Текст книги "Таксист из Forbes 8 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

В среду я приехал в сервис к восьми и засел в конторке за складские остатки. Считал, на сколько нам хватит ходовой, если кран у Орлова не ослабнет. Выходило вот что. Рычаги – неделя. Ступичные – дней десять. Сайлентблоки – до конца месяца, амортизаторы – как повезёт. Я гонял эти цифры третий день, и от пересчёта они не улучшались. Плохая примета, сказал бы Толян.

В девять, минута в минуту, Оля выложила пост.

Я открыл его из ленты, как обычный подписчик. Шесть фотографий и текст без единого восклицательного знака. Никита в фартуке не по размеру – самый первый день, уши торчат. Никита с Мишкой над разобранной мойкой высокого давления. Тетрадный листок, куда Мишка выписывал ему давление и допуски, с ошибкой в слове «манометр». И небольшой торт, с надписью «Спасибо», который Никита притащил с первой зарплаты и который мы тогда съели всем коллективом за один перекур. Текст был короткий. Пришёл человек с улицы, попросил работу, моет машины так, что клиенты записываются по имени, к осени станет учеником механика. Про ролик – ни слова. Депутат в этом тексте не существовал вовсе.

Через час я не выдержал и полез в комментарии. Сначала под пост, потом под ролик.

Под постом писали ожидаемое – «молодцы», «это где, на Московском?». А вот под роликом пошло интересное. «Гляньте у них на странице пацана с мойки – это на него, что ли, депутат орал?» – и ссылка. Ниже: «что-то не сходится у автора, начало-то где?». К обеду тональность перевернулась целиком, как прогноз погоды. Те же люди, тот же паблик – только ветер другой. Никто ничего не опровергал. Хору дали другую ноту, и хор запел её с тем же удовольствием, с каким вчера пел прежнюю.

Оля позвонила ближе к обеду.

– Гена, привет! Видел счётчик? Пост обогнал ролик по просмотрам. И два городских паблика попросились перепечатать. Я разрешила, с одним условием – ни слова про ту историю. Просто про Никиту.

– Правильно разрешила. Оль, а где ты этому научилась? Пиарщики с простыми курсами СММ так не умеют.

– Скажешь тоже. – В трубке у неё на фоне что-то шкворчало, обед. – Я три дня читала, что про тебя пишут, и всё поняла. Ругаться с ними – как с телевизором ругаться. А про Никиту у меня давно написано было, лежало себе. Я же его не для ответа писала. Я его от гордости писала. Вот, пригодилось.

– Тёма как?

– Растёт. На мойку просится, к Никите. – Она засмеялась. – Говорит, я быстрее него буду. Конкуренция у вас намечается.

Мы еще пару минут пообщались ни о чем и я положил трубку. Из всех сегодняшних новостей эта была самой маленькой, а грела дольше всех.

Никита прошёл мимо конторки со шлангом на плече, и от него через стекло шло ровное золото с тёплой карамелью на языке. Парень, судя по лицу, читал комментарии под постом уже по третьему кругу.

Я вернулся к остаткам. Приятно, да. Только победой это не было. Ножницы, которые смонтировали ролик, никуда же не делись – лежали себе в чьём-то ящике и ждали следующего материала.

Мужичок с «Логаном» приехал в первом часу.

Я увидел его в окно конторки. Затормозил он не у мойки, а поодаль, у забора, и минуты три сидел в машине с работающим мотором. Потом всё же заглушил. Вышел и пошёл через двор – так идут в регистратуру поликлиники, когда надо вслух, при всей очереди, назвать, что у тебя болит.

– Вы хозяин будете? – спросил он, хотя знал прекрасно. Он мыл здесь машину каждую вторую субботу последние пол года.

– Я. Здравствуйте.

– Здравствуйте… Фёдор я, если что. – Он потоптался. – Вы уж извините, что отвлекаю. Дело у меня. А может, и не дело, ерунда.

