Текст книги "Таксист из Forbes 8 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19

Тарелку Лера сунула в рюкзак уже на крыльце, в последнюю секунду, и рюкзак понесла сама, хотя я пытался забрать дважды. Вышли мы в четвёртом часу.

За шлагбаумом Барон повернул направо раньше нас. Почти неделю в доме живёт, а последние сто метров до воды тянул поводок ровно, всем корпусом, как буксир тянет баржу, и мне оставалось идти следом и делать вид, что маршрут выбираю я.

– Ты смотри, – сказала Лера. – Я сюда полтора года хожу и до сих пор путаю поворот у синего забора. А он со второго раза выучил.

– У него нос лучше.

– У него мотивация лучше.

Друг с другом они всё ещё держались аккуратно. После истории с выкрасами Лера говорила ему «хороший мальчик» ровным голосом, каким подписывают акт приёмки, а он в ответ давал два взмаха хвостом, ни одним больше. Корм из её рук брал. Чесать себя давал. А палку носил мне.

Берег у пруда длинный, со старыми ивами, и по субботам сюда стягивается весь окрестный собачий мир. Гуляли семьи с колясками, бежали двое в наушниках, за поворотом кто-то жёг мангал, и у дальних мостков сидели с удочками двое, которые, судя по пустому садку, сидели там давно и счастливо.

Барона я отпустил у воды. Он сошёл к ней осторожно, попробовал лапой, как пробуют горячий чай. Постоял. Вошёл чуть дальше. По грудь. А потом оттолкнулся и поплыл – и по тому, как он поплыл, стало ясно, что этому его никто не учил и учить не надо было. Голова над водой, ход ровный, как у баркаса. Он сделал круг, вылез, отряхнулся от носа до хвоста и посмотрел на нас. Перевода не требовалось. Вы знали. Вы всё это время знали – и молчали.

– Ты смотри, как пошёл, – сказали сбоку. – Первый раз, что ли?

У мостков стоял дед в брезентовой куртке, при рыжей спаниельке, которая уже лезла в воду следом. Лицо его я где-то видел и вспоминал секунды три.

– По-настоящему – первый. Он городской, у прежних хозяев всё больше двор был да диван.

– Оно и видно, что стажа нет. Его же не учили – это порода гребёт. Лабрадор без воды как охотник без ружья: жить можно, а смысла мало. Их для этого и выводили, он тебе из полыньи утку достанет и ещё спасибо скажет. Ты его теперь отсюда не утащишь, к осени он сам сюда ходить будет и поводок в зубах приносить.

– Дуся, – сказал дед в сторону воды без всякого вопросительного знака. – А ты куда. Ты плаваешь как утюг.

* * *

Мы простояли у мостков около часа. Лера кидала палку, Барон носил её из воды с серьёзностью водолаза, сдающего норматив, и клал у моих ног. Один раз уплыл за палкой, а вернулся с чужой, вдвое толще, и Сан Саныч сказал, что это уже не порода, а хозяйственная жилка. Дуся плавала рядом, кругами поменьше, и на каждую принесённую Бароном палку смотрела с осуждением работницы, при которой новенький ломает норму выработки. Бросала Лера дальше меня.

– Рука поставлена, – оценил Сан Саныч. – Волейбол?

– Гандбол. Три года в школе, до первого разбитого носа. Нос, кстати, был не мой.

Разговор шёл ни о чём, как он и должен идти у воды. Пруд в этом году чистили, и Сан Саныч относился к этому со сдержанным одобрением. Рыба вернулась, но с рыбой вернулись и рыбаки, а рыбаков он одобрял выборочно. Барон с Дусей тем временем поделили акваторию – он брал дальние палки, она подбирала у берега всё, что он ронял, и выходила с этой добычей на сушу гордая, будто дальние палки её не интересовали в принципе. Пахло тиной и нагретым деревом мостков. Никуда не хотелось.

Ушли они в шестом часу – у Дуси ужин по расписанию, а расписание в их доме вела, похоже, сама Дуся. Мы остались у воды втроём.

И тут с пруда снялись утки.

Они сидели за осокой, и мы их не видели. А Барон, выходит, вёл их давно. Кряква пошла над самой водой, тяжело разгоняясь, за ней вторая, и в Бароне щёлкнуло что-то заводское, глубже всех команд и всех сухариков. Он не сорвался с лаем. Он ушёл. Молча, намётом, вдоль берега, за поворот, в камыши – так уходят по делу, которое старше и главнее любого хозяина.

