Текст книги "Таксист из Forbes 8 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

– А брат? – спросила она вдруг зло, и злость эта была здоровая, розовая, я ей обрадовался. – Брату что, тоже колонку?

– Брату – смету. – Я пожал плечами. – Не «держись, ты сильная», а цифрами: сиделка стоит столько, твоя доля такая, перевод до пятого числа. Помощь принимается в рублях и в сменах, остальное – открытки. Так и напишите. Он, кстати, легче отделается, чем думает, и сам вздохнёт: мужики от «держись» страдают не меньше вашего, просто им стыдно, что кроме «держись» у них ничего нет. Дайте ему прайс – дадите ему способ быть сыном.

Она неожиданно засмеялась. Коротко, но по-настоящему.

– Прайс… Господи. Вы точно водитель?

– У таксиста за смену три университета. – Я допил свой чай. – И последнее, Галина Петровна. К Валерии Сергеевне сходите. Сегодня.

Смех кончился. Она сжалась:

– Вы что. Узнает про маму – под первое же сокращение… Мне пятьдесят два, куда я пойду с рынка труда?

– Она узнает так или иначе. Или от вас сегодня – или из платёжки не тому контрагенту через месяц. Сравните последствия, вы же бухгалтер. – Я кивнул на дверь в конце коридора. – Попросите сдвинутый график, удалёнку на полдня, что вам там нужно. Хозяйку я вожу полгода и кое-что про неё знаю: за правду у неё не увольняют. За правду у неё наливают чай. Идите сейчас, пока смелость тёплая. Смелость – продукт скоропортящийся, до понедельника не доживёт.

Она стояла, прижав кружку к груди, как грелку. Потом поставила её на подоконник, одёрнула кофту тем же движением, каким одёргивают китель, и пошла по коридору – не к залу. К кабинету.

Я остался у окна с валидолом на языке. Он теперь будет держаться до вечера, я знал по опыту, и это был честный тариф. Дешевле, чем у неё: у неё этот вкус стоял три года без выходных.

* * *

Лера освободилась в восьмом часу, вышла из офиса задумчивая и в машине долго молчала, глядя на вечернюю Полянку.

– Странный день, – сказала она наконец. – Регламент дожали, это ладно. Тут другое. Галина Петровна, главбух моя, десять лет со мной, кремень-человек. Пришла в конце дня и… В общем, у неё мама. Деменция. Три года, представляешь? Три года она это тащила одна и молчала, я ей за это время два раза премию урезать хотела за рассеянность. – Лера повернулась ко мне. – Я ей график сдвинула, удалёнку дала, у нас в соцпакете, оказывается, компенсация сиделки есть, я сама забыла. Сидела передо мной и плакала. Кремень – и плакала. Говорит, ей сегодня добрый человек подсказал, что смелость до понедельника не доживает.

– Умный человек, – сказал я, глядя на дорогу.

– Угу. – Лера смотрела на меня секунды три, и я чувствовал этот прищур. – У меня в офисе завёлся добрый человек, и я даже догадываюсь, в каком он кресле сидел и чей чай пил. Маша доложила, что печенька осталась нетронутая.

– Улика косвенная. Может, я худею.

– Может. – Она отвернулась к окну, и я видел в отражении, что она улыбается.

Дальше ехали молча, и молчание было хорошее. Я вёз домой женщину, которая сегодня дала своему бухгалтеру график вместо выговора, и думал, что впервые за месяц у меня в рюкзаке лежит тайна, которая не весит ничего. Носить – одно удовольствие.

Голова к вечеру гудела нижним регистром – чтение в упор, да ещё с чужим горем, встало мне в стандартный тариф. Терпимо и до мигрени не дошло. Я как раз прикидывал, лечь ли пораньше, когда телефон завибрировал незнакомым московским номером, и вместо звонка пришло сообщение. Потом второе. Потом посыпались фотографии.

Иван. Пятнадцать снимков, мужские лица, анфас. Под ними одна строка: «Посмотрите внимательно. Никого не узнаёте?»

