Текст книги "Таксист из Forbes 8 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

Ответ Анне Игоревне я набрал в семь утра, с кухни, пока грелся чайник: «Разговор не телефонный. Кафе „Помпончик“ на Симферопольке, в десять. Найдёте?» Она ответила через минуту, одним словом: «Найду».

Гулять мы с Бароном сходили в шесть, коротко, по пустой улице до шлагбаума. Печенье в окошке будки он получил и в этот раз.

Лера спустилась в восемь, собранная, с телефоном у уха – договаривала с кем-то про сертификаты. Убрала телефон и посмотрела на Барона. Барон сидел в прихожей и смотрел на поводок.

– Он один вообще оставался? – спросила она.

– На смену. При Тамаре Ильиничне. Но там хрущёвка, за каждой стенкой свои.

– Здесь стенки толще. – Она почесала его за ухом. – Взрослый пёс, до вечера потерпит. Я приеду пораньше и выгуляю. И образцы наконец разберу, они с пятницы лежат.

Коробка из Намангана стояла у лестницы, где её в пятницу оставил курьер. Лера тронула её носком туфли, как трогают дело, до которого дошли руки, и уехала.

Уходил я вторым. Насыпал корм – к миске Барон не подошёл. Сел в прихожей и смотрел, как я обуваюсь, не мигая.

– Дом охраняй, – сказал я.

Голос вышел бодрый и фальшивый. Дверь я закрыл мягко. С той стороны не было ни звука. Ни лая, ни скулежа. Я постоял на крыльце, послушал эту тишину и пошёл к машине.

«Помпончик» стоял на трассе, не доезжая Серпухова, – красная стекляшка, шесть столов, очередь к раздаточному окну. Пончики здесь жарили в открытую, при тебе, и очередь не пересыхала даже в десять утра буднего дня. Жарила их Люба – имя ей кричали через окно дальнобойщики, по три раза на минуту, и на каждый крик она отвечала, не поднимая головы от масла. Я приехал за двадцать минут, взял шесть штук и два кофе, сел за дальний стол лицом к двери. Пудра таяла на горячем и схватывалась сладкой коркой. Настоящие. За такими не грех свернуть с трассы.

Анна Игоревна вошла ровно в десять. Зал оглядела от двери, коротко, и села напротив, спиной к окну. Из сумки достала папку, из папки – распечатку. Толстую, читаную, с загнутыми углами: файл столько не живёт. Положила перед собой и придержала ладонью – так придерживают заявление, которое написали давно, а отнести решились только сегодня.

Читалась она с порога, одной строкой. Оранжевое, ровное, с сухим жаром за скулами. Уверенность. Так не фонят люди, которые приехали просить.

– Кофе остывает, – сказал я. – И пончики здесь настоящие. Рекомендую.

– Верю. – К тарелке она не притронулась. – Геннадий Дмитриевич, сразу, чтобы без иллюзий. Я приехала не торговаться. Я приехала сообщить.

– А я собирался просить. Три дня, до пятницы.

– Нет.

– Три дня, Анна Игоревна.

– Вы не услышали. Нет. – Она разгладила верхний лист ребром ладони. – Десять дней вышли вчера. Я их выдержала до часа, хотя за язык меня никто не тянул. Это первое.

– А второе?

– Второе важнее. Вчера в шесть редактор вызвал меня сам и сказал: ставим. Завтра анонс на сайте, в четверг полоса.

– Тот же редактор?

– Тот самый, который трижды возвращал мне этот материал. То юристы против, то момент неудачный. Три года возвращал. А вчера – сам, я ещё до двери не дошла. Поезд ушёл с перрона, Геннадий Дмитриевич. Я приехала не разрешения спрашивать на отправление.

Всю ночь я собирал доводы под редакцию, которая боится. Прикидывал, как торговаться с человеком, у которого над душой юристы и нервный учредитель. Под редакцию, которая сама говорит «ставим», у меня не было ничего. Заготовку можно было выбросить вместе с ночью, в которую я её писал.

