскал её со свинцом внутри, и в этом состояла вся сегодняшняя прибыль.

– Молчишь? – Дроздов качнулся ближе. – Правильно молчишь. Ты ж у нас тихий. Тихой сапой всё… – Он завертел головой, подыскивая, на ком бы ещё разрядиться, и нашёл. – А это что за… Ты чего вылупился⁈

Никита стоял у мойки со шлангом в опущенной руке и смотрел ровно так же, как остальные, только был он к нам ближе остальных, и было ему девятнадцать лет. Дроздов пошёл на него, набирая по дороге ход, и голос у него за эти три шага поднялся до визга:

– Чего смотришь, щенок? Снимаешь, да? Все снимают! Я т-тебе сниму…

Не помню, чтобы я принимал какое-то решение. Просто в следующую секунду обнаружил, что стою между ними, спиной чувствую пацана, а моя рука держит депутата повыше запястья – не выкручивая и не сжимая до боли, а держа, как держат человека, который вот-вот повалится.

– Хватит, – сказал я ему одному, вполголоса.

Он рванул руку на себя, и я разжал пальцы сам, не дожидаясь второго рывка: по его лицу было уже видно, что к парню он не пойдёт. Заняло всё это секунды две, от силы три, и за эти две секунды я успел поймать боковым зрением у ворот поднятую руку с телефоном. Мужичок с «Логаном» снимал нас, и по тому, как удобно он для этого встал, снимал давно.

– Руки, – просипел Дроздов, отступая. – Руки распускаешь… Свидетели! Все видели⁈ Он на депутата… – он поискал слово, – напал!

Никто во дворе не пошевелился. Тишина стояла такая, что было слышно, как на мойке журчит вода из брошенного Никитой шланга. Дроздов обвёл двор глазами, не нашёл ни одного сочувствующего лица, как-то разом осел – и пошёл к машине, боком, по кривой. У БМВ он обернулся и сказал уже без крика, устало, и от этой усталости прозвучало страшнее крика:

– Думаешь, всё? Ничего не всё. Я ещё живой.

Хлопнула дверь. Парень за рулём сдал назад так осторожно, будто вёз стекло, и чёрный БМВ укатился в сторону трассы.

Двор ожил не сразу. Первым отмер Толян – он, оказывается, всё это время стоял в трёх шагах позади меня с ключом на двадцать два в опущенной руке, и я предпочёл не выяснять, какие у него были планы на этот ключ. Никита смотрел на свой шланг.

– Я не снимал, – сказал он мне зачем-то. – Шеф, я правда не снимал, я просто стоял…

– Знаю. Воду выключи, топит уже.

Лера подошла от ворот быстрым шагом. Лицо у неё было белое, а плечи она держала так прямо, что мне захотелось её усадить.

– Это он? Тот, который… про которого ты рассказывал?

– Он.

– Ты весь его концерт простоял молча. – Она разглядывала меня снизу вверх, проверяя, всё ли у меня на месте. – Он тебе в лицо орал. При твоих ребятах, при клиентах. А ты стоял.

– Ответил бы – он бы это унёс. Ему сегодня нужен был мой голос, желательно громкий.

– Вот. – Лера подняла палец. – Вот это меня и цепляет. Ты сейчас объясняешь так, будто заранее прикинул, что он приедет и как себя вести.

Спорить я не стал, потому что прикинул. Не в подробностях, конечно, но общий чертёж лежал у меня в голове с той минуты, как приставы вышли из его сервиса. Когда чёрный БМВ вкатился к недостроенному ангару, я не удивился ни на грамм, и вот это, если честно, пугало меня самого куда больше, чем сам Дроздов.

Она взяла меня за рукав и не отпускала до самых боксов, и по дороге дважды оглянулась на ворота, где давно осела пыль.

Вечером, когда всё было пересказано и наполовину улеглось, я вышел на террасу и набрал Ройтмана – чтобы сегодняшнее легло в его папку сегодняшним же числом. Изложил по порядку: кто приехал, что кричал, сколько человек видело, велась ли съёмка.

– Зафиксировал, – сказал Ройтман. – Подробно проговорим завтра, сейчас поздно и вы на нервах. Одно скажу сразу. Вы всё сделали правильно, Геннадий.

Он помолчал.

– К сожалению.