Я сел на кухне, налил воды и стал смотреть внимательно, как просили. Голова гудела, лица плыли, я гонял их по кругу третий раз, и на третьем круге меня прошиб холод.

Двоих я знал.

Седьмой номер – сменный водитель Артура, молчаливый такой, возил его по чётным, я сто раз видел этот подбородок в зеркале чужого «Майбаха». И одиннадцатый – из СБ холдинга, стойка на входе в офис на Пресне, он мне пропуск обновлял. Фамилий я не помнил, да и слава богу: фамилии в моём положении – лишний груз.

Значит, вот как выглядит мой фантом в работе. Иван взял описание – кепка, полтинник, тихий голос – и прогнал через своих. Пятнадцать человек, у которых нашлись похожие приметы и, надо думать, неудачное алиби на нужные дни. Двое из ближнего контура. Люди сидят в этой подборке, живые, с семьями, и понятия не имеют, что их лица гоняют по проверкам из-за человека, которого никогда не существовало.

Я допил воду и стал отвечать. Писал медленно, взвешивая каждое слово на аптечных весах.

«Уверенно – никого. У седьмого похожа посадка головы и подбородок, но тот, кого я видел, был заметно старше и плотнее. Остальные мимо. Извините, если не помог. Темно было и кепка».

Перечитал. Седьмого я выбрал расчётливо: сходство назвать – но тут же увести возрастом. Не опознание, а туман правильной консистенции: свидетель старается, свидетель добросовестный, но ничего не может утверждать. Никого не топлю и никого не обеляю.

Отправил. Ответ пришёл через минуту, одним словом: «Принято».

От этого «принято» по спине прошёл холодок. Не угроза, ничего личного – просто где-то в Москве моя выдумка легла в чью-то таблицу, и таблица продолжила заполняться. Машинка работала. Я её завёл, а выключателя мне к ней не выдали.

* * *

Субботнее утро реабилитировало пятницу: солнце, овсянка, Лера в халате составляла список на рынок. Позвонил отец – я по голосу сразу услышал, что ничего не случилось, голос был выходной.

– Сын, не отвлекаю? Организационное. Тамара звонила, Воронеж переносится – у Кати сессия, она там с академической задолженностью воюет, Тамара сказала, что принимать гостей в таком нервном доме плохая примета. Сдвинули на июль. Ты как?

– Переживу, – сказал я честно. – У меня июнь и так трещит, если честно.

– Вот и я так подумал. Тамара, правда, велела передать, что холодец за перенос будет в двойном размере. Это у неё высшая форма извинения, ты цени.

– Ценю. Передай, что мы с Лерой на двойной холодец согласны письменно.

Посмеялись, попрощались. Я отложил телефон и поймал себя на улыбке до ушей. Раньше слово «Воронеж» было для меня точкой на карте. Теперь там переносили сроки, воевали с сессией и извинялись холодцом, и всё это называлось коротким словом «родня».

* * *

А в Подольске в это же субботнее утро – я узнал об этом сильно позже и восстанавливал по чужим рассказам – Вадим Сергеевич Орлов пил чай.

Чай он пил по-старому, из стакана с подстаканником, привычка со времён, когда сутки делились на дежурные и отсыпные. Кабинет над его центральным сервисом был обставлен без роскоши: стол, сейф, карта области на стене. На карте флажками были отмечены сервисы – свои синим, чужие красным. Красных за последний год поубавилось.

Андрей вошёл без стука, положил на стол серую папку и остался стоять.

– Всё по Петрову, Вадим Сергеевич. Как просили – полностью.

– Садись, чего ты как на докладе. – Орлов подвинул папку к себе, но открывать не спешил. – Своими словами. Что нарыл?

– В том и дело, что ничего. – Андрей сел на край стула. – Биография ровная, как рельс. Флот, автоколледж, таксовал, сервис держал – сгорел сервис, работник погиб. Долги, развод, жена ушла к коммерсанту в Подольск. Год назад – дно днищем: коммуналка просрочена, кредит висит.

– А потом?

