Текст книги "Таксист из Forbes 8 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Таксист из Forbes 8

Глава 1

Секунду я смотрел в зеркало, и из зеркала на меня не смотрел никто. Марго листала телефон.

Потом во мне включились двадцать лет чужого стажа. Руки сами щелкнули поворотник, глаза нашли просвет в потоке, и «Киа» отчалила от терминала. Организм повёз пассажирку в Сити. Меня он не спрашивал.

– Поедем через Ленинградку, – услышал я собственный голос. Голос звучал нормально. Молодец голос. – На Дмитровке ремонт, там сейчас стоит всё.

Она не ответила. Даже не кивнула. Палец с длинным ногтем цвета кофе с молоком смахивал что-то на экране, и по её лицу гуляли отсветы чужих сторис. Для неё в машине никого не было. Была функция: руль, счётчик, точка А, точка Б. Я почти год прожил в шкуре этой функции и привык, что люди в неё не вглядываются. Сегодня я впервые был этой невидимости благодарен до дрожи.

Спина у меня взмокла, между лопатками ползла холодная капля. Сердце лупило в горло, и я начал дышать по квадрату – вдох на четыре счёта, задержка, выдох, – как в том лифте, как когда-то на глубине. На глубине, ага. Неудачный пример, посоветовал я себе выбрать другой.

Интерфейс тем временем работал, его никто не выключал. Метр дистанции, замкнутый салон, резонанс – читалась она как открытый журнал. Фон у Марго стоял фиолетовый, скучающий, с ленивыми разводами, и по нёбу у меня тянуло скрежетом пенопласта по стеклу. Пренебрежение в чистом виде, даже без адресата. Не ко мне лично – я не заслуживал персонального чувства. Ко всему вот этому: к терминалу, к машине с ароматизатором «морской бриз», к городу, куда пришлось лететь самой, пусть и бизнесом, но без встречающего с табличкой. Вот это для неё было настоящим падением, и фиолетовый это честно показывал.

Я вёл машину и держал глаза на дороге, потому что смотреть в зеркало было нельзя. Не по конспирации. По другой причине: каждый взгляд туда бил меня под дых.

* * *

Первая вспышка догнала меня на выезде с эстакады.

Ужин на террасе в Монако, четыре года назад. Она смеётся, запрокинув голову, и держит бокал за самый верх ножки, двумя пальцами, как учили. Я тогда подумал: красиво смеётся. Аналитик внутри добавил: смеётся на камеру, здесь нет камер, значит, камера – ты. Я отмахнулся от аналитика. Дорого мне обошёлся тот жест.

Разметка. Фура справа. Перестроился.

Вторая вспышка. Пентхаус на Пречистенке, утро. Она ходит по кухне в моей рубашке, босиком, и напевает. Кофемашина шипит. Я сижу с планшетом, читаю сводку по никелю и краем глаза смотрю, как она достаёт из холодильника клубнику. Мне тогда казалось, что это и есть налаженная жизнь. Клубника, сводка, женщина в твоей рубашке. Дёшево меня купили, если по-честному. По цене клубники.

Знак «шестьдесят». Камера. Сбросил.

Третья. Ресторан на набережной, прощальный ужин перед Мальдивами. Белые скатерти, Артур поднимается из-за стола нам навстречу. Целует Марго руку – положено, светская мелочь. А потом они обмениваются рукопожатием, уже прощаясь, и я вижу со стороны: рука Артура держит её ладонь на два такта дольше, чем нужно. И большой палец лежит сверху, покойно так, по-хозяйски. Я ещё пошутил про себя: Арчи в своём репертуаре, обаяние на автопилоте. Шутник. Мне бы тогда мой сегодняшний интерфейс – я бы увидел, какого цвета было то рукопожатие. Думаю, у него был цвет уже подписанного договора.

И ведь познакомил нас, если кто забыл, сам Арчи. День рождения Артура, банкетный зал с видом на Кремль, четыре года назад. «Старик, иди сюда, тут человек мечтает с тобой познакомиться». Человек стоял в изумрудном платье и мечтал так убедительно, что я поверил. Двадцать лет я вычислял подставных людей на переговорах с первого рукопожатия. А подставную женщину в собственной спальне не вычислил за четыре года. Хотя схема та же: тебе приводят нужного человека, человек мечтает познакомиться, дальше дело техники. Просто на переговорах я работал, а дома отдыхал. Вот на выходных меня и взяли.

Мост. Сузилось до двух полос, вклинился между «Газелью» и автовозом.

Четвёртая вспышка пришла без спроса, я её не звал.

