Текст книги "Таксист из Forbes 8 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Я закрыл глаза и снова увидел человека в ветровке. Вполоборота, руки в карманах, на шаг в стороне от депутата.

Я знал это лицо и не мог вспомнить откуда, и вот это было хуже любого имени. Имя пробивается. Имя проверяется, раскладывается по папкам, отдаётся Панкратову с просьбой глянуть по базе, и с именами я работать умею. А дыру в собственной голове ни по какой базе не пробьёшь. Она даже не болит. Просто в темноте под веками стоит человек, которого я откуда-то знаю, и молчит.

Глава 5

Уснуть после тех трёх кадров я толком не сумел. Полежал с закрытыми глазами, послушал Лерино дыхание, досчитал до тысячи неровными порциями. На тысяче же и сдался, забрал телефон и тихо ушёл на кухню. Свет включать не стал, хватало подсветки над плитой. Налил воды, сел к тёмному окну. Во дворе дотлевал вчерашний очаг, от углей ещё тянуло дровами и бараньим жиром. Вчера этот запах означал лучший вечер за месяц. Сегодня он мешал думать, как чужая музыка за стенкой.

Работал я методично, по-другому не умею. Открыл второй кадр, растянул на весь экран. Выкрутил яркость – зерно вспухло и съело остатки лица. Вернул. Попробовал контраст, затем резкость, затем оставил ползунки в покое: из дрянной ночной съёмки хорошую не сделаешь никакими настройками. Тогда я закрыл ладонью нижнюю половину лица на экране. Старый приём – глазам оставляешь лоб и разлёт бровей, и память иногда отдаёт остальное сама. Подержал так с минуту. Пусто. Спрятал верхнюю половину, оставив подбородок. С подбородком вышло ещё хуже, подбородков таких пол-Подмосковья.

Дальше я пошёл по местам, по одному, со всей возможной занудностью. «Диагност» – клиенты и поставщики за полгода, соседи по шоссе. Мойка. Здание суда и всё, что вокруг него крутится. Налоговая. Банк. «РомТех» с его проходной и вахтёром. Профсоюзная. Контора Ройтмана, приёмная, лифт. Посёлок Леры с охраной на воротах. Дубки. Аэропорты. На каждой точке я честно останавливался и ждал отклика. На каждой было тихо.

Оставалась генина жизнь. Та её часть, где меня ещё не было. Я прислушался к телу: генино прошлое обычно отзывается под рёбрами, глухо, как ремонт у соседей снизу. Тело промолчало. Значит, лицо наше с ним общее, свежее, из последнего года.

Обиднее всего в этой истории была даже не бессонница. Я за это время привык к форе. Человек ещё рта не открыл, а я уже знаю, чего он хочет, чего боится и сколько это для него стоит, – нечестно, зато удобно. По инерции я и от фотографии ждал вкуса на языке, ряби, хоть какого-то цвета. А передо мной лежала плоская серая картинка, и голова, на которую я полагался, не выдавала справку по запросу. Архив на месте, а окошко выдачи закрыто.

Анне Игоревне я отвечать пока не стал. Написать «лицо знакомое, где – не помню» означало расписаться в беспомощности, а у журналистов на чужие расписки отличная память. Пусть полежит до утра. Утро в таких делах работает лучше любых ползунков.

Под утро я обнаружил себя на кухне с кофе и с песком под веками.

Лера вышла в халате. Посмотрела на меня, на пустую чашку, на телефон, лежащий экраном вниз.

– Ты спал вообще?

– Ну, часа три. Четыре, если считать щедро.

– Ген. Вчера был отличный вечер. – Она налила себе кофе и села напротив, подобрав под себя ногу. – Надеюсь, там, – она кивнула на телефон, – не надуманная проблема? Ты умеешь из сметы триллер сделать, я видела.

– Там смета и есть. По ангару. Крылов насчитал интересного, хочу до понедельника перепроверить.

Она кивнула и ушла в свои утренние сводки. А я отметил вещь, которая понравилась мне меньше всего за это утро: врать становилось технически легче. Голос ровный, руки спокойные, смета вышла из меня гладко, как чек из терминала.

В «Диагност» я уехал раньше нужного.