– А потом с конца года начинается кино. – Андрей загнул палец. – Адвокат с Тверской, ставка у которого больше, чем у Петрова месячный оборот был. ЧОП, камеры, тревожная кнопка. Сканер за сто двадцать. Гаражи скупает с переплатой, наличными, не торгуясь. Механикам платит выше рынка. И держится, Вадим Сергеевич, вы же сами с ним говорили. Таксисты так не держатся. Он паузы держит, как…

– Как следователь на допросе, – сказал Орлов. – Видел. Дальше.

– Дальше искал, откуда деньги. Кредитов нет. Наследства нет. Выигрышей нет. Криминала не видно. Деньги есть, а источника нет. Так не бывает.

Орлов отпил чаю, посмотрел на карту. Помолчал.

– Бывает, – сказал он. – Ровно в одном случае так бывает, Андрюша. Когда источник не хочет, чтобы его видели. Человек не сам поменялся, ему спину подпёрли. Вопрос – кто. – Он наконец открыл папку, полистал не читая, закрыл. – «ВентИнвест» этот, где он у Романова помощником сидит. Возьми под лупу. Учредители, движение по счетам, кто деньги заводил. Не запросами в лоб – аккуратно, через своих.

– Понял. А если и там чисто?

– Если и там чисто… – Орлов повернул стакан в подстаканнике, и ложечка тихо звякнула. – Значит, чистили профессионалы, а это уже само по себе ответ. Знаешь, Андрюша, я в органах пол жизни отслужил и одну вещь усвоил крепко: самые большие неприятности начинаются не там, где нашёл. Там, где искал и не нашёл.

Андрей забрал папку и вышел. Орлов остался сидеть, глядя на карту с флажками. Красный флажок на Московском шоссе под Серпуховом торчал среди синих, как заноза.

– А если покровитель у тебя тот, о ком я думаю, – сказал он вслух, сам себе, пустому кабинету, – то разговаривать с тобой, таксист, надо очень вежливо.

Он допил чай и пододвинул к себе телефон.

Глава 3

Телефон после отцовского звонка ещё лежал тёплым у сахарницы, когда я прислушался к дому. Из гардеробной шёл ритмичный шорох – дверцы там ходили по третьему кругу. Выезжать мы собирались к десяти, на часах не было и девяти, и по всему выходило, что Лера на ногах с рассвета.

К столу она вернулась собранная, при укладке, только янтарь её шёл мелкими лимонными искрами, частыми, как пузырьки в минералке. Один сарафан лежал на стуле в прихожей, второй висел на двери. Брюки, судя по звукам поражения из гардеробной, выбыли ещё в четвертьфинале.

Я доваривал овсянку и между делом перебирал в голове текучку. Толян прислал фото ещё в семь: на площадке у ангара лежали серые секции ворот, их привезли накануне вечером, и рядом для масштаба стоял Мишка, подпирая верхнюю, как атлант. Крылов божился, что в понедельник пролёт встанет и поедет вверх под собственным мотором. Я показал фото Лере:

– Смотри. Ворота будущего. Пол года назад у меня вместо ворот была дверь съёмного бокса, и та на честном слове держалась.

– Красивые, – оценила Лера. – Мишку не придавит?

– Мишка сам кого хочешь придавит. Он на шинке да на мойке за полгода вон какой вырос, мать не узнаёт.

Конверт мой шёл третьи сутки – по прикидкам, где-то между перевалкой и Дели. Я мысленно вёл его, как диспетчер ведёт фуру с товаром: граница, перегруз, склад, таможня, у которой нет к нам вопросов. Смешное занятие – следить за письмом, которое нельзя отследить. Успокаивало тем не менее исправно.

– Галина Петровна мне сегодня в восемь утра план прислала, – сказала Лера, гоняя ложкой овсянку. – Перехода на удалёнку. В субботу. В восемь утра. Таблица на три листа, всё по колонкам. Бухгалтер даже выдыхает по форме.

– Это она от облегчения. Дай ей месяц – в отпуск запросится.

