Текст книги "Таксист из Forbes 8 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 18

Проснулся я без десяти шесть от вздоха. Барон сидел у дивана, положив морду на подушку рядом с моим лицом, и дышал. Не скулил, не тыкался носом. Просто дышал и ждал. Подъём.

– Рано, – сказал я шёпотом. – Пятнадцать минут.

Он вздохнул ещё раз и лёг. Условия принял.

Лера спала у меня на плече, и рука под ней онемела ещё ночью. Я её не двигал. Свободной рукой подтянул сползший плед, укрыл Лере спину. За окном стояло серое – утро ещё не решило, каким будет.

– Ты не спишь, – сказала Лера мне в плечо. Дыхание у неё было уже дневное, собранное. – И рука у тебя каменная. Я на ней всю ночь пролежала.

– Ага, есть немного.

Она не улыбнулась – я почувствовал это щекой. Приподнялась на локте и посмотрела на меня. Близко и всерьёз.

Рядом с Бароном я её не читал. Ни цвета, ни вкуса, ни малейшего фона – одно лицо в сером свете и глаза, которых я не понимал. Так у всех, подумал я. Все живут вот так, всю жизнь, и как-то же справляются. И говорить пришлось без заготовки.

– Я перед тобой виноват, Лер. Не за пса. За «соткут ещё раз».

– Я поняла, за что.

– Дай договорю, не перебивай. – Я подтянулся повыше на подушке. – У меня такой ситуации в жизни не было. Совсем. Дом, ты, собака, твоя работа, которую сломали, пока нас дома не было. Я привык, что беда – это строчка расходов. Что бы ни случилось, всегда есть цена вопроса. А вчера я вошёл, увидел лоскуты и первым делом внутри посчитал, во что это встанет. Даже цифру прикинул. И этой цифрой тебя и приложил.

Лера молчала.

– Я не знаю, как себя в этом вести, – сказал я. – И никто меня этому не учил. Прости.

Внутри у меня отпустило что-то, что я с вечера держал затянутым, как ремень на последнюю дырку.

Она провела пальцем по моей брови, потом по горбинке на носу – так проверяют, всё ли на месте после аварии.

– Теперь ты послушай. – Она смотрела мимо меня, в спинку дивана. – Ты цифру прикинул правильно. Я тебе даже точную назову: перекрасить двадцать четыре выкраса – это триста двадцать тысяч и полтора месяца. Полтора месяца у меня нет, вот и вся арифметика.

– Я закрою деньгами. Все триста двадцать.

– Ген.

– Что?

– Ты сейчас во второй раз делаешь то же самое.

Я замолчал.

– Не в деньгах дело, – сказала она. – В Намангане красили шесть недель. Там женщина, Гулнора, я её в лицо знаю, она эти сорок два цвета по эталону вытягивала вручную, потому что машина такой оттенок не берёт. И когда я разворачивала коробку, я думала не про триста двадцать. Я думала, как ей позвоню.

– Давай я поговорю с Алишером.

– Я сама с ним поговорю. – Она чуть повела плечом. – Он втиснет без очереди.

Мы помолчали.

– Знаешь, на что это похоже? – сказала она. – Мы с тобой сейчас лежим в шесть утра, на диване, под одним пледом, и составляем протокол разногласий.

– Зато сходимся быстро.

– Вот это и пугает. – Она наконец улыбнулась. – Мы оба всё время что-то решаем. У меня фабрика, у тебя сервис. Целый день только и делаешь, что кому-то говоришь, как надо. И приезжаешь домой – а тут ещё один такой же.

– И что с этим делать?

– Я тогда испугалась не за ткань, – сказала она вместо ответа. – Я сидела на полу, раскладывала лоскуты и поймала себя на том, что уже считаю. Как мы разъезжаемся. Вот чего я испугалась. Не тебя. Себя.

– Никуда мы не разъезжаемся. – Я нашёл её ладонь и сжал. – Убери расчёты в архив.

– Убрала. Ещё ночью.

– А что было ночью?

– Ты спал. И обнял меня так, что не пошевелиться. – Она легла обратно, лицом мне в шею. – Я полежала, послушала, как ты дышишь. И убрала.

Я прижал её крепче. Той рукой, что жила.

– Тогда договоримся на берегу, – сказал я в её макушку. – Наверх молча больше не уходим. Хоть в час ночи, хоть после суда, но в тот же день.