– Барон!

Свистнул. Тишина.

Про уток я не подумал. Вообще. Полдня простоял рядом с человеком, который слово в слово объяснил мне, для чего эту породу выводили. Покивал. И не подумал.

А потом включился сквер.

Десять метров кончились, и всё, что Барон держал выключенным, ударило разом, без разгона. Суббота, вечер, полный берег людей – и весь берег хлынул в меня одновременно. Золотое с карамелью от семьи у мангала. Ржавое от бегуна, у которого не шёл темп. Чья-то лимонная тревога пополам с чьим-то мёдом, а поверх всего серая усталость мокрым асфальтом по нёбу – эта вообще без адреса, отовсюду понемногу. Обруч сел на виски с первой секунды. Я отвык. За эти дни тишины я отвык от собственной способности, как отвыкают от шума цеха за отпуск.

И ноль пользы. Собак интерфейс не видит. Людей на берегу я читал пачками, всех подряд, не глядя, а конкретного пса в камышах – нет. Хоть весь сквер просвети.

Я пошёл вдоль берега, заглядывая в прогалы между камышом.

– Барон! Ко мне! Быстро!

Голос у меня был командирский, со звоном. Так не зовут. Так разыскивают дезертира, и собака слышит это лучше, чем слова. Звать своих я, выходит, не умел.

Лера шла чуть позади, и я прочитал её раньше, чем сообразил, что читаю. Рядом с ней последнее время был Барон, а сейчас его не было, и она впервые за долгое время стояла передо мной вся, в полный фон. Янтарь. Ровный и глубокий, без единой искры, и на языке у меня лежал тёплый мёд. Она была счастлива. Не радовалась чему-то отдельному, а была счастлива вся – так, как бывает погода, а не событие. А под янтарём лежало ещё что-то. Не тревога, тревогу я знаю – она лимонная, с привкусом жжёной резины. Не страх и не жалость. У этого слоя не было ни цвета, ни вкуса. И слова для него у меня не нашлось. Я смотрел на женщину, с которой живу, и не мог назвать то, что в ней лежит под самым счастьем.

Отметил. Не понял.

– Подожди. Стой. – Лера взяла меня за рукав. – Ты бегаешь, а надо думать. Он не убегал, он за утками ушёл. Утки сели за камыши, там затон – он сейчас стоит в воде и ждёт, что они сами подплывут. Собака, которая гонится, лает. Ты лай слышишь? Вот и я нет.

И пошла вдоль берега к затону – как идёт по цеху технолог, у которого встала линия, – не быстрее обычного, а внимательнее. У кромки камышей остановилась и позвала тем голосом, каким объявляют обед:

– Барон. Домой пошли. Ужинать.

Секунда. Вторая. В камышах затрещало, плюхнуло, метёлки пошли волной, и Барон вывалился на берег – мокрый до ушей, в ряске от носа до хвоста. Морда у него была мордой первооткрывателя. Уток он нам не принёс. Отряхнулся – на Леру, разумеется, с головы до ног – и пошёл рядом с ней. С ней, не со мной. Подобрал по дороге свою палку и нёс теперь ей.

Вежливый период кончился там же, в затоне. Это я видел уже безо всякого интерфейса.

– Даже не отругаешь?

– За что? Он нашёлся ровно там, где должен был найтись. – Она чесала мокрого пса за ухом, не думая про рукав. – Это мы с тобой десять минут соображали то, что он знал с рождения.

Тарелку Лера достала из рюкзака уже на поляне за ивами – жёлтую, литую, из того зоомагазинного набора, где были канат и жилистые кости. Девочка-продавец, по словам Леры, выдала её со словами «лабрадор без тарелки – деньги на ветер».

Первый бросок я сделал Лере. Барон сидел между нами и водил головой, как зритель на теннисе. Второй бросок он проводил взглядом до самых Лериных рук и что-то для себя решил. А на третьем прыгнул – с места, всем корпусом, выше, чем я готов был поверить, – и снял тарелку из воздуха мягко, одними губами, как снимают с полки чужой хрусталь.

И началось.