– Уже. На июль подала, впервые за десять лет на лето, я проверила. – Лера покосилась на меня, но тему «доброго человека» развивать не стала: на неё у нас со вчерашнего вечера действовал мораторий.

– Кстати. – Я сходил в прихожую и вернулся с пакетом, который прятал там с четверга. – Форма одежды на сегодня. Согласована с принимающей стороной.

Она заглянула внутрь и достала резиновые сапоги. Тридцать седьмой размер, зелёные, в белую ромашку – других в магазине у трассы позавчера не нашлось, я брал что было.

– Это что?

– Дресс-код. Бабушка ещё в четверг по телефону предупредила: после дождей к грядкам не пройти. Велено прибыть в сапогах.

– Я думала, ты пошутил тогда. – Лера повертела сапог, разглядывая ромашки. – Ген. Я сегодня знакомлюсь с бабушкой милиардера в резиновых сапогах с ромашками.

– Ты сегодня знакомишься с бабушкой, у которой кот сначала оценит твои сапоги, а потом решит, жить тебе или нет. Ромашки – твой козырь.

Она примерила сапоги прямо поверх на босую ногу и прошлась по кухне, серьёзная, как на подиуме. Я держал лицо сколько мог. Секунд пять, наверное.

* * *

Гостинцы собирали по утреннему Лериному списку – вот, значит, что она писала в халате, пока я думал про рынок: чай подороже, докторская, сыр помягче, зефир. Пока грузились, она дважды переспросила, не мало ли везём, и один раз – прилично ли в сарафане. Я носил сумки и помалкивал: лимонные искры такими разговорами не гасятся. Их гасит только бабушкино крыльцо.

– Слушай, – сказала она в машине, когда уже Серпухов остался позади. – А что ей говорить вообще? Про что с ней разговаривать?

– Про огород. Про кота. Про меня можешь гадости – она поддержит и своих добавит.

– Я серьёзно. – Лера смотрела в окно, и губы у неё чуть шевелились, как перед выступлением. – Ген, я с монополистами торгуюсь и не потею. Вчера человека на восемь миллионов подвинула, у него чуть галстук не развязался. А тут нервничаю, вот честно. – Она помолчала и добавила тише: – У меня же бабушек не было. Обе умерли, я маленькая была совсем. Я не знаю, как с ними, ну, с бабушками в смысле.

Вот оно что. Я переложил руку с рычага на её ладонь.

– Тамару Андреевну прошла? Прошла. Библиотекаря с сорокалетним стажем допроса, между прочим.

– Тамара Андреевна проверяла меня. – Лера повернулась ко мне. – А эта бабушка будет смотреть на тебя. Того ли ты привёз. Это, знаешь ли, страшнее.

Умная женщина. Возразить мне было нечем, и я сказал единственное, что знал точно:

– Ешь всё, что дадут. Проси добавку. Хвали пирожки. Это валюта, курс стабильный.

– Записала. – Она достала из сумки коробку, перевязанную лентой, посмотрела на неё с сомнением. – Чашка фарфоровая. Нормально? Я перебрала всё: духи – глупость, конфеты – как секретарше на восьмое марта… Или чашка тоже мимо?

– Чашка встанет в сервант, за стекло, и будет показываться гостям со словами «это мне Лерочка подарила». Пить бабушка будет из своей, с отбитой ручкой. И это высшая форма признания, имей в виду.

Лимонные пузырьки поутихли. До Дубков Лера даже задремала на полчаса, а я вёл машину и думал, что везу знакомиться с бабушкой женщину, у которой оборот больше, чем у половины района, и что нервничает она сильнее, чем перед всеми своими монополистами разом. Что-то в этом было правильное. Про настоящую цену вещей.

* * *

Дубки открылись за поворотом как всегда сразу, без подготовки: изгиб дороги, рябины вдоль обочины, зелёная крыша над знакомым срубом. На столбе калитки, на самом верху, сидел Маркиз и делал вид, что нас тут никто не ждёт.

Бабушка вышла на крыльцо раньше, чем я заглушил мотор. В новом платочке – я такого у неё не видел, васильковый, – и по одному этому платочку можно было понять, как она готовилась.