Я остался на террасе. Июньский вечер стоял теплый, светлый, где-то у соседей стригли газон, и пахло этой стриженой травой на три участка вокруг. По всем законам жанра мне полагалось сейчас перебирать сегодняшний день – сип Дроздова, его осыпающееся нутро, жёлтый огонь под обломками. А я перебирал другое.

Телефон в руках мужичка с «Логаном». Поднят он был с самого начала, с первого крика, и снял всё подряд: как депутат орёт на весь двор, как депутат прёт на девятнадцатилетнего пацана со шлангом. Несколько минут материала, из которого при желании собирается что угодно – от «пьяный чиновник кошмарит бизнес» до прямо противоположного. Вопрос всегда один: у кого в руках окажутся ножницы.

И одно движение в самом конце, которое на любом стоп-кадре выйдет лучше всего остального. Чётко, разборчиво и крупно.

Как таксист берёт депутата за руку.

Глава 12

Ролик выложили во вторник, в начале восьмого утра, и к девяти он уже висел везде, где живёт наш город, когда не работает.

Мне его прислал Толян – без слов, одной ссылкой и тремя восклицательными знаками. Я открыл. Паблик «Серпухов Онлайн», тот же, где не так давно мой пост про давление на бизнес собирал сочувствующие комментарии. Сорок секунд видео. Заголовок: «Владелец автосервиса распускает руки на депутата?»

Смонтировано было грамотно, этого не отнять. Всё начало осталось за кадром, вырезано подчистую: крик через двор и «я тебе сниму» в сторону Никиты в фильм не попали. Ролик начинался с середины моего единственного движения: вот я делаю шаг, вот моя рука берёт руку Дроздова, вот он дёргается и отступает с искажённым лицом. Стоп-кадр. Крупно. Рука таксиста на руке депутата. Дальше сип «руки распускаешь… все видели⁈» – эти три секунды монтажёр любовно сохранил – и темнота.

Я досмотрел до конца и посмотрел ещё раз, уже по-рабочему. Снято с точки мужичка с «Логаном», без вариантов: угол тот же, у ворот. Как его запись за сутки превратилась в эти сорок секунд и чьи ножницы по ней прошлись – вопрос был открытый, но недолго открытый: смонтированный ролик не выкладывают бесплатно, а из всех, кому он был нужен, платёжеспособным оставался один. Вернее, полтора, если считать Кожина с его дерматиновой книжкой.

К обеду под роликом стояло триста комментариев, и читать их было всё равно что пить из лужи, но я прочитал – по той же логике, по какой механик слушает стук, а не затыкает уши. Расклад выходил занятный. Половина писала ожидаемое: «во таксисты обнаглели», «на депутата руку поднял, посадят и правильно». Вторая половина неожиданно упиралась: «а с чего это Дроздов у чужого сервиса орал?», «что-то начало обрезано, где начало?», «у меня кум там был, говорит, всё не так было». Кум. Опять чей-то кум. Наш город стоит на кумовьях, как Венеция на сваях, и в этот раз сваи работали на меня.

Я отложил телефон и какое-то время сидел, глядя в остывший чай.

Толпу я знал хорошо, ещё по прошлой жизни. Биржа – та же толпа, только в костюмах: один крупный игрок сливает бумагу, и к обеду её сбрасывают тысячи людей, которые утром считали её лучшей в портфеле. Никто из них не открывал отчётность. Зачем? Умный вон продаёт, значит, что-то знает. Своё мнение стоит времени и труда, а готовое выдают бесплатно, прямо на входе. Я на этой арифметике в своё время неплохо зарабатывал и угрызений не испытывал. Механика рынка, ничего личного.

Теперь я сидел над комментариями и разглядывал ту же механику снизу, с непривычного ракурса.

Вброс всегда делает один. У этого одного есть интерес – конкурент, обида, скука или голый трафик. Остальные подтягиваются даром, из удовольствия быть правым хором. И ведь отдельно взятый автор «во таксисты обнаглели» – нормальный мужик, я таких вожу каждый день. Он вытолкает чужую машину из сугроба и займёт соседу до получки. Это поодиночке. А встав в общий ряд, он гасит собственный фон и начинает светиться общим – я такое видел глазами, на вокзалах, где сотня людей фонит одним цветом, и цвет этот всегда грязнее любого личного.

Самое поганое, что проверка стоит три минуты. Открыть полное видео да подождать сутки, пока уляжется. Только у камня, брошенного со всеми, есть удобное свойство: за него не отвечаешь. Кинул – и растворился в хоре. А человек под камнями стоит один, и считать их ему приходится поштучно, каждый по себе.