Вблизи интерфейс дорисовал остальное. Ровная болотная зелень, полынь на кончике языка. Стыд стоял в нём не первый день и успел устояться, как вода в бочке.

– Я же снимал тогда, в воскресенье, – сказал он в сторону ворот. – Ну, когда орали тут у вас. Все снимали, и я снимал. А потом ролик поглядел, который сорок секунд. И чего-то у меня глаз заскрёб. Открыл свою запись, сверить. Раз прогнал, другой. Ракурс не мой.

– В смысле?

– Вот и я сперва подумал, что мерещится. – Он поднял глаза. – Я ж помню, где стоял. У ворот, у левого столба, чтоб мойке не мешать. У меня в кадре столб этот справа торчит, полкадра съедает. Слева угол мойки и ведро синее на бордюре, ваше ведро. А в ролике гляжу – столба нет. И ведра нет. Зато баннер влез, который «шиномонтаж», а он у меня за спиной висел, ему в мой кадр попасть неоткуда. Я раз десять гонял, кадр к кадру. Всё то же самое, а чуть-чуть не то. Будто на полшага вбок сдвинули.

– И что выходит?

– А выходит, что за мной ещё один стоял и тоже снимал. – Он оглянулся на ворота. – Сзади и чуть левее, к забору. Я не оборачивался, там же орали. И я не следователь, я весовщик на элеваторе, мне утверждать не по чину. А глаз зацепился, и развидеть уже не смог. Все эти дни пробовал.

Я держал лицо. Тогда я опознал точку съёмки с первого просмотра. Угол тот же, у ворот, без вариантов. Вариант, выходит, был. Двор в тот вечер снимали двое, если не больше, а руку с телефоном я поймал взглядом тогда одну.

– Вы только не подумайте, что я это… – Он поискал слово и нашёл, судя по лицу, самое горькое. – Как доносчик. Не моё дело, кто там кого снимал, а я лезу к занятому человеку со своими столбами. Но не привезти не смог. Вот.

Полынь на языке стала гуще. Он вытащил флешку и протянул на раскрытой ладони – так подают документы в окошко, когда не уверены, что с ними всё в порядке.

– Тут всё, целиком, как он орать начал. Может, сгодится. А нет – сотрёте, делов-то.

Я взял. Флешка как флешка, синяя, брелок-подкова затёрт до белизны.

– Спасибо, Фёдор. И что не поленились пересмотреть – отдельное. Такое мало кто делает.

Болотная зелень поредела, сквозь неё проступило салатовое. Полынь ушла. Он покивал, поискал в моём лице подвох, не нашёл и пошёл к машине. У дверцы обернулся:

– Мойка у вас сегодня работает?

– Для вас работает. Скажите Мишке, я распорядился.

Пока «Логан» заезжал на пост, через двор ко мне уже нёсся Мишка. Тряпку он на бегу сунул в задний карман и промахнулся, так она и осталась лежать посреди двора.

– Шеф, он говорит, у него всё снято! Так выложить же – и всё, конец им! И моё же видео тоже есть, я титры сделаю!

– Титры он сделает. – Я убрал флешку в карман. – Никуда не выкладываем.

– Да почему опять-то⁈

– Потому что ролик уже сдох, и без нашей помощи. А флешка полежит на случай, если кто-нибудь однажды решит, что он живой.

Мишка выдохнул со страданием и ушёл к мойке, а я остался в конторке, один на один с монитором. Монитор у меня старый, экран разбит на четыре квадратика: ворота, двор, боксы, мойка. Флешка тянула карман.

Смешная выходила арифметика. Доказательств у меня и без этой флешки было море, вот оно, в четырёх квадратиках. Камеры пишут двор круглосуточно, у ворот со звуком, и записи я гоняю раз в неделю, как кассир пересчитывает кассу. Тот вечер лежал в архиве с четырёх точек, с каждым словом Дроздова. Я мог выложить всё ещё сразу же, и цифры времени сами стояли бы в углу кадра. Формально я был бы прав на все сто.