Лера выбралась из машины, одёрнула сарафан, взяла коробку с лентой. Плечи у неё были каменные.

– Здравствуйте, Зинаида Пав…

– Худющая-то какая, господи, – сказала бабушка, всплеснув руками. – Это чем же вас в Москве кормят, что вы такие все прозрачные? Иди сюда, дай хоть посмотрю на тебя.

И обняла. Сразу, с крыльца, не дав договорить отчество. Лера на секунду застыла с коробкой на весу, а потом я увидел, как каменные плечи оттаяли, и рука её легла бабушке на спину, осторожно, как кладут руку на что-то очень дорогое и хрупкое.

– Валерия я, – сказала она куда-то в платочек. – Можно Лера.

– Лерочка, значит. Вот и славно. Иди руки мой, у меня пирожки стынут, а стылый пирожок – это уже не пирожок, а документ о том, что хозяйка ворона.

Экзамена не случилось. Я шёл следом с сумками и понимал, что зря готовил Леру к обороне: бабушка приняла её заочно по моим рассказам, еще месяц назад, когда планировала грядки, и сегодня просто выдавала готовое решение. Совет директоров в одном лице, кворум имеется, вопрос закрыт единогласно.

За столом стояла окрошка и пирожки двух сортов, с капустой и с яблоком. Лера ела так, что мой инструктаж не понадобился: добавку попросила сама, на втором пирожке зажмурилась, и бабушка, увидев это зажмуривание, расцвела, как рыбак при поклёвке.

Коробку с лентой Лера вручила между окрошкой и чаем, и я засёк момент по её ушам – уши порозовели раньше слов. Бабушка разворачивала подарок обстоятельно, ленту смотала и отложила в шкатулку, бумагу разгладила. Достала чашку, поднесла к окну, посмотрела на просвет.

– Батюшки. Тоненькая какая, аж светится. Это ж красота, а не посуда. – Она встала, открыла сервант и определила чашку за стекло, на среднюю полку, рядом с фотографией деда. Постояла, поправила на миллиметр. – Вот тут будет жить. Гостям стану показывать: скажу, что Лерочка подарила.

Чай себе она налила в старую, с отбитой ручкой. Лера поймала мой взгляд, и губу она прикусила вовремя – смех удержала, только плечи дрогнули. Прогноз сбылся дословно, до серванта включительно.

– Чем же ты, Лерочка, занимаешься-то? – спросила бабушка, подвигая ей четвёртый пирожок.

– Тканями торгую. Оптом, с Азией работаю.

– Купчиха! – обрадовалась бабушка так, словно Лера призналась в родстве с космонавтом. – У нас в роду купцов не было, одни работяги да такс… – она вовремя остановилась и поправилась, слегка закашлявшись, – милионер один, и то, пропал где-то.

На её оговорке я чуть не поперхнулся, но оценил конспирацию. Бабушка тем временем продолжала, как ни в чем не бывало:

– Будешь первая. А готовить умеешь, или в Москве это уже отменили?

– Плохо, – честно сказала Лера. – Учусь вот. У Гены.

– Этот научит. – Бабушка глянула на меня с гордостью и подозрением одновременно, у неё это умещалось в один взгляд. – Он, на сколько его знаю такой: за что ни возьмётся – через месяц хоть в телевизор показывай.

Я жевал пирожок и не встревал: у бабушкиных формулировок был свой фарватер, и лишние уточнения там только мешали.

– Алиса, – велела она колонке в красном углу, – скажи, какая завтра погода.

– Завтра в вашем районе до двадцати трёх градусов, без осадков, – отрапортовала Алиса и добавила: – Отличный день, чтобы провести его с близкими.

– Ишь ты. Подлизывается, – сказала бабушка. – Алиса, помолчи, у нас гости.

– Хорошо, молчу.

Лера уронила ложку в окрошку. Смеялась она до слёз, вытирала глаза запястьем и начинала снова, а бабушка сидела довольная – номер с колонкой был у неё, судя по отработанности, гвоздём программы.