* * *

Суббота у нас рабочая, и двор с утра жил полной жизнью. У ангара лежали серые секции ворот, возле них стояли Толян с Палычем, и разговор их издалека напоминал консилиум у постели больного.

– Вот, гляди, шеф. – Толян ткнул пальцем в торец секции, где белела наклейка. – По бумаге она третья. По факту – пятая. А пятая по бумаге вообще седьмая, которой в комплекте не существует. Монтажники в понедельник приедут, спросят, чего им собирать. И чего я отвечу?

– Завод, – рассудительно сказал Палыч. – Заводу верить можно. Пересчитывать за ним только надо всегда. У нас на «Металлисте» тоже сидел один деятель на маркировке. Ставил её по настроению. А настроение у него случалось два раза в месяц, аккурат после аванса и получки.

Разобрались за полчаса. Разложили секции по фактическим размерам, я перебил номера маркером, Палыч записал соответствие в свой блокнот – печатными буквами, с нажимом. Такой блокнот переживёт и хозяина, и ангар. Понедельник теперь можно было встречать без валидола.

– Да, слушай. – Толян стянул перчатки и махнул в сторону забора, на пустой пятачок у въезда. – Вчера тут мужик стоял. Я думал, из надзора какого. Кран заводили – он смотрел. Постоял минут двадцать, руки в карманах. И не сказал ни слова. Потом развернулся и ушёл. Тут же поле проходное, ходят кто хочет.

Постоял и не сказал ни слова. Вот на этой связке меня и выключило из разговора.

Толян ещё продолжал про подвесы, а я уже стоял не у ангара. Я стоял в приёмной «АвтоЛайна» в Подольске, в день, когда отец подписывал бумаги. Переговорная за стеклом, длинный стол, вода в бутылках с этикеткой сети, блокноты с логотипом, юристы Орлова со своими правками через слово. А в самой приёмной, у окна, спиной к простенку, стоял человек. Четыре мягких кресла для ожидающих стояли вдоль стены – он простоял всё подписание на ногах. Секретарша дважды предложила ему сесть, и оба раза он то ли не услышал, то ли не счёл нужным услышать. К столу не подходил, здоровался кивком куда-то мимо людей. Один раз Андрей о чём-то его спросил, и он, прежде чем ответить, переспросил последними двумя словами вопроса, дословно. На выходе он открыл нам дверь, глядя поверх голов, и я скользнул по нему взглядом и убрал в папку «мебель».

Вот эта мебель и лежала теперь у меня в телефоне, снятая с крыши весовой на ночной автобазе.

Память, раз уж соизволила открыться, выдала его целиком. Под шестьдесят. Невысокий, широкий в кости, шея борца – воротник рубашки такой шее не указ. Седой ёжик в полсантиметра. Переносица приплюснута старым переломом и срослась чуть вбок. Тёмная ветровка при тёплой погоде, и обе руки в карманах, всё время, будто он их там хранит. Стоял вполоборота к залу и ни разу не оказался ни в центре помещения, ни напротив окна. Тогда я счёл это чудачеством. Теперь я видел ремесло: человек всю жизнь выбирает точку, с которой он будет казаться мебелью.

Фамилии я не знал, а работать с безымянными неудобно. Я завёл ему в голове папку и подписал: «Ветровка». С Андреем перепутать его не вышло бы и ночью. Андрей – это кабинет, таблицы, доклад по форме. Ветровка – поле. В моей голове они встали на разные полки сразу и, чувствую, надолго.

– Шеф? – Толян смотрел на меня с сомнением. – Завис. Я про подвесы говорю.

– Подвесы бери усиленные, – сказал я. – Дай мне минут двадцать, звонок сделаю.

В машину я сел, чтобы не стоять столбом у него на глазах. Сел и начал собирать конструкцию.

Первая версия развалилась быстрее, чем я её достроил. Дроздов нанял через Орлова человека копать под меня? Ерунда. Орлов людей в аренду не сдаёт, у него контора, а не бюро добрых услуг. И калибр другой: Ветровку такого класса не гоняют пугать таксиста с гаражами.