– Принято. – Она подумала. – И ты мне тоже кое-что пообещай. Не решай за меня, что у меня страшное, а что нет. Ты вчера решил, что у меня тряпочки. Спроси лучше.

– Спрошу.

Мы лежали. Серое за окном пошло в белый, по потолку легла светлая полоса и стала медленно съезжать к стене. Онемевшая рука ожила, закололась иголками, я пошевелил пальцами у Леры на спине, и она поёжилась – щекотно. Плед мы делили уже не по-честному, он почти весь ушёл к ней. Я не возражал.

– Слушай, а чего тут придумывать. – Лера приподнялась на локте. – У нас участок по всему периметру огорожен, калитка на замке. Пусть днём живёт во дворе. Садовник через день приезжает, он и приглядит – ему тут всё равно пол дня работать. И Тимура попросим заглядывать. Они с Бароном уже, я так понимаю, старые знакомые.

– За печенье и чай он и без просьбы заглянет.

– Тем более.

Я лежал и прикидывал. Выходило хорошо, и мне это даже понравилось больше, чем я готов был признать вслух с утра.

– Тогда надо вольер, – сказал я. – Не клетку. Навес, пол деревянный, будка с лазом от ветра. Поставим у забора со стороны сада, там до обеда тень. Собака должна иметь право уйти и лечь, а не мокнуть под дождём.

– Ты это сейчас придумал или давно носишь?

– Придумал. У меня в цеху доска лежит, обрезная. Толян сварит каркас за день, Мишку дам на обшивку. Материала на копейку.

– А если ему там понравится больше, чем в доме?

– Значит, к зиме утеплим. Двойные стенки, вход завесим. – Я пожал плечом, тем, которое не было под ней. – Там видно будет, до зимы ещё дожить надо.

– Мысль хорошая, – сказала Лера. – Ему в доме скучно, Ген. Я это сразу поняла. Он утром обошёл все комнаты, каждую, и лёг у двери. Ему тут не тесно, ему делать нечего.

– На улице у него хоть служба будет. Забор, калитка, птицы.

– Кроты, – добавила она. – В том углу у нас кроты. Он их найдёт на второй день.

– Значит, и кроты при деле.

Она засмеялась в подушку.

– Тогда я лежанку закажу. Нормальную, с бортиком, чтобы голову мог положить. И в дом, и туда. – Она загибала пальцы. – И игрушек ему надо. Он у нас уже сколько живёт, а у него ни одной вещи, кроме миски и поводка.

– Каких игрушек? Он взрослый мужик.

– Взрослые мужики любят погрызть. Возьму канат и эти… кости жилистые, которые не крошатся. Мне девочка в зоомагазине объяснит, я приду и скажу: тридцать килограммов, характер спокойный, зубы отличные.

– Скажи ещё, что ест всё, что не приколочено. Пусть подбирают по прочности.

Барон выдержал долго. Потом поднялся, прошёл к террасной двери и сел перед стеклом, глядя на нас через плечо.

– Пора гулять, – сказала Лера.

Я выбрался из-под пледа и открыл ему дверь. Утро снаружи стояло мокрое, трава в росе. Барон переступил порог и обернулся – не выйдет ли кто с ним.

– Иди прогуляйся.

Он сошёл с крыльца и двинулся вдоль забора обстоятельно, как обходчик. Я вернулся под плед.

– Холодная, – сказала Лера про мою руку. Но не отодвинулась. Наоборот, накрыла её своей и стала греть.

В душ мы пошли вместе. Из душа попали не на кухню, а в спальню, и кофе этим утром сварился нескоро. Солнце к тому времени стояло уже жёлтое, снизу, из сада, один раз вопросительно гавкнул Барон и замолчал.

– Я слышала, что так мирятся, – сказала Лера в потолок. – Но мы вроде уже помирились. Еще до душа.

– А это чтобы два раза не ссориться.

Она засмеялась.

– Я вот думаю. – Она повернулась на бок и подпёрла голову рукой. – Если так мириться, то скандалы буду закатывать чаще.

* * *

Завтрак мы готовили вдвоём. Яичницу жарил я, хлеб резала Лера. Толкались мы у плиты локтями, хотя кухня позволяла разойтись. Барон, впущенный из сада, получил свой корм и съел его без проверок.

– В воскресенье никуда не едем, – сказала Лера, забирая у меня тарелку. – Вообще никуда. Плед и кино.

