Текст книги "Таксист из Forbes 8 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

После ужина стол сменил профиль: посуду сдвинули, посередине встал ноутбук, и мы занялись Ингой. Вернее, наживкой.

Кандидатов я отобрал заранее, ещё днём, между «Грантой» и звонком поставщику. Теперь мы смотрели их вдвоём. Требования к наживке я сформулировал так: фирма должна быть живая, с витриной такой красоты, чтобы у конкурента загорелись глаза. И с нутром такого качества, чтобы через полгода работы с ней он проклял день, когда научился читать.

– Вот, – сказал я на третьем кандидате. – «Ени Анадолу Текстиль», Стамбул. Смотри, какая витрина.

Витрина была загляденье: сайт на четырёх языках, сертификаты рядами, каталог толще словаря, цена на двенадцать процентов ниже рынка. Обещали всё и сразу и еще и с «индиримом».

– Хорошая цена. – Лера всмотрелась. – Подозрительно хорошая. Я бы у них сама запросила образцы… Так, а чего ты так загадочно улыбаешься?

– Читай нутро. – Я открыл вторую вкладку, потом третью и четвёртую. – За три года фирма четыре раза поменяла юрлицо, названия различаются одной буквой. Два арбитража с российскими покупателями, оба за недопоставку, оба слиты в никуда, потому что ответчик к тому времени уже назывался иначе. Отгрузки скачут между тремя портами. Учредители кочуют по кругу, как лошади в карусели. Это фирма-вывеска. Вывеска свежекрашеная, за ней – сарай.

– И как ты их нашёл?

– По любимому правилу. Смотреть надо на частоту смены вывески, остальное они нарисуют. Приличная фирма название бережёт, у неё, кроме названия, по большому счёту ничего и нет. А эти меняют его, как перчатки, – значит, им регулярно есть от чего убегать.

Лера откинулась на спинку стула и долго смотрела на экран. Янтарь её потускнел, и по низу пошла серая муть.

– Проговори мне ещё раз, что мы делаем. Вслух. Мне надо услышать.

– Мы составляем проект контракта с этой фирмой. Настоящий по форме, с реальными цифрами, без единой фальшивой строки – кроме того факта, что подписывать его ты не собираешься. Документ полежит на видном месте две минуты. Всё. Мы никого не обманываем: бумага без подделки, цифры без вранья, в руки никто никому ничего не суёт. Мы один раз не уберём документ со стола. Дальше человек всё сделает сам. Если он вор.

– А если она не возьмёт?

– Тогда документ вернётся в папку, а я приду к тебе и скажу: прости, я – недоверчивая скотина, а подруга у тебя хорошая, десять лет не шутка. И буду это говорить искренне, потому что мне очень хочется ошибиться.

Она отошла к окну и постояла там, обняв себя за локти. Я не читал её – нарочно, изо всех сил не читал, отвернул антенну, как отворачивают глаза. Есть решения, при которых подглядывать нельзя даже мне. Особенно мне.

– Десять лет, Ген. – Она говорила в окно. – Она… Она знает, как звали мою первую собаку. И если всё это время… – Лера развернулась. Лицо у неё было собранное, рабочее. – Печатай контракт. Один экземпляр, у меня в кабинете, из моего принтера. В файлах его быть не должно.

– Не должно, – согласился я. – И вот ещё что. В четверг у тебя перед обедом пусть Маша уйдёт на почту.

Про Елену вспомнил телефон – вздрогнул на столе в одиннадцатом часу, когда мы уже домывали посуду. Сообщение было длинное, с обстоятельными запятыми. У неё всё спокойно, муж «занят своими проблемами» – формулировка, за которой стояла неделя нашего с Ройтманом труда, – дети пишут из лагеря и с практики, а сама она соскучилась и собирается в пятницу навестить «нашу общую знакомую». Дальше шёл абзац, ради которого всё и писалось: маршрут она продумала, поедет с пересадками, три или четыре, часть пути на каршеринге, часть на маршрутках, телефон возьмёт запасной.