Мы бросали – он перехватывал. Мы поднимали выше – он прыгал выше. Мы разошлись дальше, и он стал играть на опережение. Срывался не на бросок, а на замах, и к точке встречи приходил первым. Из десяти тарелок до адресата доходили три, и по морде было видно, что эти три он нам дарил. Чтобы мы совсем не бросили это дело.

Один мой бросок ушёл свечкой и лёг на воду метрах в семи от берега. Я уже пошёл искать палку подлиннее, но Барон снялся с места, вошёл в воду с разбегу, подняв фонтан брызг, и поплыл. Тарелку он взял с воды аккуратно, за самый край, развернулся и погрёб обратно, держа её над водой, как официант держит поднос над головами. Вынес, положил к ногам Леры и отряхнулся на нас обоих, не выбирая.

– Вот теперь я видела всё, – сказала Лера.

Оказалось, не всё.

А потом он завладел тарелкой окончательно, и игра поменялась.

Он не убегал с ней, это было бы просто. Он подходил и клал её в полуметре. Ждал. Стоило потянуться – тарелка снималась с травы за полсекунды до пальцев, и Барон отходил на три шага с видом кассира, который закрыл окошко ровно перед твоим носом. Клал снова. Ждал снова.

Один раз он вложил тарелку Лере прямо в руки, дождался её «спасибо» – и аккуратно, за краешек, взял обратно. Не вырвал, а именно взял, как забирают у ребёнка ножницы. Мягко и с сознанием правоты.

Потом лёг на неё всей грудью и стал смотреть в небо, по которому никто не летел. Тарелки под ним не было видно совсем. Караулил он её, как вахтёр караулит проходную, – не по злобе, а по должности.

Лера села в траву от смеха. Барон немедленно подошёл и положил тарелку ей на колени. И забрал.

– Он же издевается, – сказала она, вытирая глаза. – Ген, смотри, он же нарочно отдаёт. Он понял, что нам она нужнее, чем ему, и теперь у него не игрушка, а переговорная позиция.

– Меняю на палку, – предложил я и показал палку. Хорошую, толстую, с мостков.

Барон посмотрел на палку. Потом на тарелку. Взял палку. И тарелку. Ушёл под иву со всем имуществом, лёг и положил на него подбородок. Сверху.

Выкупили мы тарелку только на выходе из сквера, за сухарик, по-честному, из рук в зубы. Солнце к тому времени легло на верхушки ив, от воды потянуло вечерней свежестью, и домой мы шли не спеша – мокрая собака впереди, мы следом, за руку. Устал Барон в этот день первый раз по-настоящему. Шёл без обычной разведки по кустам, ровно у Лериной ноги, и хвост работал вполсилы. У шлагбаума Тимур вынес Барону печенье и спросил, как купание. Ответ он прочитал по морде собаки сам.

* * *

Магазин у нас на полдороге между шлагбаумом и домом, маленький, зато со всем необходимым. Барона поставили ждать у входа, и он сел у велосипедной стойки с таким достоинством, что две женщины на выходе приняли его за служебного. Взяли по мелочи в холодильник – молоко, яйца, масло и сметану. У ящика с яблоками Лера притормозила.

– Шарлотку хочу. Держи пакет.

– Тогда антоновку. Она кислая, для шарлотки самое…

– Не учи. – Она уже набирала антоновку.

Дома Барон дошёл до лежанки по прямой и выключился, как выключается инструмент из розетки, – весь и сразу. Лапы у него во сне ещё немного шли по какой-то своей воде.

Лера включила духовку и загремела мисками. Меня поставили на яблоки, и резал я их под присмотром. Первый заход ушёл в брак – дольки для шарлотки полагались тоньше.

– Шарлотка – единственное, что я пеку без рецепта, – сказала Лера, взбивая яйца с сахаром венчиком, хотя миксер стоял тут же, на столешнице. – У нас в общежитии была одна духовка на этаж, на сорок человек, и очередь к ней писали на двери, на тетрадном листе. Я в эту очередь вставала, потому что дешевле десерта не существует: яйца, мука, сахар и яблоки, которые всё равно кто-нибудь привёз из дома. С тех пор руки помнят. Больше ничему духовка меня научить не успела, я на третьем курсе уже торговала.

– А миксер чем провинился?