Вторая версия сошлась вся и сразу, как хорошая проводка в балансе. Орлов пришёл к Дроздову за покупками. Дроздов на этих ночных встречах – товар. Разваливающийся сервисный бизнес в приличном районе, который надо срочно и тихо кому-то отдать, пока суд не разрезал его пополам. Ночная промзона – потому что сделку такого сорта днём не показывают даже родне. Сходилось и по календарю: предварительное заседание Дроздов проиграл, тридцать пять процентов повисли над его бизнесом топором, а человек он торопливый. И дерматиновая книжка сюда же: старые телефоны, по которым звонят, когда всё горит.

Третий вывод пришёл последним и лёг холоднее остальных. Человек конторы, которая с зимы методично щупает меня – гаражи, деньги, покровители, «источник не найден», – сел за один стол с человеком, который ненавидит меня лично и знает про меня всё, что вообще можно накопать. У Дроздова ведь, кроме подъёмников, есть ещё один актив на продажу. Я. Со всей историей, с камерами, с московским адвокатом и с папкой накопленных обид.

– Мои две войны только что стали одной, – сказал я вслух пустой машине.

Машина не возразила. Через какое-то время я обнаружил, что сижу с ключом в замке и не завожу. Глянул на часы – двадцать минут просидел. Хорош стратег: противники объединяют капиталы, а он греет ключ ладонью. Я завёл мотор и набрал Ройтмана.

* * *

Ройтман взял на третьем гудке. Суббота, утро – а он в конторе, и я бы сильно удивился обратному. По моим наблюдениям, выходные у этого человека случались раз в четыре года, високосными, и то по недосмотру канцелярии.

– Геннадий. Слушаю вас.

– Герман Аркадьевич, задача. Без предыстории, предысторию потом. Посмотрите свежие движения по «Драйв-Сервису». Не отчётность – имущество. Всё, что шевелилось за последние две недели.

– Так. – В трубке щёлкнул колпачок ручки. Любую задачу Ройтман начинал с того, что записывал её от руки, я это выучил ещё зимой. – Формулирую для себя: регистрационные действия, обременения, переходы прав. Два часа, Геннадий.

Два часа я убил в сервисе: принял «Гранту» на диагностику, помог Толяну прикинуть раскладку подвесов, трижды посмотрел на телефон без всякого повода. Перезвонил Ройтман через час пятьдесят, и уже по первым словам стало ясно, что сегодня без разминки. Обычно он открывает разговор отточенной шпилькой в чей-нибудь адрес. Тут открыл делом.

– Записывайте. Или просто слушайте, я по пунктам. Первое. За девять дней «Драйв-Сервис» подал документы на переход прав по семи позициям. Два подъёмника, стенд развал-схождения, эвакуатор, переуступка аренды по двум боксам. И седьмая позиция, ради которой я вам звоню сегодня, а не в понедельник, – производственная база.

– База целиком?

– Целиком, с землёй. Второе. Покупатель – общество из Подольского района. К «АвтоЛайну» на бумаге отношения не имеет, история чистая, деньги, судя по всему, живые. Цена вопроса – процентов сорок от честной оценки. Третье, и здесь прошу особого внимания. – В трубке зашуршала бумага. – Представителем продавца по доверенности во всех переоформлениях идёт один человек. Кожин Валентин Борисович. Серпуховский юрист на покое. Дроздову он вёл бумаги с середины двухтысячных, потом отошёл, консультировал по старой памяти. Доверенность выдана через три дня после предварительного заседания. Того, которое ваш депутат проиграл.

– Он выводит имущество из-под раздела.

– Разумеется. Только смотрите глубже, Геннадий. Долю ему не спасти: доля нажита в браке, без согласия Елены Викторовны он её не продаст, это азбука семейного права. Значит, спасают не долю. Спасают содержимое. Пустое ООО с тридцатью пятью процентами Елены Викторовны – это, простите, сертификат на право владеть дыркой от бублика.

– Почему покупатель настоящий? Переписал бы на своих, дешевле вышло бы.