Именно поэтому и не выложил. Оправдание – это разговор на условиях противника. Отвечаешь на его вопрос, значит, соглашаешься, что вопрос законный. Выложил бы я свои четыре ракурса и встал бы перед городом отвечать. А звук почему только у ворот? А сами ничего не подрезали? Каждый ответ родит два новых вопроса, и кончается эта прогрессия не правдой, а усталостью зрителей.

А Оля с роликом даже не спорила. Она поставила рядом другую историю, свою, про Никиту, и хору стало нечего жевать. Ответа не случилось. Случился торт с надписью «Спасибо». Против торта у хора приёмов нет. В прошлой жизни у меня на такие задачи работал отдельный этаж, с почасовой оплатой, как у нейрохирургов, и никто бы там до торта не додумался. И я не додумался, а ведь ходы считать умею, кормился этим полжизни. Лучший ход в партии сделала вдова Лёхи. Мне досталась одна работа, зато по силам. Не мешать.

Через час у флешки появились две копии. Одна ушла в облако, под пароль. Вторая, на новом носителе, легла в конверт с надписью «Г. А. Ройтману, лично», туда же, где уже лежали записи с угрозами Дроздова. Войны такого калибра кончаются подшивкой в чужую папку.

* * *

Русик позвонил в обед, и по первому же «Ген Дмитрич» я понял, что новости хорошие – плохие он начинает со «слушай».

– Ген Дмитрич, помнишь, я говорил – не потяну?

– Помню. Ты так извинялся, что я чуть сам тебе скидку не сделал.

– Ну вот. Я и не потяну. – Он выдержал торжественную паузу. – А кум мой потянет.

– Кум.

– А ты не смейся, у нас без кума даже светофор не работает. У кума в Туле склад – не мои двести квадратов, а полторы тыщи. Он под дилеров работал, и у него в марте два контракта отвалились, площади стоят, деньги морозятся, жена пилит, настроение сам понимаешь. Я ему твой список скинул, он вчера весь вечер сидел считал. Короче так: рычаги, шаровые, ступичные, опоры, сайлентблоки – всё, что у тебя горит, у него на полке, либо под заказ за три дня. По деньгам выйдет процентов на семь дороже твоего старого прайса, но без предоплаты и с отсрочкой десять дней. Процентов шестьдесят твоего списка он закрывает. Остальное извини, экзотику по всей области днём с огнём.

Я посмотрел на утреннюю арифметику. Неделя. Дней десять. Как повезёт.

– Русик. Я тебе зимой что-нибудь дарил?

– Календарь ваш фирменный. С глазом.

– Мало. С меня поляна.

– С тебя заявка до вечера, – сказал он и заорал куда-то в глубину склада, не отнимая трубки: – Да вижу я, вижу! Поставь где стояло!

Я положил телефон и признал вслух, один на один с конторкой. Эту дверь я похоронил ещё в пятницу, после его «не потяну». Даже не постучал второй раз – сразу сел считать домодедовского со стопроцентной предоплатой. Торопливый из меня вышел могильщик. Шестьдесят процентов дыры закрыл не мой расчёт, а чужой кум с замороженными площадями.

После трёх в конторку заглянула Галина Петровна с папкой. Бумаги, которые я ждал с прошлой недели, пришли.

Галина Петровна – Лерин главбух, та самая в вязаной кофте, которой я посоветовал не молчать перед начальницей, пока смелость тёплая. Не смолчала. Лера пошла навстречу с графиком, и у Галины Петровны появилось свободное время. Бухгалтерию и налоговую по ИП Петров Г. Д. я отдал ей на аутсорс. Раньше отчётность вела удалёнщица откуда-то из-под Рязани, один голос в телефоне. А тут человек, которого знаешь в лицо. Согласилась она сразу.

– Копейка рубль бережёт, Геннадий Дмитриевич.

Папку она раскрыла, не садясь.

– Зовите, – сказал я.