– Что у вас завтра в финале? – спросил я. – Последний абзац. Вы же его наизусть знаете.

– Знаю. – Она смотрела мне в глаза. – «Ответы на эти вопросы предстоит искать следствию и суду».

– Вот. Шесть эпизодов фактуры – и финал из пресс-релиза. Сегодня ваш материал кончается версией. Любой юрист Дроздова обзовёт его заказом и травлей перед процессом.

– Пусть попробует.

– Он не пробовать будет. Он будет работать.

– С чем? С фактами?

– С датой выхода. – Я отодвинул свой кофе. – В пятницу стороны выходят на мировое. Полоса в четверг – и подписи не будет.

– Откуда сведения?

– Оттуда же, откуда остальное. Из первых рук.

Она посмотрела на меня, как смотрят на поставщика, который в третий раз привозит товар без накладных, но всегда тот, что нужен.

– Допустим. И что мировое?

– То, что юрист Дроздова первым закричит про давление прессой и заберёт предложение, ему за это платят. А без мирового жена получает вместо доли лет пять судов. Вы про неё эпизод не писали. А она тоже пострадавшая, просто без эпизода.

– А если он всё-таки подпишет?

– Тогда в пятницу у вас финал, которого нет ни у кого. Человек, три года прятавший активы, сам ставит подпись и отдаёт треть. Номер дела, дата. Это уже не версия. Такое не опровергают, такое перепечатывают.

Она помолчала. Пальцы её лежали на распечатке и не двигались.

– Красиво излагаете. Теперь послушайте меня. В этих шести эпизодах живые люди. Женщина, которая вздрагивает от дверного звонка. Механик, который ушёл без расчёта и молчал, пока не продал гараж. Они говорили со мной не за красивые глаза, я обещала им, что это выйдет. Три года обещала. И про дверь поймите. Если я сегодня скажу редактору «подождём», второй раз «ставим» он не произнесёт никогда. Такие двери открываются один раз. Я в эту дверь три года стучала. Она открылась. А вы предлагаете постоять на пороге, потому что у вас пятница.

Права была она. По всем строчкам. У меня против её трёх лет было три дня и чужая подпись, которой я не распоряжался. Требовать здесь не имел права никто, а просить приходилось мне.

– Запретить я вам не могу. Требовать не могу тоже – не с чем. – Я подвинул тарелку к ней. – Могу одно сказать. В субботу материал будет весить вдвое больше, а редактору вы принесёте не задержку, а финал. Три дня против трёх лет. Курс плохой, я понимаю. Другого не имею.

Она смотрела в окно. За стеклом дальнобойщик брал у Любы пончики коробкой, Люба считала ему сдачу и смеялась. Анна Игоревна вернулась взглядом ко мне.

– Хорошо. До субботы. – Она закрыла папку. – Цена такая: в пятницу я сижу в зале. Сама, своими ушами, от первого слова до подписи. Никаких «источник сообщает».

– Зачем вам зал? К вечеру вы всё узнаете от меня.

– Затем, что три года я пишу эту историю с чужих слов. Конец я хочу услышать сама.

Я пожал плечами:

– Почему нет. Заседание открытое, зал казённый. Время скажу в четверг.

– Значит, в четверг.

– Просьба одна. Семейное – жену, детей – в текст не тащить. Это чужая жизнь, не фактура.

– Дети мне не нужны. Мне нужен зал.

– Тогда договорились.

– Договорились. – Она убрала папку в сумку, посмотрела на тарелку и взяла пончик. Потом второй. – А ведь правда настоящие. Возьму в редакцию десяток. У нас таких не осталось – ни пончиков, ни цен.

Редактору она пошла звонить из машины. За свой десяток расплатилась сама, моё «я угощаю» сняла взмахом руки, а на прощание кивнула куда веселее, чем здоровалась. Вышла она легко – так выходят из кабинета врача, где ничего не нашли. Я досидел, допил кофе, съел ещё пончик. Три дня у меня были.