– Мог бы. На племянника, на водителя. Только по его художествам с отчётностью скоро прилетят доначисления, а взыскание по доначислениям дотянется и до племянника, и до племянникова гаража. Ему нужен чужой человек с чужими деньгами. Отдать за сорок процентов, взять живые деньги и спать спокойно. Некрасиво, зато грамотно. Я бы даже сказал – узнаю руку. Кожин такие вещи проворачивал, что могут пособием быть для подобных схем.

Я слушал и держал перед глазами третий кадр Анны Игоревны. Раскрытая записная книжка в потёртом дерматине, палец на странице. Мы гадали, кто и как дожимает Дроздова, кто на него вышел, чьи это люди. А никто его не дожимал. Доверенность Кожина отвечала на вопрос исчерпывающе: инициатива шла от самого Дроздова. Его собственный старый юрист посмотрел на итоги предварительного заседания, полистал дерматиновую книжку и подсказал, кому в области звонят владельцы горящих сервисов. Дроздов сам принёс себя на весовую. Взвесьте, заверните.

– Что делаем, Герман Аркадьевич?

– Уже делаю, перечисляю по пунктам. Первое: ходатайство об обеспечительных мерах в деле о разделе. Запрет регистрационных действий по всему имуществу «Драйв-Сервиса». Второе: уведомление в регистрирующий орган, уйдёт сегодня, хотя вес у него до судебного определения скромный. Третье: оценку долей Елены Викторовны довожу в приоритетном порядке. Тридцать пять процентов должны стоять на бумаге с цифрой, а не с многоточием. Теперь арифметика, и она мне не нравится. Их заявления поданы в пятницу вечером. Срок регистрации пошёл. Суд примет моё ходатайство в понедельник с открытия канцелярии, рассмотрит – хорошо, если к вечеру. Мы с вами больше не в праве, Геннадий. Мы в лёгкой атлетике. Кто первый добежит – их регистрация или моё определение. Разница между победой и поражением – часов восемнадцать.

– А если добегут они?

– Тогда разворачиваем сделки через оспаривание. Год работы, расходы и лотерея. Поэтому лучше добежать первыми.

– Последний вопрос. Кто покупатель на самом деле?

– Через два юрлица – сеть автосервисов. Подольск. – Колпачок щёлкнул ещё раз, закрываясь. – Догадайтесь с одного раза, вы догадливый.

Вслух я отвечать не стал. Есть фамилии, которым в телефоне делать нечего, даже в адвокатском.

Захарову я позвонил следом, из машины, с нашей стандартной формулой – она у нас одна на все случаи жизни.

– Есть информация. Вам решать, нужна ли.

– Говори.

– По депутату. Сеть Орлова скупает у Дроздова активы. Ночью, через прокладку, процентов за сорок от цены. Представителем у продавца – Кожин, старый серпуховский юрист.

Захаров помолчал. Секунды три, но у него и три секунды весят.

– Знаю.

Я столько времени собирал эту картинку из зерна и ночных кадров, а человек на том конце уже держал её подшитой в папку. Полезное упражнение для самолюбия, рекомендую всем, кто много о себе думает.

– Дальше слушай, – сказал он. – Между ними не лезь. У меня там своё, и шум на объекте мне не нужен. Юрист твой пусть работает по разводу, это ваше поле, туда не вмешиваюсь. А между Орловым и Дроздовым – не суйся.

– Понял. Вопрос. Полевой человек Орлова. Под шестьдесят, борцовская шея, перебитый нос, тёмная ветровка. Кто он?

Пауза вышла длиннее первой.

– Гурьев. – К фамилии не добавилось ничего: ни должности, ни истории. – И вот ещё. Последние две недели рядом с тобой тоже ходят. У сервиса твоего стояли дважды. Ты, я так понимаю, уже в курсе.

Он отключился, а я посидел, глядя через лобовое на ворота собственного сервиса. Вчерашний «мужик из надзора», двадцать минут у забора, руки в карманах. Гурьев приезжал смотреть мой двор. Даже это Захаров знал раньше меня.

Между делами я потратил ещё минуту на занятие, которое сам себе прописал: светская хроника. Читаю я её теперь, как когда-то читал биржевые сводки, только вместо котировок там платья и лица. Марго всплыла на третьей странице подборки. Открытие галереи в центре, три фотографии, безупречный лёд в кадре, скука высшей пробы. Рядом с ней стоял мужчина, и подпись сообщала скупо: «с адвокатом».