– И пёс.

– И пёс. Куда же теперь без него.

Кофе варил я. Лера спустилась через полчаса собранная, в офисном, прошла в прихожую и сняла с крючка поводок. Барон посмотрел на поводок в её руке. Потом на меня.

– Иди, – сказал я ему. – Своя.

Он принял это со сдержанностью старшего по смене, которому объявили, что обход сегодня поведёт практикантка. Пошёл. У калитки один раз оглянулся.

Вернулись они через двадцать минут, и оба выглядели довольными.

– Мы дошли до шлагбаума и обратно, – доложила Лера, вешая поводок. – Он два раза останавливался и ждал меня. Я на каблуках медленно хожу. Со второго раза он подстроился.

– Быстро учится.

– И ещё у него с Тимуром договор, видать. Печенье через окошко.

– Коррупция на посту.

– Прикормленный пост, – согласилась она. – Мне кофе в термокружку. Полянка, потом заказчик – поеду каяться и двигать палитру. Алишер обещал втиснуть перекраску без очереди. Пока – словами.

Кружку она допила уже у двери, поцеловала меня куда попала – попала в подбородок – и уехала.

Барон проводил её машину взглядом от калитки. Потом пришёл и сел у моей ноги. Рабочий день начинался и у него.

Мы с Бароном выехали следом. В сервисе его принял Толян: присел на корточки, потрепал за уши.

– У нас по плану приёмка «газели» и обед, – сказал он псу. – Обед по расписанию.

Мою рубашку Толян отметил взглядом, но спрашивать не стал.

– До вечера, – сказал я обоим.

* * *

К десяти я стоял напротив городского суда. Кофейня через дорогу от крыльца была из новых – два столика у окна и стойка. Девушка за стойкой честно предупредила, что круассаны вчерашние, и кофе от этого стал только убедительнее. Из окна просматривалось всё крыльцо. На этом виде заведение, похоже, и жило.

Ройтман вошёл в десять минута в минуту, сел напротив и попросил американо. На часы он посмотрел, как смотрят на табло пассажиры, у которых пересадка в чужом аэропорту.

– Двадцать минут у нас есть, Геннадий.

– Как доехали?

– По расписанию. – Он посмотрел на меня поверх чашки. – Светские вопросы вам не идут. Спрашивайте, что хотели.

– Сегодня всё закроется?

– Сегодня всё подпишется. – Он выровнял папку по краю стола. – Подписать и закрыть – операции разные.

– По проекту вопросы остались?

– Ни одного. Мещеряков вчера подтвердил письменно, судья с текстом знакома. Подпишут – и правильно сделают. Для Елены это лучший из плохих вариантов, а хороших там не было с самого начала.

Фон у него стоял рабочий – серое, расчерченное на графы, с канцелярским клеем на языке. Человек шёл по списку, и я в этом списке стоял под своим номером.

– А что не закроется?

– Раздел закроется. Дроздов останется. – Он попробовал кофе и одобрил его бровями. – После сегодняшнего у него не будет имущества, за которое стоит держаться. Знаете, кто хуже собственника? Человек, у которого по описи стало гораздо меньше имущества.

Он отставил чашку и сказал отдельно, как диктуют под запись:

– Мировое – это не мир. Это линия окопов, которую обе стороны согласились считать границей.

– До первого, кто вылезет.

– До первого, у кого кончится терпение в окопе сидеть. – Он помолчал. – И скажу вам вещь, которую адвокату говорить не положено. К оппонентам я отношусь как к погоде: сегодня град, завтра штиль. К Дроздову у меня погода не получается.

По ровному серому прошла болотная прожилка, и на кончике языка у меня встала полынь. Личное. За всё время нашего знакомства он показал его сторой раз. Адвокат, у которого к противной стороне личное, полезен и опасен в одних и тех же местах – я отметил себе оба.

Мимо окна прошла Анна Игоревна – сумка на плече, взгляд только на крыльцо. Шла она, как идут к двери, в которую стучали три года и которую наконец открыли. Нас за стеклом она не заметила. Или не показала, что заметила.

– Ваша? – спросил Ройтман.

– Моя. Цена отсрочки.

– Помню. – Он поднялся и взял папку. – Сегодня закрываем развод, дальше будем думать.

– Дальше будем думать, – согласился я.

– Вы в зал? Заседание открытое.

– Я подожду здесь.