Потом был двор. Дождь накануне прошёл серьёзный, тропинка к грядкам чавкала под подошвой. Сапоги с ромашками пошли в дело под бабушкино одобрение: «Хозяйственная, сразу видать». Лера в них поверх сарафана выглядела как обложка журнала «Приусадебное хозяйство», о чём я ей и сообщил. Мне пообещали расправу.

У забора бабушка притормозила и показала главное:

– Гортензии, Геночка подарил. Гляди, «Анабель» первые шапки выкинула, белые будут, с кулак. Две соседки её пока цвет набирают, они попозже пойдут.

Кусты прижились, держали тугие зелёные соцветия, и одно уже белело по краю. Я смотрел на них и вспоминал гортензии у другого забора. Июльский полдень, лейка оттягивает руку вниз, дужка режет пальцы, из носика плещет мимо, и половина воды уходит на горячую дорожку. Дорожка темнеет пятнами, тянет от неё мокрой пылью и нагретым камнем. Мама смеётся за спиной и говорит, что из меня выйдет садовод. Была эта картинка моя или не моя, я так и не понял. Лежит такое в голове без подписи, а кто её туда положил, я выяснять давно перестал. Загнал поглубже, на сохранение. Сегодня был не её день.

– А вот это, – бабушка подвела Леру к дальней грядке, – для тебя. Лично. Клубника пошла на той неделе, рви сколько хочешь. Маркиз тут пробовал – ему не понравилось, так что вся твоя.

– Для меня? – Лера посмотрела на грядку, потом на бабушку. – В смысле – для меня?

– В прямом. У всех в этом доме своё хозяйство: у меня – весь дом, у Геночки гортензии, у Маркиза сарай, теперь у тебя грядка. Приезжаешь – она тебя ждёт.

Лера присела и сорвала первую ягоду. Потом вторую. Потом села на корточки основательно, подоткнув сарафан, и пошла вдоль грядки, как комбайн, – городская женщина с укладкой, в сапогах с ромашками, с перепачканными пальцами и совершенно счастливым лицом. Янтарь её горел чисто, без единой искры помех, и на языке у меня стояла карамель пополам со сливками. Восемь миллионов и подвинутые монополисты остались где-то в другой жизни, до поворота с рябинами.

Финальную печать поставил Маркиз. Он явился с обходом территории, посидел в метре, изучая обстановку, а затем поднялся, подошёл и влез Лере на колени целиком, всеми своими рыжими килограммами. Устроился, завёл мотор.

Бабушка застыла с тяпкой в руке.

– Ну всё, – сказала она торжественно. – Считай, прописана. Он у нас абы к кому не идёт. Он и разбирается в людях получше некоторых. – И глянула на меня со значением, которое расшифровали только мы двое.

* * *

Люду я заметил по движению за штакетником – вдоль улицы шло что-то стремительное и розовое. Розовый сарафан, пучок зелени в руке, курс прямиком на нашу калитку. На полпути стремительное притормозило: разглядело во дворе Леру. Развернулось на пятке – фырк я расслышал даже с крыльца. Сделала десять шагов прочь. Постояла. И развернулась обратно.

– Гена! – Люда возникла у калитки, сияя, как витрина. – А я мимо иду, дай, думаю, зайду. Там это… работник твой у меня «Матиз» доделывает. Датчик какой-то менял, сказал, теперь как новая. Спасибо, что прислал, дельный он у тебя. Серьёзный такой.

– Серёга дело знает, – согласился я.

– Ага. Серьёзный, – повторила Люда со значением и посмотрела мимо меня.

Смотрела она на Леру, и это было не смотрение даже, а полная инвентаризация: босоножки, оставленные у крыльца, сарафан, серьги, укладка, перепачканные клубникой пальцы. Как рулеткой обмерила, с занесением в ведомость. Лера эту процедуру выдержала. На таможенных досмотрах её разглядывали и подольше, так что подбородок она держала ровно и кивнула Люде первой. Маркиз с её коленей не слез, чем и обозначил позицию двора.