Я увеличил лицо и узнал его за полсекунды. Без зерна, без ночных бдений, без перебора складов памяти. Этот человек вёл мне два арбитража в позапрошлой жизни и брал за час работы больше, чем Гена зарабатывал за неделю. Специализация у него узкая и дорогая: войны между партнёрами. Смешно устроена голова – над ночным кадром с автобазы молчит пол дня, а по светской фотографии отвечает мгновенно. Работает выборочно, по настроению. Маркировщик с «Металлиста», один в один.

Вывод уместился в две строки. Трещина между Марго и Артуром не срослась. Она наняла бойца, причём из моего же старого арсенала – надо полагать, по рекомендации кого-то из общих знакомых, круг там тесный. Такому специалисту звонят с одной целью: готовиться защищать кусок. Рычаг, про который я думал в ту первую ночь у окна, дозревал сам, без моего участия. Именно сейчас, когда обе руки у меня заняты Серпуховом. Чесалось это, как под гипсом, – и почесать нечем.

* * *

К обеду я вернулся во двор и ещё от поворота увидел у ворот фигуру. Парень лет двадцати, кроссовки, рюкзак на одной лямке. Стоял он снаружи, у столба, и внутрь не заходил.

– Сорок минут уже торчит, – доложил Мишка, прокатывая мимо колесо. – Я спросил, чего надо. Говорит, к Геннадию Дмитриевичу. Лично. И стоит.

Я подошёл. Парень увидел меня и выпрямился, и фон его я прочёл раньше всяких слов: мутно-серая тревога в палец толщиной, под ней жёлтая горячая надежда, и всё это отрепетировано до дрожи. Никита. Бульвар и курьерская схема, долг в тридцать тысяч за телефон. Визитку мою он тогда взял двумя руками, как берут хрупкое.

– Вы говорили… – Он сглотнул и начал заново, почти по слогам: – Вы говорили, у вас заработать можно. Честно если. Я приехал. На двух автобусах, с пересадкой в Чехове. Это неважно, извините.

Репетировал всю дорогу, к гадалке не ходи, и заготовка кончилась раньше, чем волнение. Я кивнул на ворота.

– Заходи. Показания тогда дал?

– Дал. Всё как вы сказали. Меня отпустили – я же не успел ничего взять.

– Долг закрыл?

– Нет пока. – Уши его поехали краснотой. – Я поэтому и приехал.

– Мать знает?

Он посмотрел в асфальт и покачал головой. Разводить педагогику я не стал. Свой урок парень получил на бульваре в полном объёме, а вторая лекция на ту же тему ещё никого не спасла.

– Значит, так. Мойка. Оклад на испытательный месяц. График у Толяна, опоздания он считает лично и злопамятно. Пашешь нормально – через месяц пересмотрим. Косячишь – расстанемся без обид. Устраивает?

Кивнул он так, что чуть шею себе не свернул.

– Наставником у тебя Михаил. – Я поймал за плечо пробегавшего Мишку. – Миш. Принимай кадра. Мойка, порядок.

Надо было видеть, как Мишка вырос в собственных глазах за одну секунду. Плечи развернулись, подбородок пошёл вверх.

– Так, Никит, – начал он голосом на полтона ниже собственного. – У нас тут дисциплина. Опоздал – подвёл бригаду, запомни сразу. Аппарат высокого давления на лак в упор не направляем. Химию не путаем: для дисков своя, для кузова своя. Вопросы – сначала ко мне, дядю Толю по мелочи не дёргаем, у него времени нет.

Сам он этот аппарат освоил без году неделя. Перебивать я не стал: наставничество лучше всего воспитывает самого наставника, это я ещё по своим замам знал.

Толян отловил меня у бокса через десять минут.

– Ген, а на кой он нам? Дима с Мишкой на мойке вдвоём летают, наплыв закрыт. Сколько можно с улицы народ таскать? У нас сервис или собес?

– Помнишь, почему Мишка у нас?

Толян засопел и стал смотреть в сторону, на штабель покрышек.

– Ну, помню.