Он кивнул и не стал спрашивать почему.

Он перешёл дорогу и поднялся по ступеням следом за ней. Я заказал ещё кофе, пересел за столик вплотную к окну и стал ждать.

В четверть одиннадцатого к крыльцу подъехало такси. Из него вышла Елена – в сером костюме, с той же сумкой. Постояла у нижней ступени, глядя на дверь. Потом поднялась, не оглядываясь.

Дроздова я увидел без десяти одиннадцать. Чёрный «крузак» встал во втором ряду, наплевав на разметку. Дроздов вышел сам, раньше водителя. Одёрнул пиджак и пошёл к дверям ровным шагом. Через дорогу и стекло фон не добивал, оставались одни глаза. Глазам он не нравился. Слишком ровно шёл человек, который последние недели ходил вкривую.

Дальше на крыльце пошла обычная работа. Заходили люди с папками, у дверей долго прощались две женщины. Пристав вышел покурить в кулак и вернулся. Третий кофе я взял, чтобы не сидеть за пустым столом, и не пил его.

* * *

Ройтман вернулся в первом часу. Я прочитал его раньше, чем он дошёл до стола: рабочее серое было смято, поверх шла ржавчина, и ржавое железо легло мне на язык вместе с остывшим кофе. С таким фоном не выходят оттуда, где всё прошло по списку.

– Подписали, – сказал он, садясь. – Утвердили. – Попросил у девушки воды и выпил половину сразу. – Сначала техника, потом остальное.

– Есть остальное?

– Есть. Но по порядку, иначе собьюсь.

– Давайте технику.

– Суд утвердил мировое соглашение по делу о разделе совместно нажитого имущества. Елена отказывается от притязаний на тридцать пять процентов в «Драйв-Сервисе». Взамен – квартира и денежная компенсация. Компенсация в рассрочку на восемнадцать месяцев, помесячным графиком. Первый платёж – до пятого июля.

– Сумма?

– Сумму не назову даже вам. Скажу так: меньше, чем стоила доля до ареста, и заметно больше, чем Мещеряков предлагал в первом письме.

– Обеспечительные?

– Сняты частично. С квартиры – она теперь её. И с двух позиций, которые нужны ему для расчёта: подъёмники и эвакуатор, пусть продаёт.

– А база?

– База с землёй под арестом до последнего платежа. Две просрочки подряд – и мы идём за исполнительным листом. Лист выдаётся по требованию.

– График чем обеспечен, кроме ареста?

– Страхом. Просрочит – потеряет базу и останется должен. Мещеряков это доверителю наверняка объяснил. Вопрос, слушал ли доверитель.

– Претензии?

– Взаимных претензий по имуществу стороны не имеют, судебные расходы каждый несёт сам. Определение вступило в силу немедленно. – Он повернул стакан с водой. – Текст чистый. Я такие определения читаю вместо поэзии.

– Обжаловать он может?

– Только в кассацию, в течение месяца. Не станет. Мировое нужно ему самому. Без него он ничего не продаст.

– Значит, теперь продаст.

– То, что вышло из-под ареста, – продаст быстро. Деньги на первый платёж нужны к пятому. А покупатель, как мы с вами знаем, стоит готовый, с двумя юрлицами прокладки. Эту часть мы с вами предвидели, она входила в цену.

– Теперь остальное.

– Остальное – это Дроздов. Он попросил слово.

– Пьяный?

– Трезвый. Выбрит, костюм отглажен. Руки на столе, и руки не ходили.

– Дальше.

– Всё заседание вёл Мещеряков, Дроздов молчал все время. Судья огласила определение, разъяснила порядок. И тут он поднял руку. Как в школе.

– Дословно, Герман Аркадьевич.

– Дословно. – Ройтман прикрыл глаза. – «Прошу занести в протокол. У моей супруги двойная жизнь. Отлучки из дома, чужая машина. Готов подтверждать документально». Тут он сделал паузу. Короткую, на вдох.

– Паузу?

– Паузу, Геннадий. Отрепетированную. И закончил: «Поездки в соседнюю область – тоже. К имуществу это отношения не имеет, я понимаю. Это имеет отношение к детям. С кем будут жить мои дети, я решу отдельно, в установленном законом порядке». Всё. Сел и сложил руки.