Палыч явился через десять минут – в пиджаке. В пиджаке я видел его второй раз в жизни, первый был на открытии мойки. Он положил на стол пакет, а из пакета достал трудовую книжку.

Обложка была старше меня, светло-серая, с гербом. Углы замусолены до мягкости ткани. Открыл он её не с первого раза – пальцы не слушались, и он делал вид, что просто листает аккуратно. Записи шли с семьдесят четвёртого года. «Принят учеником слесаря механосборочного цеха». Дальше шли сорок лет одного завода – разряды, цех, инженер, ведущий инженер. Последняя запись – «уволен в связи с выходом на пенсию», и после неё пустота длиной в одиннадцать лет.

Галина Петровна вписала новую строку круглым бухгалтерским почерком, не торопясь, с нажимом. «Принят на должность начальника технического контроля».

– Читается-то как, – сказал Палыч, заглядывая в книжку сбоку, как в колодец. – Начальник. Мать бы моя поглядела.

– Ты распишись сперва, начальник, – сказала Галина Петровна, подсовывая ему бумаги. – Вот тут и вот тут.

Он расписался. Ручку потом держал двумя руками – так держат документы на квартиру, когда очередь к нотариусу уже подошла, а верится ещё не до конца. Потом мы пожали друг другу руки. Ладонь у него была сухая и твёрдая, как черенок лопаты. Толян, проходивший мимо конторки, увидел пиджак, всё понял и молча пожал Палычу руку двумя своими.

– Оклад скромный, Палыч, – сказал я. – Зато власть безграничная.

– Власть я и так брал. – Он спрятал трудовую в пакет, пакет – за пазуху. – А смена у меня с какого часа?

– Ты пенсионер. С какого хочешь.

– Значит, с семи, – сказал он и пошёл к воротам, где монтажники выставляли раму, не подозревая, что зазоры у них теперь будет принимать начальник технического контроля. По должности.

* * *

Вечером я вывел «Киа» на линию. Неделя стояла пустая, а пустые недели я с некоторых пор понимаю как намёк. Способность выдана под работу, простой в договор не входит. Первый заказ высветился от школы на Чернышевского, и я поехал с облегчением, которого сам от себя не ждал.

Она вышла из школьных дверей через четыре минуты – я успел рассмотреть крыльцо и клумбу с бархатцами. Вахтёрша за стеклом пила чай. Женщина лет пятидесяти, юбка, кофта не по июню. Сумка оттягивала плечо – из неё углом торчала стопка тетрадей, перехваченная бельевой резинкой. Села назад, справа. Поздоровалась куда-то между сиденьями.

Адрес был через весь город. Я тронулся, глянул в зеркало – и чуть не пропустил свой поворот.

В замкнутом салоне её было слышно, как радио на полную громкость. Серый туман в мазутных разводах, вкус мокрого асфальта – будто на заднее сиденье погрузили не человека, а мешки с песком. И поверх серого – лимонные искры с привкусом жжёной резины. Тревога, мелкая и непрерывная, как зуммер.

Причину я принялся достраивать сам – любимое моё занятие, с известным процентом брака. Болезнь, решил я. Возраст такой, конец учебного года, была у врача, ждёт результатов. Потом поправился – деньги. Кофта старенькая, сумка не моложе. Отпускные, поди, задержали. Аналитик внутри меня разложил чужую беду по полочкам за два светофора и остался собой доволен.

Телефон у неё зажужжал на Советской и дальше уже не замолкал. Она держала его низко, в обеих руках. Набирала подолгу – и стирала. Снова набирала – и снова стирала. Так стирают сообщение бывшему – набрала, подержала палец над экраном, стёрла. Про болезнь и про деньги можно было забыть.

На перекрёстке у рынка нас поймал длинный красный. Она подняла голову, встретилась со мной глазами в зеркале – и, видимо, что-то в моём лице было такое, отчего молчать ей стало дороже, чем говорить.

– Скажите, – голос у неё был поставленный, учительский, но севший, – вы же с людьми работаете. Вам когда-нибудь писали пятьдесят человек разом? Про вас – но не вам?