Спасли меня, выходит, кумовья. Обыкновенный чей-то кум, который там был и видел. Толпа умеет топить только незнакомца – безликого, из заголовка. Стоит между ней и мишенью встать одному живому свидетелю, человеку с именем и лицом, и камни начинают падать мимо.

Я допил холодное и додумал мысль до конца, хотя очень не хотелось. В прошлой жизни я такие кампании заказывал сам. Против конкурентов, оптом и со скидкой за объём. Называлось это «управлением репутацией» и стоило как хорошая машина. Как оно называется с другой стороны, я узнал только теперь, причём бесплатно.

С тех пор, прежде чем согласиться с хором, я спрашиваю себя об одном: откуда у меня эти ноты. Сам написал или выдали при входе.

В сервисе к моему приезду шло стихийное производственное собрание. Толян был красный и требовал «написать опровержение, официальное, с печатью». Мишка размахивал телефоном:

– Шеф, у меня же всё снято! С моей точки! Там видно, как он на Никитоса попёр! Я выложу – и всё, и конец ихнему монтажу!

– И начало комментариям, кто из вас кого первый провоцировал, – сказал я. – Убери телефон. Никому ничего не выкладываем.

– Да почему⁈

– Потому что оправдываются виноватые, а мы не виноватые. – Я оглядел свою гвардию. Никита стоял у стены белый и, по-моему, не дышал. – Всем работать. Кто из клиентов спросит – отвечаем: было недоразумение, разбираются юристы. На слове «юристы» люди обычно отстают. Дальше расспрашивать боятся, вдруг втянут.

Оля позвонила через полчаса сама – она вела наши соцсети и уже видела всё.

– Геннадий, я согласна, что отвечать нельзя. Но и молчать в ноль нельзя, у нас страница живая, там люди прямо под записью на диагностику всякое пишут. Можно я сделаю одну вещь? Вы сразу не отказывайтесь, подумайте. Опровержений никаких, про ролик вообще ни слова. Я завтра, как по плану, выложу пост про Никиту – он у меня в черновиках неделю лежит, я его к августу готовила. Как парень пришёл с улицы, как учится, фотографии с мойки, торт его этот с первой зарплаты. И всё. Люди сами сложат, на кого там депутат орал.

Я подумал и разрешил. Оружие получалось небольшого калибра, зато безотказное: жизнь как она есть, без комментариев. У меня в прошлой жизни целый департамент по связям с общественностью работал не всегда так чисто, как эта вдова с курсами эсэмэм и спокойствием, которому впору завидовать.

Ройтман позвонил в одиннадцать, и по тому, что он позвонил сам, не дожидаясь моего отчёта про ролик, я понял: у него новости поинтереснее моих.

– Про художественный фильм с вашим участием я в курсе, Геннадий, не тратьте время. Скажу одно: не вздумайте комментировать. Ни под каким видом, ни в каком паблике. Это мусор, и юридически он не стоит бумаги, на которой не напечатан. У меня другое. – Он выдержал свою фирменную паузу, ту, после которой обычно шли пункты. – Вчера в семь сорок утра мне позвонил Мещеряков.

– Это который…

– Который представляет интересы Олега Константиновича в бракоразводном процессе, да. Геннадий, вы человек деловой, поэтому оцените деталь: адвокат, звонящий коллеге в семь сорок утра, – это человек, которому всю ночь звонил клиент. По своей воле наш брат в такое время не звонит даже маме.

Я представил себе эту ночь – после приставов, после двора, после ролика, который тогда уже монтировался, – и ничего не почувствовал. Отметил только, что дожали.

– Он сказал: Герман Аркадьевич, давайте поговорим как взрослые люди. Я ответил: а разве до сих пор мы разговаривали как дети? Он не оценил. Торопился. – Ройтман шелестнул бумагой. – Если убрать вежливые обороты, которых там было на семь минут, предложение такое: мировое соглашение. Развод без суда по существу, раздел по соглашению сторон, Елене Викторовне – доля, квартира и отступные, размер обсуждается и, судя по тому, как быстро он назвал первую цифру, обсуждается вверх. Взамен – тишина. Отзыв заявления по побоям, никакой прессы, никакого продолжения.

– И что вы ответили?

– Что мы подумаем. Мы – это Елена Викторовна, разумеется. Она решает, я оформляю.