Ройтман отпил воды и поставил стакан на самый край подставки, ровно, будто это тоже было частью протокола. Я смотрел мимо него, на крыльцо за стеклом, и видел не крыльцо, а зал, которого не видел ни разу: третий ряд, блокнот, женщина в сером костюме за столом и мужчина, который встал и заговорил ей в спину. В кофейне было тепло, а мне захотелось на воздух.

– И судья дала ему это договорить?

– Дала до слова «дети». Дальше не дала. – Он повёл ладонью по краю стола. – Остановила, объявила, что заявление к предмету разбирательства не относится и в протокол не заносится, и через минуту закрыла заседание. На мировое это не повлияло никак: определение к тому моменту было оглашено.

– То есть он говорил в пустоту.

– Он говорил не в протокол, Геннадий. Это разные вещи, и он их различает лучше, чем я думал.

– А Мещеряков?

– Мещеряков привстал и попросил понять его доверителя, процесс, дескать, эмоционально тяжёлый для обеих сторон. – Ройтман поморщился. – И сразу начал складывать бумаги. Дело у него сдано, самолёт в шесть, а что там доверитель зачитывает – не его забота. Я таких видел много и научился не обижаться.

– Он мог его остановить.

– Мог. – Ройтман посмотрел на меня поверх стакана. – Не захотел. Заметьте это себе, пригодится.

Я заметил. Записывать не стал, но заметил.

– Елена сидела прямо и к нему не обернулась ни разу, – сказал он сам, без вопроса. – Ни на «двойной жизни», ни на «отлучках». Когда закрыли заседание, она первым делом закрыла колпачок и убрала в сумку свою ручку. Она пришла со своей, Геннадий. Не взяла ту, что лежала на столе. Вот по этой мелочи я утром и понял, что держаться она собралась до конца.

– Ничего нового она сегодня не услышала.

– Полагаю, что ничего.

– А на «двойной жизни»?

– Не дрогнула. Закрыла колпачок на ручке, и всё. Думаю, ничего нового она в ту минуту не услышала.

– Журналистка?

– Дописала и закрыла блокнот. В коридоре к нам не подошла, вопросов не задавала. У неё теперь есть финал, которого нет ни у кого, – и довесок к финалу, которого не ждал никто.

– Дроздов по бумажке читал?

– Наизусть. И это худшее из того, что я сегодня видел. Брань – это пар: вышел и рассеялся. А тут заготовка, с отмеренными паузами. Он знал, что судья остановит, и знал, на каком слове. Протокол ему был не нужен.

– Что ему было нужно?

– Зал. – Ройтман поставил стакан. – Перед тем как встать, он посмотрел не на судью и не на жену. В третий ряд, где сидела ваша журналистка и писала от руки.

– Он знал что она из прессы?

– Уверен. Она про него три года пишет. И посчитал он быстрее нас всех: раз пресса пришла на его развод, значит, после развода что-то выйдет. И ударил первым.

Я отодвинул чашку. Кофе в ней давно остыл.

– Журналистку в зал направил я. Это была её цена за перенос.

– Да, вы говорили. – Смягчать он не стал.

– В субботу выходит её материал. С сегодняшним финалом.

– Я понял это в ту секунду, когда увидел её в третьем ряду. – Он сложил ладони на папке. – И Дроздов понял. У нас с ним сегодня одинаково хорошо работала голова.

– Договаривайте.

– Смотрите на порядок ходов. Пока шёл раздел, ему нужна была её подпись, и про отлучки он молчал. А знал, выходит, давно.

– Подпись получена сегодня.

– В двенадцать десять. А в двенадцать одиннадцать он объявил следующий процесс, про детей. В споре про детей «поездка в соседнюю область» перестаёт быть отлучкой и становится доказательством. Ему осталось выяснить одно – куда именно она ездила. И люди, которые умеют выяснять такое за деньги, у него в записной книжке есть.

– Елена где?

– Пропустила их вперёд и вышла последней, я просил её не стоять на крыльце. Сейчас подойдёт.

* * *

Она вошла через четверть часа. Серебро я увидел от двери – во весь рост, как тогда в сквере, только сверху его затягивало серым, и во рту у меня лёг мокрый асфальт. Чёрная нитка внизу никуда не делась. Стала шире.

– Чай, если можно, – попросила она у стойки. – Любой.

Ройтман поднялся ей навстречу и отодвинул стул. Она села, сумку поставила на свободный. С полминуты смотрела на стол перед собой, и мы не торопили. Потом подняла голову. На Ройтмана посмотрела коротко, на меня дольше.