– Ну, я пойду, – подытожила Люда, вручив бабушке пучок зелени. – Щавель, свеженький. Гена, ты там Серёже скажи… ну, что смородина у меня в июле пойдёт. Пусть знает.

И ушла, унося интригу про смородину. Бабушка посмотрела ей вслед и вынесла вердикт:

– Шебутная. Но добрая.

Лера дождалась, пока мы пошли к калитке провожаться с огородом, и спросила вполголоса, глядя прямо перед собой:

– Тайная поклонница? Или мне стоит напрячься?

– Расслабься. Это она по моему механику Серёге вздыхает. У нас в сервисе на её появление целый регламент: очередь смотрин и график дежурств. Учёт ведёт Толян, у него под это отдельный блокнот заведён.

– График покажешь, – сказала Лера. – Хочу убедиться, что тебя в нём нет.

– Я вне конкурса. Мне смородину не предлагали, слышала? Только Серёже.

Она фыркнула почти по-людиному и перестала коситься в сторону калитки. Одну галочку она себе, судя по прищуру, всё-таки поставила.

* * *

Ближе к отъезду бабушка позвала меня в сени, снять с верхней полки банки под клубнику. Лера осталась в огороде, дорывать свою грядку. Дверь бабушка притворила, на колонку в комнате оглянулась, хотя Алиса до сеней не доставала при всём желании.

– Ну что, Максимушка. – Это имя она позволяла себе шёпотом и только при закрытой двери. – Правильную ты девушку привёз. Глаза честные, ест хорошо, добавки не стесняется, кота не боится. И тебя любит – это ж за версту видать, чего она нервничала, спрашивается.

– Понравилась, значит. – Я поставил снятую банку на лавку, донцем вверх.

– Понравилась. – Бабушка подала мне вторую банку, потом опустила руки и посмотрела снизу вверх мне в лицо. – А теперь ты мне скажи. Она про тебя знает? Про всё вот это твоё… переселение?

– Нет, бабуль. И пока нельзя.

– Пока. – Она покачала головой. – Ты это «пока» уже сколько носишь? То-то. Тайна, Максим, она как камень в сапоге – идти можно, а следы всё одно кривые выходят. И чем дальше, тем кривее.

– Скажу – потеряю её. Она в такое не верит. Проверял, издалека заходил – говорит, так только мошенники рассказывают.

– А ты как хотел? Чтоб она сразу поверила в этакое? – Бабушка забрала у меня банку, протёрла её фартуком, хотя банка была чистая. – Я вот знаю. И что? Разлюбила я тебя? Сижу вон, пирогами твою Леру кормлю, радуюсь. А ведь мне поверить было – сам понимаешь, не с колокольни спрыгнуть.

– Ты – это ты.

– И она, может, – это она. Ты её не решай за неё, Максимушка. – Бабушка сказала это без нажима, укладывая слова, как банки в сумку, по одной. – Я не гоню, оно такое с наскоку не делается. Только ты уж не тяни до того дня, когда она сама догадается. Бабы вранья не прощают. Правду – прощают, всякую, я навидалась. А вранья – нет.

В сенях пахло сухими травами с притолоки и свежим деревом от новой крыши – Жилины поработали на совесть, в позапрошлую грозу ни капли не пропустило, бабушка отчиталась за обедом с гордостью коменданта крепости. Я стоял с банками в руках и молчал. Возразить было нечего и тут. День выдался урожайный на правоту моих женщин.

– Ладно, – бабушка толкнула дверь, впуская свет. – Неси, комбайнёрка твоя, поди, уже полведра нарвала. В июле за смородиной приезжайте. Вдвоём.

* * *

Провожать нас вышли всем составом: бабушка до калитки, Маркиз до машины. Багажник бабушка загружала лично, отбирая у меня свёртки: пирожки – отдельно, чтоб не помялись, огурцы – под сиденье, где холодок, банки с вареньем – в полотенца, чтоб не звенели, клубнику – Лере в ноги, целее доедет. Логистика у неё была поставлена не хуже Лериной.