– Писали. Как раз на этой неделе.

– И что вы сделали?

– Ничего. Ни одного слова.

– Так не бывает. – Она качнула головой. – Промолчали – значит, согласились. Нас так учили.

– Вас неправильно учили. – Красный кончился, я тронулся. – Расскажите, что случилось. Ехать пятнадцать минут, быстрее всё равно не получится.

Она помолчала квартал. Тетради придерживала на коленях, как кота.

– Я математику веду. Почти тридцать лет. В пятницу в седьмом «Б» была контрольная, и я поймала мальчика со шпаргалкой. Даже не наказала. Я сказала – спокойно, я никогда не кричу, – что списанная работа никому не нужна. Ни мне – мне важно, что у него в голове, а не что в тетради. Ни ему – он же себя первого обманул. Я говорила минуты три, весь класс слушал. А у него на парте лежал телефон, и всё писалось. В воскресенье в родительском чате появились восемь секунд. Ровно восемь. «Вы никому не нужны». Моим голосом. Без шпаргалки, без контрольной. Учительница говорит детям, что они никому не нужны.

– А дальше по расписанию, – сказал я.

– По расписанию. – Она усмехнулась одним углом рта. – Чат на сто двенадцать человек. Родительский комитет требует объяснений. Завуч просит объяснительную. Директор молчит, и это хуже всего. Я вчера до трёх ночи писала ответ. Четыре страницы. Про контекст, про то, какая я на самом деле. Сегодня села перечитывать – и стёрла. Начала пятую версию. Вы вот скажете – слабость.

– Скажу – повезло.

– Что?

– Повезло, что стёрли. – Я перестроился в правый ряд и сбавил. – Ваш чат – это хор. Сто двенадцать человек, из которых запись слушали все, а думали над ней трое. Остальные подпевают. Быть правым хором приятно и бесплатно. А кормится хор ответом. Каждое ваше оправдание – это ему еда: четыре страницы можно читать вслух, цитировать, выдёргивать по кусочку, пересылать бабушкам. Вы ему недельный запас корма написать хотели.

– И что же – молчать и терпеть?

– Нет. Ответить один раз. Одним предложением, самым скучным, какое сумеете составить. Вы математик – составьте, как условие задачи. Запись урока существует целиком, на том же телефоне, с которого взяли восемь секунд. Прошу выложить её полностью. Точка. И всё. Больше ни слова – ни в чат, ни лично.

Она молчала. По стеклу прошли дворники – начинало накрапывать.

– Он же не выложит. Тот, кто резал.

– Конечно, не выложит. В этом и ответ. Хор у вас грамотный, до сорока минут считать умеет. Через день кто-нибудь один спросит: а почему полную не выкладываем? И дальше они сами. Объяснять, почему восьми секундам верить можно, а сорока минутам нельзя, будет тот, кто резал. Оправдываться начнёт он. А оправдываются виноватые.

Она сидела очень прямо и смотрела на меня в зеркало уже без учительского прищура – так смотрят на ученика, который выдал верный ответ подозрительно быстро, и надо решить, сам дошёл или списал. Я ведь получается, что списал.

– Восемь секунд из сорока минут, – сказала она. Пальцы разжались, телефон лёг экраном вниз на тетради. – У нас это называется погрешность.

– Вот. Уже похоже на условие.

До её дома доехали в тишине, но тишина была другой породы. Серое в салоне никуда не делось, такое за пятнадцать минут не уходит, однако мазутные разводы стянулись к краям, а поверх встала тонкая полоса лазури с прохладной чистой водой на языке. На палец, не выше. Из чего было, из того и встала.

У подъезда она расплатилась, взялась за ручку и обернулась:

– А вы откуда это всё знаете? Вы же водитель.

– Водитель, – согласился я. – Меня в воскресенье порезали до сорока секунд. Считайте, коллеги.

Она улыбнулась. За всю поездку это случилось у неё впервые, и вышло коротко. К подъезду пошла прямее, чем шла от школы.