– Ничем. – Она посмотрела на венчик у себя в руке и усмехнулась. – В общежитии миксера не было. Говорю же – руки помнят.

Дальше кухня жила по её правилам. Мне доверили смазать форму, корицу Лера отмеряла сама, на глаз, и глаз этот с общежития, судя по точности движений, не сбился ни на грамм. Когда форма ушла в духовку, по дому поплыл запах, от которого Барон открыл один глаз, оценил расстояние до кухни и решил пока не вставать. Запас времени у него был – таймер стоял на сорока минутах.

Голова к вечеру взяла своё. Обруч, севший на виски ещё у пруда, к сумеркам затянулся, и я выпил таблетку, не дожидаясь, пока он доберётся до затылка. Тариф был знакомый, божеский.

Пока форма стояла в духовке, я открыл ноутбук. Материал висел на главной «Ока-инфо» с девяти утра. Я знал про него, но открыл только сейчас.

Он был большой и спокойный, без единого восклицательного знака. Шесть эпизодов, каждый с датами и с документами. Поджоги, отжатые бизнесы, угрозы и свидетели, которые за эти годы передумали быть свидетелями. Три года работы читались за сорок минут, и нового для себя я не нашёл там ни абзаца. Всё это уже лежало у меня в голове, разложенное по полкам. Разница была в другом. Теперь оно лежало не в голове и не в папке у журналистки, а на главной странице, под фамилией, с фотографией, на которой Дроздов перерезал какую-то ленточку.

А вот комментарии я читал с настоящим интересом. Модератор до них к вечеру так и не добрался, а пиарщики Дроздова были, надо думать, на шашлыках всем отделом.

«а чему удивляться то? пол города знает чьи люди гаражи на трудовой жгли. просто раньше писать боялись а теперь можно значит»

«слуга народа))) мне даже не про депутата интересно а про тех кто его столько лет прикрывал»

Дальше на два экрана шло то же самое, разными словами и с разной орфографией.

– Что там у тебя? – Лера подошла, вытирая руки полотенцем. – Ты пять минут улыбаешься в монитор. Я почти ревную.

Я повернул к ней ноутбук. Она пробежала глазами заголовок, съехала на комментарии и тоже улыбнулась.

– Как он выкрутится – даже интересно.

Таймер щёлкнул, и она ушла к плите. А я долистал ещё немного и остановился на комментарии без скобочек и смайликов:

«курочкина лёху знал лично, на рыбалку вместе ездили. хороший был мужик, земля пухом. а этот пусть теперь походит и пооглядывается»

Я перечитал его два раза. Улыбка сошла сама. Я закрыл ноутбук и пошёл наливать чай.

Шарлотка вышла высокая, с корочкой по краю, и антоновка держала в ней кислинку ровно там, где сахару делать нечего. Съели мы больше половины сразу, горячей, обжигаясь и передавая друг другу нож. Барон пришёл на запах, получил отказ по всем инстанциям и лёг под столом страдать. Страдал он громко, со вздохами, и на втором вздохе Лера не выдержала и выдала ему сушку.

Кино выбирала Лера – романтическую комедию, из тех, где все недоразумения на свете снимаются одним честным разговором, но тогда не будет фильма. Мы устроились на ковре, спинами к дивану, под одним пледом. Лера вполголоса комментировала сюжетные дыры, я обнимал её и дырам не мешал.

– Нет, ну ты видел? – Она ткнула в экран. – Он три месяца не может сказать ей, что у него есть дочь. Три месяца! Позвони, скажи, пять секунд позора – и живите счастливо. Сценаристы вообще знакомы с живыми людьми?

– У живых людей так же. Только дольше.

Она повернула голову, посмотрела на меня, хотела что-то сказать и не сказала. На экране тем временем всё шло к разоблачению.

Барон потоптался, выбирая, и лёг со стороны Леры, положив морду ей на колено. Она опустила свободную руку ему на загривок и так и держала.

Свадьбу в финале Лера проспала. Я досмотрел за двоих и выключил телевизор, когда пошли титры.

* * *

Понедельник в сервисе начался с семи. Пришла тульская машина с ходовой, Палыч принимал её по описи и нашёл в описи две ошибки, обе в нашу пользу, к его отдельному удовольствию. Толян сдал сводку по «Газели» – стапель до обеда, дальше красим – и забрал Барона в обход территории. Обычное утро, каких у нас сотни.