* * *

Отец позвонил в начале первого, когда я выруливал со стоянки.

– Сын! – В трубке гремело железо, он звонил из цеха и оттого почти кричал. – Прошла! Ступино – наше!

– Дмитрий, ты…

– Сорок один миллион, Гена! С копейками! Аванс тридцать процентов, уже на счёте оператора, утром упал!

Дальше его понесло, как по перекату. Монтаж до декабря, приёмка по этапам. У заказчика главный по закупке Гордеев, мужик правильный, из технарей, сразу видно. И Вадим Сергеевич звонил, лично поздравил: хорошее начало, говорит, Дмитрий Андреевич.

Каждое второе слово было из тех, что в трубку не кладут. Суммы и фамилии. Открытым текстом. Он сдавал их в эфир с радостью человека, который первым в смене запустил новую линию и зовёт весь цех посмотреть.

– Дмитрий. Отец, подожди.

– Чего ждать-то?

– Давай это всё не по телефону. Я приеду. Сегодня.

– К трём успеешь? Бумаги подниму.

– Успею.

– Ну и хорошо. Тогда жду.

Трубку он не клал. Я слушал его цех: где-то били по листу, потом перестали. Кто-то прошёл мимо, о чём-то спросил – он не ответил.

Гудки.

* * *

К «РомТеху» я подъехал без десяти три. Отец ждал не в кабинете, а внизу, у проходной, в рабочей куртке поверх рубашки. Повёл через цех, и по дороге его отпустило: у смотанных в бухты воздуховодов он остановился и хлопнул ладонью по оцинковке.

– Ступинские. Первая партия. Звенит?

– Звенит.

– То-то.

Читался он золотым, с тёплой карамелью на языке. Радость без примеси, у взрослых людей редкая. Я шёл рядом и старался эту карамель не трогать раньше времени.

В кабинете на столе лежали протокол итогов и график платежей, ровной стопкой, углы к углам. Рядом – коробка конфет, початая с угла: победу здесь уже отметили, по-заводски, чаем. Отец налил и мне.

– Осунулся ты чего-то, – сказал он, ставя стакан передо мной. – Кормят тебя там, в Москве?

– Кормят. Неделя такая.

– Ну-ну. – И пододвинул конфеты углом ко мне.

Полчаса мы сверялись, и сверяться было приятно. Оператор зашёл на конкурс, оператор выиграл, оператор подписал. «РомТех» встал за ним субподрядчиком по рыночным ценам, и первый счёт от завода уже висел в оплате. Пошли закупки – оцинковка со Ступина, крепёж, изоляция, мелочёвка по мастерским. Всё через расчётный счёт оператора, с накладными, которые не стыдно показать кому угодно.

– Андрей звонил, – сказал отец.

– Который?

– Ихний. Который с папками ходит. Вежливый до невозможности. Попросил реестр закупок за месяц и копии двух счетов, для сверки, говорит, порядок такой.

– Дал?

– В тот же день. С сопроводительным письмом и описью. – Отец поправил стопку бумаг, хотя ровнее она уже быть не могла. – А через два дня он мне сам перезвонил. Всё, говорит, в порядке, Дмитрий Андреевич, спасибо, вопросов больше нет.

– Так и сказал?

– Так и сказал. Только тоном таким, будто ему за эти вопросы премию обещали.

– Обещали, наверное.

– Вот и я подумал.

Стакан я так и держал, не отпив. Плечи у меня опустились сами, и только по этому я понял, что держал их поднятыми с середины мая. Проверили, значит. Посмотрели на нашу конструкцию с той стороны и увидели ровно то, что мы им и показывали, – небольшую аккуратную контору с белыми закупками и заводом-работягой за спиной. Сто двадцать миллионов лежали в железе и в допусках, и вынуть их оттуда можно было теперь только вместе с заводом.