Я перечитал абзац дважды. Первым движением было набрать её и прогнать весь маршрут по точкам, с картой, как мы делали в мае. Я даже открыл клавиатуру. Потом посмотрел на часы и на собственное отражение в тёмном окне – человек, у которого за спиной «Зам-Зам», банкомат с неизвестным углом и пятничная монета в воздухе. Везде успевающий, всё контролирующий. Смешно.

Она взрослая женщина, сказал я себе. Она полтора года водила за нос Дроздова, у которого нюх на чужие тайны, и ни разу не спалилась. Пересадки, запасной телефон – да она осторожнее меня. Не маленькая девочка. Разберётся.

«Хорошо. Привет ей от нас», – ответил я, стёр «от нас», написал «от меня», отправил и пошёл спать со спокойной совестью. Совесть, как выяснится позже, спокойна ровно до тех пор, пока не досчитаешь до конца хотя бы одну цепочку. Но досчитывать было лень, а посуда кончилась.

Я отложил телефон и уснул легко, как в детстве, и последнее, что успел подумать: надо же, целый день прошёл, а никто не пытался меня утопить, посадить, купить или сфотографировать. Тихая, мирная среда. Побольше бы таких.

Про пятницу я старался не думать. Получалось через раз.

Глава 9

Новость про приставов прикатилась ко мне в четверг трижды, тремя волнами, и каждая следующая была правдивее предыдущей.

Первую принёс Толян. Он влетел в бокс с шиномонтажки в одиннадцатом часу, на ходу стягивая перчатки, и лицо у него светилось, как у гонца с хорошей войны.

– Шеф, ты сидишь? Сядь. У Дроздова маски-шоу! С утра! Мне Витёк с покраски позвонил, у него шурин мимо ехал: стоят двое в форме, всё выносят подчистую, компы вынесли, кассу вскрыли, самого, говорят, в наручники и мордой в капот! Народ у забора стоит, снимает!

– В наручники, – повторил я. – Приставы?

– Ну! Или ОМОН. Витёк говорит, шурин говорит…

– Толь. Приставы не носят наручников и не вскрывают касс. Они описывают имущество. С понятыми, под протокол, скучно, как инвентаризация.

– Да? – Толян приуныл, но быстро нашёлся: – Ну, значит, приукрасил шурин. Но что-то же там есть! Дыма без огня не бывает, шеф!

Дым был, и про огонь я знал больше Витькова шурина, но делиться не стал. Толян ушёл разносить новость дальше – судя по его траектории, к Палычу, – а версия про наручники и капот, я так понимаю, пошла гулять по городу самостоятельно, обрастая по дороге вертолётом и служебной овчаркой. Город у нас маленький, скучает, охотно дописывает чужие сюжеты.

Вторая волна пришла через час, фотографиями. Анна Игоревна прислала четыре кадра без подписи – подпись тут была и не нужна. Снимали с телефона, наискось, из-за чужого плеча, и в этой любительской кривизне была своя убедительность, какой не добьёшься постановкой.

На первом кадре за стойкой администратора «Драйв-Сервиса» сидела женщина в форменной рубашке – немолодая, со строгим пучком, перед ней лежала раскрытая папка, и она писала, склонив голову низко, по-ученически. На втором – эвакуатор на площадке, на лобовом стекле белел приклеенный лист. На третьем двое мужчин в клиентских креслах зоны ожидания растерянно смотрели в объектив: их, судя по позам, только что произвели из посетителей в понятые, и они ещё не решили, как к этому относиться. Четвёртый кадр объяснял, почему снимали наискось: на переднем плане, расплывшись, торчал ещё один телефон. Съёмку вели минимум с двух рук.

Я разглядывал эти кадры дольше, чем собирался. Никаких наручников, никакого капота. Женщина с ведомостью, лист на стекле, два ошарашенных мужика, которым теперь на год хватит историй. Собственно, вот так это и выглядит, когда система срабатывает штатно: буднично до зевоты. Настоящие казни в этом мире оформляются актом в трёх экземплярах.