Вот тут меня и подняло. Не сразу – сначала внутри щёлкнул старый, почти годичной выдержки счётчик, тот, что включился ещё на двадцати трёх метрах глубины, и до сегодняшнего дня я считал его частью себя, как пульс.

– Герман Аркадьевич, подождите. Какая тишина? Мы же его почти дожали. У нас арест, у нас опись, у нас его собственные угрозы в записи, у Анны Игоревны шесть эпизодов с людьми. У вас же самого – пустоты в его отчётности за позапрошлый год, вы говорили, что теперь, с арестом доли, их можно читать. Это уголовная перспектива, вы сами сказали «вторая линия». И сейчас, когда до финиша полшага, – мировая? Он выйдет из этого разведённым и побитым, но выйдет. Целым. А должен сидеть.

Я говорил и слышал сам, как у меня садится голос – не от громкости, от нажима. На том конце было тихо.

– Всё? – спросил Ройтман.

– Нет, не всё. Я обещал. Есть женщина, вдова, у неё сын растёт без отца, потому что этот человек заказал поджог. Я стоял на кладбище и обещал ей, что виновный будет наказан. Наказан, Герман Аркадьевич. Не разведён.

– Теперь всё?

– Теперь всё.

– Тогда слушайте меня, Геннадий, и слушайте внимательно, потому что повторять это я буду без удовольствия. – Голос у него не изменился ни на полтона, и в этой ровности было больше веса, чем в любом крике. – Вы хотите справедливости. Понимаю, уважаю, сам в молодости хотел. Но мне заказана работа, и заказана она не вами. Моя клиентка – Елена Викторовна. У неё двое детей, тридцать пять процентов доли и одна жизнь, довольно потрёпанная. Она хочет выйти из этого брака живой, с детьми и с деньгами на новую жизнь. Заметьте – живой, а не правой. Это разные услуги, и я оказываю ту, которую заказывали.

– А Лёха? А поджог?

– А это, Геннадий, другое дело. В прямом юридическом смысле: другое дело, с другим составом, другими сроками давности и другими доказательствами. Мировое соглашение по разводу его не закрывает и закрыть не может. Пустоты в отчётности никуда не денутся – бумага, слава богу, не скоропортящийся продукт. Материалы Анны Игоревны не испарятся. Если по поджогу можно будет работать – по нему можно будет работать и после мировой. – Пауза. – Но решение по разводу принимает Елена Викторовна. Не вы, не я и не ваша память. Мы с вами – люди, которые носят папки и держат зонт. Не больше, хотя и не меньше.

Я стоял у окна бокса и смотрел, как во дворе Никита драит чей-то кроссовер – старательно, по этикетке. Ройтман ждал на линии. Он никуда не торопился: он знал, что глотать такое надо со временем.

– Она согласится? – спросил я наконец.

– Полагаю, да. Я обязан честно изложить ей риски продолжения, и риски эти существенные: суд по существу – это год минимум, это дети в свидетелях, это Светлана, которую придётся выводить на свет, чего Елена Викторовна не допустит никогда. Мировая даёт ей всё, за чем она приходила. – Он помолчал. – Знаете, чем отличается человек, который хочет мириться, от человека, который хочет договориться? Мириться идут, когда болит. Договариваться – когда посчитали. У них там посчитали, Геннадий. Слово «депутат», которое стоит слева от его фамилии, дорого стоит ровно до того дня, пока рядом не встало слово «приставы». Дальше цена падает на каждом упоминании. Он торопится продать, пока хоть что-то дают.

– Не спешите с ответом ему, – сказал я. – Хоть это можно?

– Это не только можно, это азбука. Кто торопится, тот платит за скорость. Мы не торопимся. – В голосе у него впервые за разговор мелькнула улыбка. – Я взял паузу до конца недели. Пусть Мещеряков поживёт с этой паузой, ему полезно, он молодой.

Я положил трубку и постоял во дворе. Пахло мокрым бетоном, за забором у кого-то работал компрессор, короткими злыми толчками.

Считать я умею, и счёт выходил разгромный в нашу пользу. Елена выходила из этого брака с деньгами и свободой, Дроздов оставался без бизнеса и без имени, а руки у нас были чистые до стерильности. Хоть в методичку вставляй.

Только в методичку не помещался тот день, когда я стоял над серым гранитом, Оля рядом поправляла цветы в банке, и я произносил слово «наказан». Слово никуда не делось, оно так и висело на мне, а разводом по нему не рассчитаешься.