Я посидел ещё минуту. Приложение я отключил, окно приоткрыл и поехал домой по дождю, не выбираясь из правого ряда. Хотелось лечь и полчаса ничего не видеть.

* * *

Ройтман позвонил в десятом часу, когда Лера уже ушла наверх сушить голову, а я раскладывал на столе хвост списка – то, что кум не закрыл и что придётся брать у домодедовского.

– Геннадий, две минуты, по существу. Елена Викторовна склоняется к мировому соглашению. Зная её, скажу: «склоняется» означает «решила и даёт себе неделю привыкнуть».

– Понятно.

– Не всё. – Он пошуршал бумагой. – Прежде чем я дам Мещерякову ответ, она хочет встретиться. Не со мной – со мной она и так видится несколько раз в неделю. С вами.

Я поставил тарелку в сушилку.

– Зачем?

– Не знаю. Заметьте, мне неприятно это произносить, «не знаю» – не мой жанр. Я спросил. Она ответила: «Перед тем как подписывать, я хочу поговорить с человеком, которому я всем этим обязана». Конец цитаты. Толкований у меня нет, гадание в мои услуги не входит.

– А совет входит?

– Совет входит. Съездите. – Ответ у него был готов раньше вопроса. – Человек перед большой подписью хочет проверить не бумагу. Бумагу проверяю я, за это мне платят. Человек хочет посмотреть, кому он должен. Это законное желание, и отказывать в нём нельзя. Четверг или пятница, место она назовёт сама. Я передам.

Он отключился, а я постоял с полотенцем в руках.

Второй звонок пришёл в двенадцатом часу, и я не сразу поверил экрану. Анна Игоревна звонила редко, в основном писала – поздно и сжато, «материал про Д.» вместо фамилий. Звонок означал, что письмом уже не обойтись.

– Геннадий Дмитриевич, не разбудила? Хорошо. Разговор короткий, слушайте и не перебивайте. – Она не поздоровалась и не спросила, как у меня дела. За полгода нашего знакомства такого не было ни разу, и я сел. – Сегодня днём в редакцию приходили двое. Приличные, в костюмах, представились консультантами по региональным медиа. Час пили чай с главредом, расспрашивали про планы на осень да про рекламу.

– И?

– И на выходе один задержался у моего стола. Улыбнулся, спросил: «А ваш материал по Олегу Константиновичу уже готов или ещё собираете?» И пошёл дальше, ответа дожидаться не стал.

Наверху гудел фен. Я встал и отошёл к окну, откуда виден шлагбаум.

– Это факт, – сказала она. – Теперь вывод. Он спросил про готовность. Спрашивать так можно, только если тебе уже сказали, что материал написан и лежит. А про это, кроме меня, знали двое. Мой редактор и вы. Я его никому не показывала.

– Анна Игоревна…

– Не перебивайте, я почти закончила. Вопрос у меня один, и от ответа зависит, как я дальше живу. Вы кому-нибудь говорили?

Я перебрал в уме всю неделю и только потом открыл рот.

– Говорил. Один раз, одному человеку – своему адвокату. Ему я верю как себе.

– Как себе. По телефону говорили?

– По телефону.

В трубке стало тихо. Дождь снаружи усилился, по отливу засеяло мелко и часто.

– Ясно, – сказала она. – Материал я сегодня перевезла. Куда – не скажу даже вам, не обижайтесь. Десять дней остаются в силе. Но считать теперь будем внимательнее. Оба.

Отбой. Я опустил руку с телефоном и не стал включать свет.

Фен наверху стих, остался один холодильник со своими щелчками. Я сижу в темноте и загибаю пальцы. Редактор, которого я в глаза не видел. Ройтман, который не сдаёт своих даже под удавкой. Я сам. Три пальца. Четвёртым на стол ложится телефон – обычная чёрная коробочка экраном вниз, и я смотрю на неё, как смотрят на своего, про которого впервые подумали: а свой ли.