– Этот такой же. Постарше только и глупее, потому что успел вляпаться. Ему сейчас либо мы, либо обратно те ребята с поручениями. Третьего адреса у него нет.

Толян поворчал что-то про меценатов, которые развели ему тут богадельню, и ушёл. А через двадцать минут я наблюдал, как он выдаёт Никите робу – на размер больше, другой на складе не нашлось, – подбирает сапоги и вписывает его в график, бурча себе под нос. Бурчание у Толяна означает согласие, оформленное по внутреннему регламенту.

После обеда заехал клиент на «Королле» – за пятьдесят, аккуратный, с распечатанной с форума статьёй о болезнях подвески. Жалоба классическая: стук спереди слева, на мелких неровностях, в повороте пропадает. Серёга послушал на яме и предположил стойку в сборе – под двадцать тысяч с работой. Толян не согласился и поставил на линк стабилизатора.

Я подошёл, взялся за крыло и покачал машину. Сверху отзывался сухой костяной стук, из-под арки так не стучит. Я глянул на стакан – по кромке опоры тлело еле живое красноватое мерцание, вроде уголька под пеплом. Виски взяли с меня за это по льготному тарифу: кольнуло и отпустило. Дальше можно было руками. Я открыл капот, посветил фонариком в стакан и поманил Никиту пальцем.

– Иди сюда. Видишь болт крепления опоры? Гайку видишь? – Гайка сидела с отпущенным на пару оборотов зазором, вокруг темнел накатанный след. – Кто-то до нас менял стойку и не дотянул. Полгода она так каталась и терпела, теперь заявила о себе.

Затяжка динамометрическим ключом заняла несколько минут, вместе с проверкой трёх остальных опор. Никите, пока перегоняли машину с ямы, я сказал то, ради чего, собственно, и подзывал:

– Слушай. Не гадай – слушай. Машина всегда говорит, где у неё болит. Просто говорит тихо, а вокруг шумно. Форумы, статьи, советы бывалых, «у соседа так же было» – это всё шум. Убери шум, останется стук. А стук не врёт.

Он кивнул серьёзно, по-студенчески, чуть не законспектировал. Я потом смотрел, как он таскает шланг по мойке в робе не по размеру, с подвёрнутыми рукавами, и думал буднично, без торжественных нот: я ведь и сам получил чужую жизнь примерно на таких условиях. Авансом, без заслуг, на испытательный срок, который никто не объявлял вслух. Отработать можно. В это я теперь верил крепче, чем во всё остальное, вместе взятое.

Клиент, забирая «Короллу», долго изучал счёт.

– Полторы тысячи? С диагностикой? Мне в двух местах стойку насчитали, под двадцатку.

– У вас болел болт, – сказал я. – Болт затянули. За испуг денег не берём.

Он засмеялся, сфотографировал нашу вывеску и уехал. Толян заявил, что фразу надо на баннер, под «Видим насквозь». Я ответил, что баннеров у нас скоро станет больше, чем стен.

* * *

Сообщение от Ройтмана пришло в ноль двадцать. Я ещё не спал – лежал и слушал дом, – так что поймал телефон на первой вибрации и вышел с ним на кухню.

«Ходатайство готово, уйдёт в канцелярию к открытию. Их заявления зарегистрированы в пятницу в 16:40. Считайте сами. И, Геннадий: Дроздов при этом молчит. Барометр падает».

Я посчитал. Восемнадцать часов разницы Ройтман назвал ещё днём, и с тех пор арифметика в мою пользу не сдвинулась.

Телефон дёрнулся снова минуты через три. Номер незнакомый, московский. Почерк я узнал с первой строки – по этому казённому спокойствию, от которого хочется пойти проверить замки.

«Есть новости по вашему пассажиру. Надо увидеться на неделе. Не по телефону».

Иван.

Я стоял у тёмного окна с телефоном в руке. За стеклом спал посёлок, у соседей коротко тявкнула и умолкла собака. В холодильнике доживал плов. Декорация к таким новостям прилагалась издевательски мирная.

Один мой фронт скупал второй, оптом и со скидкой. Третий вызывал на разговор о человеке, которого я выдумал на собственной кухне.