Отец придвинул к себе график платежей и провёл пальцем по строке, которую знал наизусть.

– Теперь про дальше. Я сроки посмотрел, Ген. Мы этот контракт сдадим раньше. Недели на две. А если Ступино не подведёт с профилем, то и на три.

Он сказал это и посмотрел на меня, ожидая.

– На три недели раньше, – повторил я.

– Приёмка будет с первого раза, я тебе обещаю. У меня Гриценко на монтаже, он с закрытыми глазами. И по деньгам выходит лучше расчёта: мы на изоляции взяли объёмом, там процентов пять сверху упало само.

Он говорил, а я считал.

– Достань приложение по опциону. Перечень критериев.

– Зачем оно тебе сейчас? – Он смотрел на меня так, как смотрят на гостя, который посреди застолья спрашивает, где у хозяев счётчик воды.

– Затем, что мы его сейчас выполняем.

Перечень он достал. Я развернул лист и положил между нами, лицом к нему. Восемь пунктов, отпечатанных с двойным интервалом. Ройтман называл этот лист сонетом и правил его два вечера.

– Читаю. Пункт первый: сдача объекта в срок, установленный контрактом, или ранее.

– Сдадим ранее.

– Закрыт. Пункт второй: приёмка без замечаний с первого предъявления.

– Закроем.

– Пункт третий: отсутствие претензий заказчика в течение гарантийного квартала. – Я поднял глаза. – Гриценко у тебя с закрытыми глазами?

Отец молчал.

– Пункт пятый: маржинальность оператора не ниже двенадцати процентов. Ты только что сказал, что взял на изоляции пять сверху. Сколько выходит?

– Четырнадцать. – Он произнёс это тихо. – С копейками.

– Из восьми пунктов мы за один контракт закрываем четыре. Может, пять, если гарантийный квартал пройдёт чисто, а он пройдёт чисто, потому что работаешь ты. – Я подвинул лист ещё ближе. – Этот список писали так, чтобы он не сошёлся никогда. Дверь без ручки. А мы с тобой сейчас эту ручку прикручиваем. Своими руками, с той стороны.

Отец взял лист. Читал он его, наверное, минуты полторы, и я за эти полторы минуты не сказал ни слова. Потом положил обратно и посмотрел на меня.

– Ты мне предлагаешь работать хуже.

– Я предлагаю работать по нашему изначальному плану.

– Это одно и то же, Ген. – Он не повысил голос, и от этого стало хуже. – Ты в цех выйди. Там сорок человек, которые вот эту партию делали. Гриценко сегодня в шесть утра приехал, сам, никто его не гнал. Я к ним выйду и что скажу? Ребята, не спешите, нам по бумажке невыгодно?

– Никому ничего говорить не надо.

– А как надо?

– Бумагой. – Я взял чистый лист из принтера и стал писать столбиком, как пишут дефектную ведомость. – Первое. Заказчик у нас кто? Комбинат. У комбината есть свои хотелки, которых нет в контракте, – они всегда есть. Найди их, оформи допсоглашением и добавь объём. Работы больше, срок официально сдвигается, и сдвигается по инициативе заказчика, за его подписью. Мы не тормозим. Мы делаем больше.

– Это… – Он подумал. – Это не враньё. Это работа.

– Второе. Маржа. Резерв под гарантийные обязательства ты не формировал?

– Нет.

– Сформируй. По уму, с расчётом, покажешь юристу. Он лёгким движением съедает два процента и делает это законно, потому что гарантия у нас три года, а мы за неё пока ничем не отвечаем.

– Двенадцать останется.

– Одиннадцать и восемь. – Я поставил галочку. – Третье. Приёмка. Вот тут я тебя ни о чём не прошу. Сдавай с первого раза. Один пункт из восьми – не страшно, страшно четыре.

Он читал мой столбик и молчал. Потом положил ладонь на стол и не убрал.