И понятые. Понятых пристав взяла прямо из очереди – двух живых клиентов, которые приехали менять масло, а попали в историю. К вечеру эти двое разойдутся по своим дворам и расскажут, как оно было, и вот это будет громче любой газеты. Одно дело – прочитать, что у депутата проблемы. Совсем другое – когда сосед по гаражу лично расписывался в протоколе.

Третьей волной, ближе к двум, позвонил Ройтман и продиктовал сухой остаток. Исполнительное производство возбуждено, выезд состоялся, составлен акт о наложении ареста. Опись: производственная база с земельным участком, эвакуатор, кое-что по мелочи из оформленного на физическое лицо. Имущество оставлено на ответственное хранение с ограничением права пользования. Всё по регламенту, замечаний нет, жалоб пока не поступало.

– И одно наблюдение не для протокола, – добавил он после точки. – Мне сегодня звонили из трёх мест с вопросом, я ли веду это дело. Два звонка меня не удивили. Третий был из конторы, которая обслуживает интересы, скажем так, куда более крупные, чем наш депутат. Им-то что за печаль – вопрос открытый. Работаем дальше, Геннадий.

Он отключился, а я остался сидеть с телефоном и с этим его «третьим звонком» под рёбрами. Крупные интересы у нас в округе носили одну фамилию, и фамилия эта недавно скупала у Дроздова активы со скидкой. Похоже, моя обеспечительная плотина уже дошла по реке до всех водопользователей. Ладно. Об этом будем думать, когда постучат.

Странная штука: я ждал этого дня с момента, как стал жить Геной. Я представлял его в подробностях, со вкусом. И вот он наступил, всё получилось, чисто, законно, у противника описали базу, город пересказывает друг другу наручники, которых не было. А внутри, там, где полагалось быть салюту, стояла ровная тихая пустота, как в цеху после смены.

Я посидел с этой пустотой, послушал её и понял, о чём она. Об Оле. О том разговоре на кладбище, где я стоял над плитой с Лёхиной фотографией и обещал его вдове, что виновный будет наказан. Наказан – я тогда именно это слово сказал, и она именно это слово услышала, и мы оба понимали его одинаково. Опись имущества под это слово не подходила. Развод не подходил тоже. Всё, что мы сделали за это время, было правильно, законно и по адресу – и всё это вместе тянуло пока на треть обещанного. Съездить на Ивановское и сказать «процесс пошёл» я не мог. На кладбище не ездят с промежуточной отчётностью.

Анна Игоревна позвонила в три, и разговор у нас вышел рабочий, то есть тяжёлый.

– Геннадий Дмитриевич, я сегодня добрая, поэтому спрашиваю у вас, хотя могла бы не спрашивать. – Голос у неё был азартный, с той хрипотцой, которая появляется у людей после суток работы. Где-то на фоне стучала клавиатура: говорила она и писала одновременно. – У меня всё готово. Материала много. Поджоги, заказные проверки, выкупленные за копейки площади, запуганные хозяева – шесть эпизодов, по каждому люди, готовые говорить. Сегодняшняя опись – идеальный крючок для первого абзаца. Я ставлю материал в понедельник.

– Не ставите.

– Так. – Клавиатура смолкла. – Обоснуйте.

– Анна Игоревна, у нас с вами общий интерес, но разные часы. Ваш материал – это залп. Он красивый, он громкий и он одноразовый. Сейчас Дроздов зажат с четырёх сторон, и зажат тихо. Тихое давление работает, пока оно тихое: у человека остаётся иллюзия, что можно договориться, и он ведёт себя рационально. Ваш залп эту иллюзию сожжёт. Загнанный в угол публично, он перестанет считать. А у него, напоминаю, остаются знакомые в погонах и наши с вами адреса.