Необычным в нём был я.

Заседание стояло в карточке дела на одиннадцать тридцать, зал двести четырнадцать. Я открыл эту карточку в восемь. Потом в без двадцати девять. Потом ещё раз, хотя меняться там было нечему. Суды не переносят заседаний, чтобы порадовать таксиста из Серпухова.

Ехать было нельзя. Если Каспарян следит за делом – а он следит, для того оно и затевалось, – в коридоре будет кто-то из его людей. Иван знает моё лицо. Таксист Петров, случайно оказавшийся у зала, где Викторова признают умершим, – такие случайности Иван собирает в таблицу, и таблица у него сходится.

Не ехать было нельзя тоже. Сегодня чужие люди в казённой комнате решали, жив я или мёртв. По бумагам, при открытых дверях, минут за пятнадцать. Можно было узнать результат вечером из той же карточки, одной строкой. Строка меня не устраивала.

До машины я в то утро дошёл дважды. Первый раз вернулся от самой двери – вспомнил про накладные, которые лежали у Толяна на столе с семи утра. Второй раз сел, подержал руки на руле и пошёл искать Толяна сам.

Он нашёлся у «Газели» и посмотрел на меня поверх капота.

– Шеф. – Он не дал мне открыть рот. – Ты с утра сам не свой. Езжай, куда собрался. «Газель» моя, пёс накормлен, обед по расписанию.

– Барон остаётся. Пригляди.

– У нас с ним симбиоз. – Толян выдал псу вкусняшку из кармана спецовки, и вопрос закрылся.

Барон проводил меня до ворот и сел за ними. В зеркале он делался всё меньше, и на выезде на шоссе мир снова стал цветным – встречные и попутные, весь их утренний фон вполнакала. Сегодня так было надо. Сегодня мне были нужны все глаза, какие есть.

Глава 20

Спор с самим собой я начал на выезде из Серпухова, и к Чехову счёт был не в мою пользу.

Доводы у обеих сторон стояли давние, обкатанные. Ехать надо, потому что сегодня в зале двести четырнадцать чужие люди по бумагам решают, жив я или мёртв, и узнать это хотелось глазами, из коридора, по лицам выходящих и их аурам. Ехать нельзя, потому что в этом коридоре может стоять Иван. У Ивана ко мне и так вопросов на толстую тетрадь. Таксист Петров, случайно находившийся у здания суда в день слушания по Викторову, – это уже вопрос без тетради, это вопрос в лоб.

Аналитик внутри меня разложил это пока я выезжал из Серпухова. Картотека суда открывается с телефона. Итог заседания встанет в карточку строчкой к вечеру, самое позднее – завтра утром. Да и дело то само по себе громкое – журналисты, корреспонденты – к вечеру будет все общедоступным. Подробностей строчка не даст, лиц не покажет, эмоций Каспаряна через стенку я оттуда не почувствую. Ну так я их и из машины на парковке не почувствую, радиус у меня метров десять, а до зала двести четырнадцать метров сто и три этажа.

Всё это я знал. И все-равно ехал.

За Чеховом я сдался и свернул на заправку. Взял на кассе воду, вышел, прошёлся вдоль машины туда-сюда, как ходят у роддома. Асфальт уже грелся, над колонками дрожал воздух. Умный человек, подумал я. Два образования, годы переговоров на девять нулей, репутация человека, который просчитывает оппонента до третьего хода. Едет смотреть на закрытую дверь, за которой его хоронят. Потому что не может не ехать. Гена внутри меня хотя бы честно сказал бы: душа просит. Аналитик полчаса строил обоснование.

Не нужно мне туда. Вот и весь анализ.

Я допил воду и упёрся взглядом в собственный капот. Белая «Киа». Хорошая рабочая машина. Вопрос был в другом: почему я до сих пор на ней.

Деньги на замену есть. Сервис давал столько, что Галина Петровна на прошлой неделе, поджав губы, объявила: с оборотами по итогам года выходим за порог, готовьтесь, со следующего квартала будем возиться с НДС. Произнесла она это тоном врача, сообщающего о возрастном. Плюс крипта, которую я продолжал снимать аккуратными порциями. По совокупности я мог заехать в салон и выехать оттуда на чём угодно, хоть сегодня.