– Допник сделаем, – сказал он. – Резерв посчитаем, я и сам про него думал, ещё тогда в мае. – Он поднял глаза. – А теперь ты сядь и послушай.

Я сел ровнее.

– Мне это не нравится, Ген.

– Я знаю.

– И вот сижу я теперь, – сказал он, – с человеком, который мне сто двадцать миллионов дал без залога. И у меня в столе лежит бумага, которую мы с тобой писали так, чтоб он по ней ничего не получил.

Золото под ним потемнело до сапфирового, глубокого, с солью на языке.

– Я его не боюсь, – продолжил отец. – Мне противно. Я сорок лет по прямой, а тут вон оно как. Ты мне честно скажи, сын. Мы его кинем?

Вопрос был поставлен ровно. И ответить на него ровно я не мог.

Отец смотрел на меня долго. Потом кивнул. Не мне – куда-то в сторону окна, за которым гудел его цех.

– Ладно, – сказал он. – Значит, работаем.

Чай мой так и остыл нетронутым. Отец, убирая стаканы, посмотрел на него, но ничего не сказал.

Он проводил меня до машины. Придержал дверцу, пока я садился.

– Я в-вот что тебе скажу. Я сорок лет живу среди людей, которых проверять надо. Всех. А ты у меня один, кого не надо. Хоть с тобой поживу по прямой.

Он хлопнул ладонью по крыше, как в цехе по оцинковке, и пошёл к проходной, не оборачиваясь.

Я посидел с незаведённым мотором. Потом завёл.

* * *

От отца я выехал в шестом часу, и к Москве день предъявил счёт. Обруч сел на виски ещё в «РомТехе», на подъезде к МКАДу добавилась тошнота, и свет встречных фар стал резать глаза, как в юности после бессонной сессии. У поворота на посёлок я остановился на обочине и постоял с открытым окном. Легче не стало, но хоть перестало укачивать.

Лерин кроссовер стоял у крыльца – она сдержала слово, приехала раньше. Я вошёл. В доме было тихо, и тихо не по-вечернему.

В прихожей на полу лежал лоскут. Синий, с резаным зубчатым краем. Второй, жёваный, – на пороге гостиной.

В гостиной горела одна лампа. Посреди ковра стояла коробка – та самая, из Намангана, которую Лера утром трогала носком туфли. Точнее, стояло то, что от коробки осталось: бок разодран, крышка в углу. Лера сидела на коленях у журнального стола и раскладывала лоскуты по двум стопкам, побольше и совсем маленькую. Барон лежал у террасной двери, вжав голову в лапы, и не встал мне навстречу. Такого еще не было.

– Осторожно, – сказала Лера, не оборачиваясь. – Тут булавки.

Я разулся у порога гостиной и присел рядом с ней.

– Что это было?

– Это выкрасы. Сорок два цвета под осеннюю коллекцию заказчика. Крашение под эталон, шесть недель работы фабрики.

– Лер…

– Везли самолётом, потому что морем не успевали. – Она положила очередной лоскут в маленькую стопку. – Целых восемнадцать.

– Я…

– Подожди. Я считаю.

Она досчитала. Села на пятки, посмотрела на стопки.

– Двадцать четыре перекрашивать. Это август. Заказчик утверждает палитру пятнадцатого июля.

Говорила она мало и по делу – так говорят с подрядчиком, который сорвал срок и уже позвонил объясняться. Что у неё внутри, я при Бароне видеть не мог. Хватало голоса.

– Он же не нарочно, Лер. Он не хулиган, ты видела его неделю. Он первый раз в жизни остался один в чужом доме. Совсем один, на восемь часов.

– Я в курсе, на сколько мы уезжаем.

– Он неделю как потерял хозяйку.Она его всю жизнь под бок пускала, он один не умеет физически. Это не шалость, а тоска. И виноват не он. Виноваты мы: оставили и уехали.