– Вам уже рассказали. – Это не было вопросом. – Тогда я коротко и по-рабочему. Если он знает про соседнюю область, он знает про машину. Машина не моя, я брала её через приложение. Если он знает про машину, он доберётся до маршрута. А в конце маршрута не я. Там женщина с ребёнком, которых прячут.

Тянуть дальше было некуда.

– Маршрут лежит у оператора каршеринга, – сказал я. – По точкам, с привязкой к вашему паспорту. Выдаётся по официальному запросу, а люди, которые умеют писать такие запросы, у вашего мужа остались. Я это знал давно. И молчал. Зря молчал.

– Не казнитесь. Я предположила это в тот же вечер. Вернула машину, а приложение попросило оценить поездку и показало весь маршрут на карте. С точками. Я поставила пять звёзд и поняла, что смотрю на эти точки не одна. Просто другие смотрят позже.

Легче от её спокойствия не стало. Я повернул чашку на блюдце. Ройтман смотрел в стол.

– Поэтому слушайте, что я решила. – Чай ей принесли, она подвинула его ближе и не тронула. – Я увожу детей из города. Совсем, не на лето. И увожу с собой Светлану с ребёнком. Прятать её ещё раз я не буду – не умею, вы оба видели, как у меня выходит. Будем просто жить рядом. Двум женщинам с детьми проще, чем одной, которая прячется. Город не назову. Никому, и вам двоим тоже. Не обижайтесь. Я учусь.

– Это решение или настроение? – спросил Ройтман.

– Это смета, Герман Аркадьевич. Я её начала считать после сквера. Жильё снято, на полгода, по переписке. Старший поступил, общежитие дают с конца августа – он уезжает в любом случае.

– Дочь? – спросил я.

– Школа. Документы поданы, ответ обещали до конца месяца.

– Перевод идёт через личное дело. Запрос из новой школы в старую, официальной почтой. Это след.

– Личное дело я забираю на руки и везу сама. Я спросила – так можно. – Она посмотрела на меня без раздражения, но твёрдо. – Геннадий Дмитриевич. Я не прошу проверять мою смету.

– Работа?

– Есть. Скромнее прежней, зато с первого августа. Деньги – первый платёж пятого числа, и квартиру буду сдавать. К сентябрю нас в городе не будет. Светлане я написала. Курьером, как вы велели.

– Она согласна?

– Она спросила, можно ли взять швейную машинку. – Елена улыбнулась первый раз за разговор. – Это согласие.

– Светлану повезём мы, – сказал я. – Отдельно от вас, другим маршрутом и не в один день. Так будет лучше.

Она подумала. Кивнула.

– Принимаю. Это разумно.

Смета у неё была посчитана до последней строки. Кроме одной.

– Елена, а отец?

Она не поняла.

– В смысле – что отец?

– В прямом. Вы увозите его детей и не говорите куда. Он их отец и никто его этого не лишал. Он имеет право их видеть. И потребует.

Чёрная нитка под серым дёрнулась и полезла вверх.

– Он сегодня в суде… – начала она.

– Сегодня в суде он вам это и объявил. – Я поставил чашку. – Он не про вашу двойную жизнь говорил. Он говорил, что пойдёт за детьми. Герман Аркадьевич, поправьте меня, если я не прав.

– Не поправлю. – Ройтман отодвинул стакан и сложил руки перед собой. – Елена, я обязан сказать вам это, хотя приятного мало. Родитель, живущий отдельно, имеет право общаться с ребёнком, участвовать в его воспитании и решать вопросы образования. Это закон, а не позиция вашего мужа. Тот, с кем ребёнок живёт, препятствовать этому не вправе. Если общение вредит ребёнку – доказывайте вред, но доказывать придётся вам, справкой и специалистом, а не словами.

– Я не собираюсь ему препятствовать. Я собираюсь уехать.

– Для суда это одно и то же, если он вас не найдёт. – Ройтман говорил ровно, без нажима. – Он подаёт заявление об определении порядка общения. Возможно, сразу и об определении места жительства детей – с ним. Дальше подключается опека, обследует условия у обеих сторон и даёт заключение. И к этому моменту в деле будет мать, которая сменила город, не сообщила адрес и на связь не выходила. Судья прочитает это первым, до всех ваших доводов, и дальше вы будете уже не рассказывать, а оправдываться.