А таксовать на чём? Клиент эконома в новый «крузак» не сядет, а сядет – будет всю дорогу молчать и коситься. Мой интерфейс кормится с разговоров, и системное уведомление выразилось предельно ясно: перестанешь возить людей – останешься глухим. Должностная инструкция, пункт первый. Выходило, что «Киа» у меня служебная, выданная мирозданием, и менять её мироздание не спешит.

Ладно. Эти мысли я решил обдумать потом, в очереди из спокойных дней, если такая когда-нибудь соберётся.

Я сел за руль и включил поиск заказов. Раз уж всё равно стою посреди рабочего дня на трассе – поработаем на интерфейс. Может, пока катаюсь, и суд пройдёт, и строчка в карточке появится.

Заказ выпал буквально через две минуты. Чехов – Домодедово, подача через четверть часа. Я посмотрел на адрес и почти улыбнулся: пятнадцать километров назад, а потом по бетонке на восток, в сторону от Москвы. Заказ уводил меня от суда физически, по геометрии. Спасибо, сказал я приложению. Хоть кто-то в этой истории на моей стороне.

* * *

Двор в Чехове был из типовых: три пятиэтажки буквой «П», тополя выше крыш, на верёвке между ними чьё-то постельное. Я встал у второго подъезда, отбил в приложении «на месте» и опустил стекло.

Сигнал из подъезда дотянулся до меня раньше пассажира. Срезанный дверью и стеной, вполсилы, но читаемый: серый фон, плотный, слежавшийся, как небо в ноябре. По серому шли салатовые пятна – облегчение, ясное, свежее. А по нижнему краю всё это обводила болотная кайма, тёмная, вязкая. Во рту у меня встали разом мокрый асфальт и тина.

Я посидел, прислушиваясь. Пара была странная. Облегчение и вина ходят вместе редко, у них тяжёлая совместимость: одно другое обычно съедает. А тут они лежали слоями и не спорили, притёршиеся, годами, видно, живущие в одном человеке.

Дверь подъезда открылась. Вышел мужик – мой ровесник плюс-минус, крепкий, с выгоревшими бровями на тёмном от загара лице. Загар был нестоличный, севший глубоко, по самые морщины у глаз. На плече у него сидел баул защитного цвета, размером с меня. Плечо под этим баулом не гуляло, шёл мужик ровно, и по ровности видно было, что собран баул далеко не в первый раз и вес его давно измерен спиной. Следом из подъезда вышла женщина в домашнем, сложила руки на груди и осталась стоять на верхней ступеньке.

Я выбрался наружу и поднял крышку багажника. Внутри лежал мой собственный ящик с ключами, я подвинул его к правому борту, освобождая место.

– Я сам, командир. – Голос у него шёл низом, с песком. – Там железо, коробку тебе помну.

Баул опустился в багажник, и по кузову прошёл глухой удар – что-то стальное, уложенное между свитерами. Женщина в это время стояла шагах в двух от заднего крыла, и на несколько секунд она попала в мой радиус вся, без стенок и дверей. Поверху у неё шёл обычный будний фон, дела на день, ничего примечательного. А под этим фоном, глубоко, тянулась тонкая сапфировая нить, и на вдохе мне досталось океанской холодной глубины, от которой сводит нёбо. Светлая тоска. Женщины с таким фоном стоят на ступеньках и ждут обратно, годами, и фон у них не выцветает.

– Всё, Наташ, – сказал он, не оборачиваясь. – Иди в дом, чего на ветру стоять.

– Позвони, как сядете.

– Позвоню, как обычно. Замок на балконе я подтянул, там теперь до упора доводить надо, а то опять хлопать будет.

– Хорошо.

Он приобнял её одной рукой, второй погладил ее по волосам. Она прижалась щекой к его куртке, постояла секунду и сама отступила на ступеньку выше. Он сел вперёд ко мне, потянул дверь на себя и, ещё не устроившись как следует, вытащил телефон. Большим пальцем прогнал экран вниз, до кнопки регистрации.

Я тронулся. На выезде из двора глянул в зеркало. Женщина осталась стоять на верхней ступеньке, руки так и сложены, и смотрела нам вслед. Она стояла, когда мы проехали тополя, и стояла, когда я поворачивал на улицу. Пассажир мой в это время двигал пальцем посадочный талон.