Ладно. Значит, позже и другим способом. Пустоты в отчётности лежат себе и не портятся – тут Ройтман прав, бумага у нас с ним самый долгоиграющий актив. А ждать я за эту жизнь выучился.

После обеда я взял два городских заказа, пустых, как и вся неделя, а между ними, стоя в очереди на светофоре, полез в чат «ВикторАвто». Привычка уже старая: чат моего бывшего парка я читал, как эмигранты читают газеты с родины.

И зацепился на первом же экране.

«Мужики, кто с Пресни, что у вас там за движ? Стоял вчера на подаче у башни, так из офиса до часу ночи народ выходил, юристы эти в костюмах, коробки таскали»

«Не наши это, у наших СБ на ушах вторые сутки. Племянник у меня в эксплуатации там, говорит – совещания одно за другим, переговорку на этаже забронировали до конца недели, ночью свет горит»

«Опять Викторов всплыл, что ли?)»

«Да ладно»

«Племяха говорит, в субботу архив поднимали. Коробками возили. Чё ищут – хз»

«Вечером спрошу его, он может что-то прояснит»

Я стоял на своём светофоре, пока мне не посигналили сзади. Тронулся, перестроился, встал в правый ряд, где думается.

Значит, дошло. По срокам сходилось идеально: Шерп сдал конверт в непальскую почту, двенадцать дней доставки, письмо легло на Пресне в начале той недели – и с тех пор там горит свет по ночам, а юристы таскают коробки. И тут же, следом, встал на место вторник в «Зам-Заме». Иван, который приехал злой ещё до разговора. Иван, который давил по четырём фотографиям так, будто от них зависела его собственная шкура. Склад у него к тому времени уже горел – на Пресненской набережной, огнём из конверта. Я сидел напротив и гадал, откуда злость, а злость сидела через стол от собственного источника и не узнавала его в лицо.

И заодно объяснилось молчание про банкомат. Архив мне обещали к концу недели, конец недели прошёл в полной тишине, и я эту тишину примерял и так и эдак, всё больше склоняясь к худшему. А означала она, похоже, простую вещь: человеку стало не до банкомата. Когда у работодателя третьи сутки горит свет и архив вывозят коробками, поиски мужика в кепке съезжают в конец списка. Отсрочку я получил не по заслугам, а по чужому пожару. Приятно, конечно. Только пожар когда-нибудь потушат, и список вернётся на стол в прежнем виде.

Вилку, в которой сейчас крутился Артур, я мог нарисовать с закрытыми глазами, я сам её проектировал. Письмо просит холдинг сделать взнос в фонд. Заплатишь – своими руками исполнишь распоряжение человека, которого твои же юристы через суд объявляют умершим, и подаришь противной стороне документ о том, что распоряжениям живого Викторова в холдинге верят. Откажешься платить – и в архиве останется бумага, у которой при любой утечке будет ровно одно прочтение: холдинг отказал больным детям по личной просьбе основателя. Оба съезда с этой развилки ведут в яму, и Артур с юристами ночами перебирал коробки архива, прикидывая, какая мельче. Не спится, Арчи? Скажу тебе как человек с опытом: на двадцати трёх метрах тоже не спалось.

За ужином Лера рассказывала офисные новости, и одна из них показалась мне смешной – секунд десять, не дольше.

– Машка моя учудила. Помнишь, она недавно каршеринг брала, в Крылатское к сестре ездила, я тебе рассказывала? Ей прилетел штраф за парковку на газоне. Клянётся, что на газон не заезжала, пошла оспаривать. И знаешь, что ей сервис прислал в ответ на претензию? Весь маршрут целиком, Ген. Карту с линией: от точки, где села, до самого подъезда, с каждой остановкой и её длительностью. Она говорит: посмотрела на эту карту – и сразу оплатила. Из-за карты и оплатила, газон уже был вторым делом. Жутко стало, что оно всё это помнит.

– Оно всё это помнит, – повторил я.

– Ну да. Привязка к паспорту, к карте, маршрут пишется от старта до финиша… Ген. Ген, ты чего?

Не знаю, что у меня сделалось с лицом, но что-то сделалось. Потому что у меня в голове в эту секунду прокручивалось назад воскресное сообщение Елены, слово за словом, с обстоятельными запятыми. Три-четыре пересадки. Часть пути на метро. Часть – на каршеринге.