Утро погружения. Кормовая палуба «Афродиты», солнце ещё низкое. Марго в парео сидит на корточках возле моего снаряжения и гладит баллон ладонью. Сверху вниз, медленно. «Проверяю, всё ли у тебя тут хорошо, милый». Я засмеялся: с каких пор ты в этом понимаешь. Она подняла голову и улыбнулась: «Я быстро учусь».

Она действительно быстро училась. Через сорок минут на двадцати трёх метрах я тянул воздух из пустого октопуса, и жёлтая резина хрустела у меня в зубах. Пони-баллон дал пшик. Один пшик – и всё, дальше вода.

Меня качнуло. Не машину – меня внутри машины. Руки удержали полосу, а вот желудок подкатил к горлу, и пришлось глотать. Во рту стоял вкус металла, густой, знакомый.

Я не сразу сообразил, чей это вкус. Привычка – интерфейс подаёт чужое, я разбираю. Потом дошло, и вот от этого стало по-настоящему худо. В салоне нас было двое. Она сидела в телефоне, фиолетовая и скучная. Металл был мой.

Вкус крови на языке – намерение насилия. Я сам составлял этот словарь, по чужим людям, по пассажирам, по Семёнам всяким. И вот теперь мой собственный организм фонил мне в рот металлом, а руки на руле лежали слишком удобно. Одно движение рулём на скорости – и…

«Стоп, – сказал Макс изнутри, холодно и раздельно. – Стоп, машинист».

«А чего стоп, – огрызнулся Гена. – Вон она сидит. Живая, довольная, с маникюром. А ты рыб кормил».

«И что ты предлагаешь? В столб? Вместе с ней? Умно. Лера вечером ужин греет».

Лера подействовала. Металл с языка сошёл не сразу, но сошёл, я разжал пальцы на руле и поймал себя на том, что всю дорогу держал их мёртвой хваткой, на девять и три, как курсант. Ладони ныли.

Она ничего не заметила. Функция везла, пассажирка ехала. Один раз она подняла голову от телефона – мы стояли на светофоре у Речного, – скользнула взглядом по стеклу, по моему затылку, по агрегатору, закрепленном на дефлекторе. Взгляд прошёл сквозь меня, как через поручень. Ни зацепки, ни вопроса. Опустила голову обратно.

А чего я, собственно, ждал. Человека, которого можно было узнать, больше нет – он остался на дне у атолла Баа, и она сама же его туда уложила. Узнавать во мне некого. От этой мысли сделалось не легче, а как-то просторнее и холоднее сразу, будто в салоне открыли дверь на высоте.

* * *

Телефон у неё зазвонил на Ленинградке, в районе Сокола. Рингтон стоял ненавязчивый, из тех, что не звонят, а напоминают о себе.

– Да, Арчи.

Меня тряхнуло второй раз за поездку. Арчи. Так его звала только она. Совет директоров звал его Артуром Суреновичем, партнёры – Артуром, я – по-разному, в зависимости от квартальных результатов. «Арчи» было её изобретением, домашним, с претензией на Лондон.

Дальше была пауза, длинная. Из трубки бубнило – плотно, напористо, с бархатными низами. Я не разбирал слов, но мне и не нужно было. Этот баритон я узнал бы из тысячи. Двадцать лет он говорил мне «старик, гениально» и «доверься мне, я разрулю».

– Спасибо, уже не надо, – сказала Марго. – Ты совсем совесть потерял.

Интерфейс дал первую живую краску за всю дорогу. Поверх скучного фиолетового плеснуло ржавым – раздражение, честное, бытовое, со вкусом железа перед грозой. И следом тонкой нитью пошло что-то болотное, застарелое. Неприязнь. Не вспышка – отложение, годами копилось.

Бубнёж в трубке стал торопливее.

– Не надо, я сказала, уже еду. – Она смотрела в окно на пролетающий Ленинградский рынок, и лицо у неё было каменное. – Надеюсь, хоть вечером найдёшь на нас время.

На нас. Я зацепил это «нас» ухом и отложил в папку. Кто это – «мы»? Она и её юристы? Она и собачка? Она и… так, это потом.

Из трубки прорвалось громче, и пару слов я разобрал чисто: «зайка» и «важные переговоры». Зайка. Меня чуть не разобрал смех, нервный, дрянной. Он топил меня, как котёнка, спокойно и по расчёту, а её звал зайкой и съезжал с ужина. Быт убийц. Кухня, счета, зайка, не забудь про химчистку.

– Ты и так мне на всю жизнь вперёд должен, – сказала Марго ровным, почти скучным тоном. – Короче, скоро буду.

И положила трубку. Не бросила – положила, аккуратно, экраном вниз, на колено. Посмотрела в окно ещё секунду.

– Козёл, – произнесла она тихо, в стекло, самой себе.