– Мы, – повторила она.

– Мы оба. Утром вместе решили.

– Я помню, что было утром. – Она поднялась с колен. – А про вечер послушай. В этом доме за неделю всё встало под него. Подъём, отбой, полка в кладовке, миска на видном месте. Я не жаловалась, заметь. Я так-то его приняла. И вообще люблю собак.

– Лер, я же…

– А сегодня погибла моя работа за полтора месяца. И извиняться в этой комнате почему-то предлагается мне.

– Я не это говорю.

– Это.

Голова гудела вторым часом, к горлу подкатывало, и вместо того чтобы замолчать, я сказал:

– Это ткань, Лера. Её соткут ещё раз.

Она посмотрела на меня. Долго.

– Соткут. Конечно. Всё, что я делаю, можно соткать ещё раз.

Она собрала маленькую стопку, целых, выровняла края о стол и понесла наверх. У лестницы обернулась:

– Собаку я покормила. Ужинай без меня.

Дверью она не хлопнула. В этом доме доводчики, хлопать нечем. Просто наверху стало тихо.

Барон подошёл, когда её шаги стихли. Ткнулся мне в колено, постоял. Потом отошёл и лёг у входной двери, мордой к порогу. Всё он понял. Раньше нас обоих.

Ужинать я не стал. Выпил таблетку, погасил лампу и сел на диван, в темноту. Виски давило так, что закрытые глаза не помогали, и я сидел с открытыми. Потом собирал лоскуты с ковра, на ощупь, по одному, и складывал на стол ровной стопкой. Занятие было бессмысленное и единственно возможное. Барон следил за мной от двери, не поднимая головы, одними бровями.

В одиннадцатом часу я взял поводок. Барон поднялся молча, без обычного круга по прихожей. Мы прошли до шлагбаума и обратно, мимо тёмных заборов и спящих поливалок. В голове при нём было тихо, и на второй сотне шагов обруч отпустил – не весь, но дышать стало можно. Барон шёл рядом, не натягивая поводок, и через каждые десять шагов оглядывался на меня. Проверял. У крыльца он сел и заходить не спешил. Я сел рядом на ступеньку, и мы посидели вдвоём, глядя на освещённое окно спальни. Потом зашли.

Телефон засветился в первом часу. Анна Игоревна, длинно. Она никогда не писала длинно.

«По утечке. Нашла. Это редактор. Сегодня я сказала ему, что ставим в субботу, с финалом. Он не спорил. Совсем. Три года он спорил со мной из-за каждой запятой – а тут ни слова. Мне это не понравилось, и я проверила то, что надо было проверить месяц назад. Факты: тем двоим про материал сказал он. Знал он немного, так как особо не вникал: материал есть и почти готов. Эпизодов не знал, источников тоже. Где документы – понятия не имел. Потому и вопрос у них был один, общий: готов или собираете. Теперь вывод, отдельно, как я умею. Человек, который три года хоронил мой материал и сливал его чужим, вчера сам сказал „ставим“. Сам он такого не говорит. Значит, ему сказали. Вопрос прежний, только теперь он мой: кому нужна моя статья до пятницы?»

Я сидел с телефоном, пока экран не погас сам.

Ответа не было. Вопрос я мог только переписать своими словами: статья до суда нужна кому-то третьему. Не ей, не редактору, не мне. Утром я радовался, что выторговал три дня. Выходило, что торговался я не с ней. Кто-то строил график, в котором полоса выходит до подписи, – строил тихо, через человека, три года державшего руку на этой двери. Сегодня я этот график сломал, не глядя. Чей – я не знал.

Наверху скрипнула ступень.

Лера спустилась в темноте, босиком. Постояла у дивана. Потом легла рядом, лицом мне в плечо, и обняла – крепко, обеими руками. Я обнял её. Барон поднялся от входной двери, перешёл к дивану и лёг у наших ног, вздохнув всем корпусом.

Так мы и уснули.