– Ну, Лерочка. – Она развела руки, и Лера шагнула в них уже сама, без заминки. – Приезжай. Хоть с ним, хоть без него. Грядка твоя, я за ней пригляжу, но рвать без тебя не стану – не моё.

Лера обняла её и задержалась. На секунду дольше, чем положено по протоколу прощаний, и ещё на одну сверху. Я стоял у машины и видел её лицо над бабушкиным васильковым платочком: глаза закрыты, и что-то в этом лице доплачивалось – за обеих умерших бабушек, за все несостоявшиеся пирожки, за банки варенья, которые в её детстве закатывать было некому, за тридцать пять лет без такого вот платочка рядом. Бабушка гладила её по спине и не торопила. Она такие вещи понимала без интерфейса.

– Береги, – сказала она мне вполголоса, когда Лера уже садилась в машину. И добавила, строго: – Обоих себя береги. Понял меня?

– Понял, бабуль.

Маркиз запрыгнул на столб калитки и провожал нас взглядом до поворота – я видел в зеркале рыжее пятно на фоне заката, пока его не съели рябины.

Обратно выехали в седьмом часу. Багажник вёз банки с клубникой, огурцы первые, пирожки в полотенце и трёхлитровую банку Людиного малинового, которую бабушка передарила нам с формулировкой «мне своего девать некуда».

Лера продержалась до трассы. На трассе голова её съехала мне на плечо раз, другой, и я подложил ей свёрнутую ветровку. Спала она, обняв банку клубники, стоявшую у неё на коленях, – рука так и лежала на крышке, охраняла. Городская женщина, оборот и монополисты. Полведра нарвала, почти столько же съела на месте.

– Это лучшая бабушка на свете, – пробормотала она, не открывая глаз, где-то под Заокским. – Она меня клубникой накормила до состояния удава. И сказала приезжать хоть без тебя.

– Это она умеет. Вербовка первым контактом.

– Я завербовалась… – Лера зевнула и уплыла обратно в сон.

Я вёл машину сквозь длинный июньский закат и держал в голове бабушкино, из сеней. Не решай за неё. Легко сказать. Решить за неё я не мог, открыть всё пока не выходило, и оставалось помалкивать, только цена у этого росла каждый месяц. Камень в сапоге. За такие формулировки я в прошлой жизни платил консультантам хорошие деньги.

Телефон завибрировал чуть за Серпуховом. Экран я посмотрел уже под красным. Анна Игоревна. Журналистка писала поздно и по делу, как всегда.

«Добрый вечер. Готовлю большой материал про Д. Источник сообщает: его машину за последнюю неделю дважды видели ночью на старой автобазе за мясокомбинатом. Оба раза после полуночи. Вы в его делах разбираетесь лучше меня – не знаете, с кем он там может встречаться?»

Я прочитал сообщение ещё раз, медленно. Лера спала, держа банку с клубникой на коленях. Дали зелёный, и я покатился через перекрёсток, на котором в этот час не было ни одной машины.

«Не знаю, – набрал я на следующем светофоре. – Но очень хочу узнать».

Отправил и поехал дальше, только думать теперь мог об одном. Старая автобаза. Два визита за неделю, и оба за полночь. У Дроздова горит развод и трещит по швам отчётность. Тридцать пять процентов долей под ним вот-вот разъедутся, а он именно сейчас катается в промзону, куда порядочный депутат не заедет и днём.

Дроздов не умел молчать, это знали все, кто имел с ним дело: он был человеком-громкоговорителем, скандалом на ножках. А тут – неделя тишины, вторая, месяц. Ройтман всё повторял, что эта тишина ему хуже любого барометра. Выходит, зря мы искали, где он молчит. Он не молчал. Он всё это время говорил – просто собеседников выбирал не из нашего списка.

Дома я перенёс спящую Леру из машины на диван, накрыл пледом, отнёс клубнику на кухню. Потом постоял у окна с телефоном в руке, глядя на тёмный двор.

Автобаза за мясокомбинатом. Надо было выяснить, кто туда ездит по ночам слушать депутата Дроздова. И почему-то мне заранее казалось, что ответ мне сильно не понравится.