Ройтман вынул из внутреннего кармана карандаш и положил перед ней, будто она уже собралась записывать.

– Заведите папку и складывайте туда всё, из чего видно, кто возил ребёнка, кто платил за секции и кто разговаривал с учителями. Квитанции, переписка с классным руководителем, расписание кружков с вашими пометками на полях. И собирайте это сейчас, пока никто ничего не требует. Папка, собранная после повестки, так и выглядит – собранной после повестки.

Она взяла карандаш и внимательно посмотрела на него.

– Хорошо. Допустим, я оставляю адрес. Он знает город. А в этом городе Светлана.

– Адрес вы оставите, – сказал я. – Только не один на двоих. Вы едете в город, она – на другом его конце или просто в другом квартале. Видитесь вы, а не ваши квартиры. Кто приедет по вашему адресу, найдёт вас с детьми и больше ничего.

Она положила карандаш.

– А встречи? Он же будет приезжать.

– Не к вам. – Ройтман подтянул к себе салфетку и разгладил её ладонью. – Мы делаем нотариальное соглашение о порядке общения. В нём указываются дни, часы и точное место, где вы передаёте ребёнка. Место назначаем здесь, в вашем нынешнем городе, куда он и так ездит по работе. Отдельной строкой пишем, что по месту жительства ребёнка встречи не происходят. Формулировка в таких соглашениях обычная, никого она не удивит.

– Раз в две недели, по субботам, – сказала она. – Возить дочь буду я.

– Ещё лучше. Возите вы – значит, дорога ваша.

– Он это подпишет?

– Подпишет. – Ройтман впервые за утро позволил себе улыбку, короткую и невесёлую. – Ему нужен не ребёнок, ему нужен процесс. А человек, которому предложили всё, чего он якобы хотел, оказывается в неудобном положении: отказаться – значит показать суду, зачем всё это затевалось.

Она молчала долго. Потом взяла чашку и наконец отпила.

– Я об этом не подумала, – сказала она. – Вообще. Я думала только про то, как нас не найти.

– Вас и не найдут, – сказал я. – Найдут ваше расписание. Это разные вещи.

– По времени, – вступил Ройтман. – Запрос по каршерингу без процесса не исполнит никто. Процесс про детей он ещё не подал, а подаст – это недели. Время у вас есть, но оно казённое. Такое дают, а потом забирают без предупреждения.

– Значит, недели. – Она поставила чашку. – Мне хватит.

– Если он подаст про детей, – сказал я, – вам понадобится Герман Аркадьевич.

– По разводу всё закончено. – Она посмотрела на Ройтмана. – Если Олег подаст, я приеду. На каждое заседание, сколько бы их ни было. Это моя часть, и её я никому не отдам. Но только это.

Она посмотрела в окно, на крыльцо суда. Потом на свои руки.

– Про Олега… – Начала и остановилась. – Зла я ему не желаю. Это не изменилось, что бы он там сегодня ни зачитывал. Но я его сегодня видела. Такого настроя у него не было даже когда… неважно. Сам он не остановится. Поэтому… – Она тронула ложку, положила её мимо блюдца, поправила. – Делайте что считаете нужным. Оба. Я знаю, что у вас с ним свои счёты, Геннадий Дмитриевич. Я не против. Я… ничего не имею против. Только избавьте меня от этого. Не спрашивайте меня больше и не рассказывайте мне. Я не хочу в этом участвовать. Я хочу увезти детей – и чтобы всё это осталось у вас.

К концу слова у неё пошли мельче и тише – так сдают вахту, которую отстояли сверх смены и на которую больше не выйдут. Пока она говорила про мужа, серебро уходило под серое, как уходит под воду отмель.

– Хорошо, – сказал я.

Слово было не то. Другого у меня не нашлось.

Она поднялась и взяла сумку. Посмотрела на меня, потом на Ройтмана.

– Спасибо вам.

И вышла. Девушка за стойкой проводила её взглядом и унесла нетронутый чай.

Ройтман сидел, сложив руки на папке. Потом повернулся ко мне.

– Давайте отмашку вашей журналистке, Геннадий. Начнём потихоньку.

За окном Елена стояла у перехода и ждала зелёного. Машин не было. Она дождалась и перешла.

Я нашёл в телефоне номер Анны Игоревны и написал ей одно слово. «Запускайте».

Отправил.