Я отметил это себе. Пока просто отметил.

* * *

Салон сделал своё дело быстро. В замкнутой коробке его фон набрал плотность за первый километр: серое разлилось по всему объёму, ровное, без просветов, и мокрый асфальт лёг мне на нёбо всерьёз. Салатовые пятна плавали поверху. Болотная кайма никуда не делась.

– В отпуск? – спросил я, выруливая на бетонку.

– На работу. – Он смотрел в окно. – Вахта. Уренгой, а оттуда ещё вертушкой два часа, на месторождение.

– Долго добираться.

– Да уж привык. Двенадцатый год летаю.

Он отложил телефон и повернулся вполоборота – оценил торпедо, приборку, прислушался к движку на разгоне.

– Ухоженная у тебя машина. Пробег какой?

– Двести скоро.

– По звуку не скажешь. Сам обслуживаешь?

– У меня сервис свой. Небольшой. Таксую для души.

– О как. – Он посмотрел на меня уже с интересом. – А я по железу тоже. Механик, тяжёлая техника. «Уралы», вездеходы, дизеля всякие. У нас там если колонна встала в минус сорок – звонят мне, среди ночи, и это правильно, потому что больше некому.

Сказал он это без хвастовства, буднично, как сообщают должность. Но серое у него на этих словах чуть отступило, и сквозь него мигнуло тёплое, почти золотое. Мигнуло и погасло.

– Вылет во сколько? – спросил я.

– В пятнадцать десять. К вечеру дома буд… – Он запнулся на половине слова. – Ну, там. На месте.

Я промолчал. Оговорка легла на стол сама, разворачивать её было рано. Человек, который двадцать минут назад вышел из квартиры, где его обнимала жена, сказал «дома» про балок за полярным кругом. Я вёл машину и держал эту оговорку на языке вместе с тиной.

Минут через десять у него зазвонил телефон. Стандартная мелодия, на экране – «Наташа».

– Да. – Пауза. – Взял. Во внешнем кармане, сверху. – Пауза. – Ну сказал же. – Пауза, короче прежних. – Ну всё тогда. И ты.

Двадцать секунд, я засёк по навигатору. Он убрал телефон в нагрудный карман и снова отвернулся к окну. А я сидел и переваривал то, что показал интерфейс за эти двадцать секунд. Ничего он не показал. Ни лимонной ряби, ни ржавого раздражения, ни единого всплеска. Серый регламент от первого «да» до последнего «и ты». Они не ссорились. Хуже: им было не о чем. Двенадцать лет расстояния отжали из разговоров всё, кроме «взял» и «позвони, как сядете».

– Дома-то сколько пробыл? – спросил я.

– Месяц. У нас шестьдесят через тридцать.

– Пролетел, поди, месяц.

Он не ответил сразу. Пальцы его прошлись по колену, разгладили штанину.

– Длинный получился, – сказал он.

И услышал сам, что сказал. Я увидел это по тому, как он замер, и по тому, как болотная кайма внизу его фона качнулась и пошла вверх, густея.

– Длинный месяц дома, – повторил я нейтрально. – Это вы сейчас сами сказали, я за язык не тянул.

– Да ну тебя, командир. – Он усмехнулся, криво. – К слову пришлось.

– К слову приходит то, что лежит близко.

Он посмотрел на меня. Внимательно, уже без усмешки – так смотрят на человека, у которого заметили погоны под гражданкой.

– Ты из этих, что ли? Психолог подрабатывает извозом?

– Механик подрабатывает извозом. А в механике как: слышишь стук – лезь и ищи, откуда. Пока стучит тихо, ремонт стоит копейки.

Разговор пошёл на его языке, и на своём языке он отвечать умел. Помолчал, глядя на бетонку и на попутную фуру, которую мы догоняли третью минуту. Салатовые пятна у него качнулись поверху, а снизу к ним поднялось болото, и я приготовился слушать.

– Первые дня три дома – праздник, – сказал он наконец. – Наташка стол собирает, Полинка вокруг крутится. Соседи заходят, шашлыки, всё как у людей, я мангал раскочегарю и стою при нём как министр. А на четвёртый день просыпаюсь в шесть, организм по вахтовому времени звенит, и хожу по квартире в носках, чтоб никого не разбудить. И знаешь, чего я в это время делаю?