– Красиво излагаете. – Она помолчала. Слышно было, как щёлкает зажигалка. – А теперь моя бухгалтерия. Я на этой теме сижу третий год. Меня дважды заворачивала редакция, один раз мне резали материал по живому, и я терпела, потому что не хватало фактуры. Теперь фактура есть, тема горячая, и если я промолчу – её поднимет кто-нибудь из московских, по верхам, с ошибками, и снимет все сливки. Я не архивариус, Геннадий Дмитриевич. Я это писала не для ящика.

– Две недели.

– Неделя.

– Десять дней. И с меня – то, чего у вас нет: финал для материала. Настоящий, с документами. Вы же чувствуете, что история не дописана. Дайте ей дозреть – и у вас будет не статья, а приговор.

Она думала. Зажигалка щёлкнула ещё раз.

– Десять дней, – сказала она. – Но учтите: моё терпение – величина переменная, и вы её только что почти исчерпали. Если за десять дней ваш «финал» не материализуется, я выхожу с тем, что есть, и дальше работаю сама.

Она повесила трубку, а я подумал, что удерживать эту женщину – занятие из разряда «держать дверь против весеннего паводка». По-человечески она была права кругом: три года её работы и её риска. Тактически права была тишина. Я выбрал тишину и сделал себе заметку: с меня финал. Долги такого рода накапливаются быстрее денежных.

Параллельно, в переписке, шла вторая операция дня – тихая, на два экрана.

В 13:52 Лера написала: «М. ушла на почту. Документ у меня. Кладу». В 13:54: «Лежит. Приёмная пустая. Мне это не нравится, если что». В 13:55 я ответил: «Не сиди у окна. Займись делом, у тебя переговоры в два». В 13:57: «Не учи. Всё, ушла к себе». В 14:09: «Была. Зашла с бумагами к принтеру, вышла через минуту сорок. Не смотрела в мою сторону вообще». В 14:11: «Документ на месте?» В 14:14: «На месте. Лежит, как лежал… Ген, может, я зря всё это? Может, она просто к принтеру?» В 14:15 я написал: «Может. Узнаем. Теперь ничего не делаем и живём как жили».

Живи как жила – легко советовать. Сам я в это «ничего не делаем» умею, как кот в плавание. Документ остался на столе, Инга прошла мимо него за минуту сорок, и что она успела – снять на телефон или запомнить своей радарной памятью – не знал никто, и узнать это можно было единственным способом: ждать. Если бумага уплыла, через какое-то время в мире случится движение – чей-нибудь звонок или свежий интерес к стамбульской конторе с четырьмя именами. Вода дырку найдёт. Наше дело – не дёргать поплавок.

В шестом часу агрегатор мигнул заказом, и заказ был жирный: Серпухов – Москва, деловой центр. Точка подачи – проходная приборного завода, точка назначения – Пресненская набережная. Сити.

Я смотрел на экран секунды три, и все три секунды во мне заседала комиссия. Слово «Сити» после той поездки с Марго отдавало ржавчиной, и внутренний осторожный голос – голос, который положено слушать, – говорил внятно: не бери. Второй голос, счётный, возражал цифрами: тариф полтора, вечер, обратно наверняка кто-нибудь подсядет из Москвы. И третье соображение, самое ядовитое: в этих башнях работает тысяч триста народу. Считать весь квартал заминированным из-за того, что в нём сидит один Артур Суренович, – это уже диагноз, а не осторожность. Паранойя – тоже расход, и немаленький.

Комиссия проголосовала два против одного. Я принял заказ.

Пассажиром оказался инженер с завода, командированный на переговоры, при нём два чемоданоподобных кейса с образцами – что-то по контрольно-измерительной части, он вёз это добро заказчику и заметно волновался. Всю дорогу он репетировал вполголоса, шевеля губами, и фон у него стоял лимонный, мелко-пузыристый, экзаменационный. Перед Окружной он один раз спросил меня, не знаю ли я, строгие ли там пропуска, и я честно ответил, что пропуска там – самое доброе, что с ним сегодня случится. Он не понял, но кивнул.