Каршеринг, который помнит всё. Который привязан к её паспорту и её карте. Который написал линию от точки, где она села, до точки, где вышла, – а вышла она где-то в пешей доступности от дома, где прячутся Светлана с ребёнком, и постояла машина там как раз столько, сколько длится встреча. Не след. Разметка. Чертёж маршрута, подшитый к её фамилии, лежащий на сервере и выдающийся по первому официальному запросу – а у мужа её, при всех его потерях, остались знакомые, умеющие писать официальные запросы.

Она думала, что пересадки её прячут. Пересадки прячут от взгляда. От базы данных пересадки не прячут – база данных не смотрит, она помнит.

– Всё нормально, – сказал я Лере. – Вспомнил, что не отправил один документ.

Документ я, положим, отправил, а вот проверить ничего не мог, и это было хуже всего. Панкратов в отпуске от моих просьб, с формулировкой «минимум месяц», и просить его пробить каршеринговые запросы – это уже не камера на перекрёстке, это статья. Захаров три дня назад забрал у меня «принято» и велел больше так не делать. Звонить Елене и пугать задним числом – бессмысленно и жестоко: она уже съездила и вернулась, а маршрут уже лежит, где лежит. Если его никто не запросит – он умрёт на сервере через положенный срок. Если запросит…

Не маленькая девочка, сказал я тогда с чистой совестью и вымытой посудой. Разберётся.

Вечером я сделал то, что откладывал весь день, – полез в картотеку арбитражных и городских судов. Открытые данные, кнопка поиска, фамилия. В прошлой жизни я так проверял контрагентов, в этой – собственную смерть.

Нашлось быстро. Заявление о признании гражданина Викторова Максима Петровича умершим, суд общей юрисдикции, Москва. После истории с экспертизой писем дело ползло, как гружёная фура в подъём, – и вот свежая строка в карточке: очередное заседание назначено. На пятнадцатое.

Я откинулся на спинку стула и посидел, слушая, как в кухне Лера гремит посудой и подпевает радио – фальшиво и прекрасно.

«Значит, до пятнадцатого» – сказала Марго на тротуаре, через плечо, на повышенных. Не «до среды», не «до конца месяца». До заседания. Женщина, которую я держал за красивое приложение к чужому расчёту, оперировала календарём процесса – знала дату, знала, что для Артура эта дата значит, и вешала на неё свой дедлайн. Такую осведомлённость не собирают из светской хроники. Такая идёт изнутри – от юристов, от кого-то в холдинге, со стола. У неё был источник, и информирована она была, получалось, лучше меня, читающего о собственной смерти по открытой картотеке.

Я дважды ошибся в этой женщине. Первый раз – при жизни, когда считал её украшением. Второй – после смерти, когда считал её исполнителем. Пора было заводить на неё отдельную папку и в графе «квалификация» писать «игрок».

В карточке дела, в списке участников, я на всякий случай пробежал глазами фамилии – и на одной споткнулся. Третьим лицом, с недавней даты, значился представитель, которого я не знал. Совсем. Ни по прошлой жизни, ни по нынешней. Я перечитал фамилию трижды, запомнил и закрыл вкладку. Есть такое правило: если в знакомом деле появляется незнакомая фамилия, это не дело выросло. Это стол стал больше.

А потом, уже перед сном, я открыл отчётность фонда. Публичную, на сайте, раздел «поступления» – я обновлял его всю неделю, как когда-то обновлял котировки, и всю неделю он был пуст.

Сегодня он был не пуст.

Поступление от юридического лица. Дата – вчерашняя. Сумма совпадала с цифрой из письма до последнего рубля.

Я сидел и смотрел на эту строчку, и внутри у меня, впервые за всю эту сумасшедшую неделю, разливалось чистое, без примесей, холодное торжество. Артур заплатил. Взвесил свою вилку со всеми юристами и коробками – и выбрал исполнить волю человека, которого хоронит через суд. Значит, испугался сильнее, чем я закладывал в расчёт. Значит, где-то в его голове живёт и растёт мысль, что я жив. И значит – главное – канал работает. Письмо туда, деньги сюда, всё проверяемо через публичную строчку. У меня появился способ дёргать Артура Суреновича за нерв, сидя на веранде у Леры в доме, и обратный адрес у этого нерва – Катманду.

Второе письмо будет стоить ему дороже. Я это уже знал, хотя ещё не знал, что в нём напишу.