– Чего?

– Ничего. Вот в этом вся и штука, командир. У них там всё работает. Кран не течёт, розетки не искрят. Наташка за двенадцать лет дом так наладила, что мне в нём приложиться некуда. Я весной смеситель на кухне поменял, сюрприз хотел сделать, старый ещё с зимы подтекал. Так она расстроилась. У неё, оказывается, мастер был заказан, с гарантией, по акции какой-то. Я ей своим сюрпризом график поломал.

Он попробовал хмыкнуть, но воздуха на это не хватило, и вышел один короткий выдох носом.

– А дочка? – спросил я. – Полина, да?

– Полина. Одиннадцать ей.

Серое на имени дочери дрогнуло и разошлось, и сквозь него опять пошло тёплое, только теперь тёплое отдавало горчинкой, как перестоявший чай.

– Она хорошая девочка, тихая. Зайдёт в комнату, где я сижу, встанет в дверях и спрашивает: «А мама где?» И к маме. Я ведь рядом сижу, понимаешь, живой, руки-ноги на месте. А спрашивать она всё равно идёт к матери. У них там своя жизнь, свои шуточки домашние, я половину не понимаю, чего они смеются. Сижу за столом, они хохочут, и я тоже смеюсь, только с опозданием на такт, как по плохой связи.

Бетонка шла пустая, и я позволил себе посмотреть на него подольше, чем позволяет вежливость. Загар до самых морщин у глаз, тёмная кайма под ногтями, которую не берёт никакое мыло. Руки у меня самого были такие же в первую мою зиму в этом теле, я их тогда по вечерам разглядывал, как чужие.

– Ипотеку когда закрыли? – спросил я.

Он развернулся ко мне всем корпусом, и ремень поймал его на середине движения.

– А ты откуда про ипотеку знаешь?

– Ниоткуда. Двенадцать лет вахты – значит, она либо висит, либо висела. Иначе на такую жизнь не подписываются.

– Висела. – Он отвернулся обратно к окну. – Позапрошлой осенью закрыли. Отметили даже, Наташка торт спекла и свечку в него воткнула, как в день рождения. Смешно вспомнить.

– И на что теперь собираете?

Вот тут он завис. Воздуха он набрал, я это слышал, а слова за воздухом не пошли, и он выпустил его обратно, беззвучно.

– Ну… машину Наташке менять надо, её ведро уже сыпется, я ей осенью пороги варил. Полинке на учёбу копим, ей шесть лет до института. Деньги лишними не бывают, командир.

– Не бывают, – согласился я. – Только вы сейчас три секунды вспоминали, зачем летаете. Когда ипотека была, вы бы за полсекунды ответили.

Он молчал километра два. Болото в его фоне поднялось уже до середины, и тина у меня во рту стояла такая, что я приоткрыл окно. Не помогло, ясно, но рефлексы старше знаний.

– Я тебе одну вещь скажу, – произнёс он тихо. – Я её сегодня утром сам про себя понял и до сих пор отойти не могу. Ты чужой человек, тебе можно, ты через час высадишь и забудешь.

– Говорите.

– Я утром баул собирал. Инструмент перекладывал, свитера эти, носки шерстяные. И поймал себя – насвистываю. Настроение хорошее. Понимаешь? Я от жены и дочери улетаю на два месяца, в тундру, в минус, – и насвистываю. Двенадцать лет назад я в Домодедове чуть не ревел, честное слово, назад на стеклянные двери оглядывался, пока на посадку шёл. А теперь наоборот. Туда лечу – живой. Обратно – как на процедуры какие-то. Отбыть месяц и снова к своим. – Он потёр лицо ладонью, с силой, сверху вниз. – К своим, ты понял, нет? Своими у меня мужики в балке сделались, с которыми я по полгода в году сплю через фанерную стенку. Что ж я за отец тогда. И муж какой.

Ну вот и всё, дальше можно было не копать. Облегчение и вина у него лежали в два слоя и годами друг к другу притирались, оттого и не спорили. Летел он туда, где ему становилось легче, и грыз себя ровно за это же.

Аналитик во мне уже разобрал конструкцию по узлам и просился озвучить. Гена придержал его за локоть: с диагноза начинать нельзя, мужик от диагноза закроется и до самого терминала будет смотреть в окно.