К точке высадки мы подкатили в самом начале седьмого. Та же плитка, тот же навес, у бордюра всё так же кто-то кого-то ждал с шофёром. Я открыл багажник и взялся за первый кейс.

Кейс весил килограммов пятнадцать, инженер суетился рядом, пытаясь помочь и мешая, – и в этот момент стеклянные двери разъехались и выдали на тротуар двоих.

Я узнал их разом, как узнают воду, в которой тонул.

Артур шёл первым, на полшага впереди, в летнем сером костюме. Марго – за ним, и даже походка у неё была та же: экономная, по прямой, ничего лишнего. Они прошли метров пять от дверей и встали у края тротуара, лицом друг к другу, продолжая разговор, начатый где-то там, за стеклом.

До них было метров двенадцать.

Тело среагировало раньше всяких решений: я согнулся обратно к багажнику и стал очень занятым человеком. Во рту, знакомой волной, поднялся металл – мой собственный, родной, почти годичной выдержки. «Не смотри в упор, – сказал Макс изнутри, спокойно, как диспетчер. – Работай багажником. Ты мебель. Мебель не смотрят».

Мебель. Я перехватил кейс, поставил его на тротуар с максимальной обстоятельностью и полез за вторым. Руки работали сами, а голова тем временем провела короткое совещание по безопасности, и итоги были плохие. У службы безопасности этого дома есть моё лицо – Иван раздавал мои фотографии не из личного альбома. Я стоял у парадного входа их конторы, в двенадцати метрах от их первых лиц, и каждая секунда этого стояния была лишней. По уму следовало отдать инженеру его кейсы и уехать немедленно, не разгибаясь.

Я остался. Храбрость тут ни при чём – жадность, обыкновенная жадность разведчика. Такой дистанции у меня не будет больше никогда, а информация с этой дистанции стоила дороже всего, что я заработал за месяц. И я тянул время, как умеют тянуть его только водители: поправил кейс, которому ничего не грозило, и проверил на нём ремешок, которого не было. Потом присел завязать шнурок – шнурок, надо отдать ему должное, действительно развязался, у судьбы сегодня было хорошее настроение. Инженер побежал за тележкой, и это подарило мне ещё полминуты законного стояния.

Читать на двенадцати метрах – занятие на самой границе возможного. Сигнал шёл рваный, глухой, как радио через два бетонных дома: никаких подробностей, только крупные пятна. Но и крупных пятен хватило.

Между ними двумя не было тепла. Вот вообще, ни полоски. Там, где у людей, что-то делящих, обычно тлеет хоть старая привязанность, хоть общая усталость, у этих стояла та же ржавчина пополам с болотом, что я видел в машине в первой поездке, только гуще. Тогда я смотрел на эту трещину с одной стороны. Теперь видел с обеих: она была сквозная.

Марго держала свой серый расчерченный фон, бумажный, со вкусом канцелярского клея. Список. Она приехала по списку и сейчас, судя по всему, закрывала очередной пункт – стояла прямо и говорила коротко, без единого жеста. С бывшими возлюбленными так не разговаривают, с врагами, пожалуй, тоже. Такой тон приберегают для должников.

А вот Артур меня удивил, и удивил сильно. От него несло страхом. Не тем застарелым, слежавшимся страхом, который люди носят годами и уже не замечают, а свежим, влажным и со стеклянным привкусом по кромке. Такой страх бывает у человека, которому плохие новости привезли на этой неделе, и он ещё не успел построить вокруг них ни одной стены. Я знал Артура Каспаряна двадцать лет. Я видел его на разборках в двухтысячных, на маржин-коллах и под двумя обысками. Он умел бояться внутрь, не наружу – это качество я в нём когда-то ценил. Сейчас страх стоял на нём, как испарина, и он не справлялся.

Что у тебя случилось на этой неделе, Арчи? Что тебе привезли – не письмо ли, случаем, на красивой непальской бумаге?

Дочитать мне не дали. Разговор у них кончился: Марго развернулась – я увидел это периферией, спиной, всем, чем видит мебель, – и пошла к чёрному седану, ждавшему у бордюра. И уже на ходу, через плечо, не понижая голоса – а голос она повысила ещё на предыдущей фразе, и было в этом что-то настолько не её, что у меня свело лопатки, – бросила:

– Значит, до пятнадцатого.

Хлопнула дверь. Седан снялся с места мягко, как отчаливают дорогие машины, и ушёл в сторону моста.

Женщина, которую я четыре года наблюдал вблизи, не повышала голоса никогда. Ни на прислугу, ни на портовых чиновников, мурыживших её багаж. Голос на улице, при водителе, при швейцаре – это была не оплошность. Ей стало всё равно, кто слышит. Люди перестают беречь декорации, когда решают, что спектакль скоро закроется.

Артур остался стоять у кромки тротуара один. И вот эти несколько секунд, пока он думал, что его никто не видит, были самым громким, что я прочитал за день. Страх стоял на нём в полный рост, голый, без пиджака. Потом кто-то вышел из дверей, и Артур собрался – секунда, и на лице опять сидел хозяин холдинга, чуть усталый, в летнем сером. Он ушёл внутрь, двери съели его, как умеют.

– Спасибо вам огромное! – Инженер вернулся с тележкой, сгрузил кейсы, полез жать мне руку. – Вы извините, что я дёрганый, переговоры важные…

– Да ничего, – сказал я. – Удачи вам с образцами.

Он покатил свою тележку к стеклянным дверям, счастливый и лимонный, а я сел за руль и выехал с площади, соблюдая все знаки, какие есть, и парочку несуществующих. Через два квартала я свернул в карман у набережной, заглушил мотор и некоторое время просто сидел. Металл во рту сходил медленно, как сходит вода с затопленного луга. Руки я положил на колени и какое-то время просто посидел.

Потом достал телефон и открыл заметки – ту папку, у которой не было названия, потому что называть её было бы лишним. Там уже лежало «на нас» из первой поездки. Теперь рядом легло «до пятнадцатого».

Пятнадцатое. Число без месяца, но с интонацией. Произнесено как дедлайн, на повышенных, человеку, который боится чего-то свежего. Между «надеюсь, найдёшь на нас время» и «значит, до пятнадцатого» прошло полторы недели, и за эти полторы недели их общий фон прогнил ещё на пару тонов. Что у них истекает пятнадцатого – я не знал. Знал одно: у людей, которые убили меня, появился общий календарь с датами, и в этом календаре что-то горело. Горите, дорогие мои. Я даже дуну.

Домой я ехал по полупустой окружной, и голова, несмотря на гул в висках, работала ясно и зло. День выдался урожайный, и урожай следовало разложить по амбарам. Дроздова описали – раз. Документ полежал на столе, и мимо него прошла Инга – два. Анна Игоревна дала десять дней – три. Марго назначила Артуру пятнадцатое, Артур боится свежим страхом – четыре, и это четвёртое было самым интересным, потому что пахло оно моим письмом.

У ворот посёлка я притормозил, пропуская охранника с фонарём, и в этот момент телефон завибрировал. Толян. Я включил громкую.

«Шеф, привет. Короче, по запчастям. С клиентом все решили, крузак починили. Но сегодня пришла машина от поставщика – и опять косяк: из шести позиций четыре, двух нет, и нет как раз тех, что горит. Я им звонил, у них там голос уже другой отвечает, тоже вежливый. Это уже не логистика, шеф. Это система. Два раза подряд так не промахиваются».

Я сидел перед открытыми воротами, смотрел на жёлтые окна дома, где меня ждали, и думал, что Толян, не зная того, только что сформулировал главный закон обеих моих жизней.

Два раза подряд так не промахиваются. Промахиваются один раз. Дальше – это уже прицел.