И на этот один вдох, пока она смотрела в стекло, под всеми её слоями – под фиолетовой скукой, под ржавчиной, под серым расписанием – мелькнуло то, чему я не нашёл места в её палитре. Синее, но не сапфир, а застиранное, выцветшее, как больничная штора. И вкус на языке – остывший чай с холодком валидола. Тоска? Сожаление? У Марго?

Интерфейс показывает что, но не почему – это правило я выучил давно и дорого. О чём тоскует женщина, у которой всё посчитано на всю жизнь вперёд? Сломала ноготь? Опоздала на Сардинию? Или там, на дне, лежит что-то покрупнее ногтя? Версию «сожалеет обо мне» я отмёл сразу – не льсти себе, Максим Петрович, по тебе там даже штора не колыхнулась. Но нота была. Я убрал её в ту же папку, где уже лежало «на нас», и папка эта нравилась мне всё меньше.

А Марго снова уткнулась в телефон, и застиранное синее ушло на глубину, как и не было.

Вот так номер, подумал я. Вот так номер, дорогие радиослушатели.

Я держал полосу, обгонял автобус, а внутри у меня работал целый аналитический отдел, все смены разом. «Ты мне на всю жизнь вперёд должен». Всю. Жизнь. Вперёд. Такими словами не расплачиваются за подаренную сумочку и не попрекают пропущенным ужином. Такая формула означает: я сделала для тебя нечто настолько большое, что расчёт между нами закрыт навсегда, и должником остаёшься ты. Что она могла сделать для Артура Каспаряна такого масштаба?

Ответ сидел во мне самом. Точнее, ответ сидел на заднем сиденье моей машины и листал сторис. Она убрала меня. Может, придумал всё Артур – скорее всего Артур, у Марго фантазия работала в пределах каталога «Прада». Но исполнила она. Руки на баллоне были её. Последнюю ноту взяла она, чисто, без фальши, и теперь предъявляла гонорарный счёт: на всю жизнь вперёд.

А интерфейс показывал самое интересное. Ржавое раздражение схлынуло быстро, за минуту, и болотная неприязнь ушла на дно. А сверху затянуло другим – я такого цвета у неё ещё не видел и вообще мало у кого видел. Серое, расчерченное, со вкусом бумаги. Не эмоция, а расписание. Так фонят люди, которые составили план по пунктам и мысленно двигаются по нему: пункт три выполнен, переходим к четвёртому. У бухгалтеров такое бывает перед сдачей отчёта. У Марго это выглядело жутко, потому что я знал, как выглядит её пункт, доведённый до конца. Я сам был таким пунктом.

Она приехала не скандалить, понял я. Скандал – это ржавое, это она уже отработала в трубку. Она приехала работать. По списку.

* * *

У Сити мы были в шестом часу, стекло плавило солнце, башни стояли в жарком мареве. Она подняла голову от телефона второй раз за поездку – на подъезде, оценила из окна башню «Федерация», как оценивают витрину, и бросила:

– Вот здесь, у входа.

Я подкатил к точке высадки, встал. Под навесом входа курили двое в костюмах, у бордюра ждал кого-то «Майбах» с шофёром – шофёр протирал зеркало салфеткой, не спеша, со значением. Год назад в этом муравейнике у меня было два этажа офисов и переговорная с видом на реку. Интересно, кто в ней сейчас сидит и знает ли он, что кресло у окна скрипит, если откинуться больше чем на треть.

Она уже собирала себя: телефон в сумочку, очки с макушки на нос, ремешок на плечо. Дверь открыла сама, до половины, потом приостановилась. На секунду мне показалось – сейчас обернётся. Что-то скажет. Но нет.

Она обернулась ровно настолько, чтобы не зацепиться сумочкой за ремень безопасности. Вышла. Каблуки простучали по плитке, стеклянные двери разъехались и съели её вместе со шлейфом духов. Дверь машины осталась открытой наполовину – закрывать за собой такие люди не приучены, для этого существуют другие люди.

Я перегнулся, дотянул дверь. Посидел.

Приложение мигнуло: поездка завершена, оцените пассажира. Пять звёзд, четыре, одна. Палец повисел над экраном. Хотелось написать в комментарии что-нибудь честное. «Аккуратная, не мусорит, один раз убила. Рекомендую». Я поставил пять звёзд и закрыл приложение. Водитель обязан быть вежливым, в конце концов у неё безупречная оценка поездок. У меня, кстати, тоже. Два профессионала.

Смех кончился быстро, потому что салон стоял полный. Её эхо висело в воздухе – фиолетовая муть, ржавые ошмётки от звонка и это серое, расчерченное, бумажное. Полчаса будет выветриваться, если не больше. Я опустил все четыре стекла, выехал с парковки Сити и погнал по набережной, продувая машину, как продувают лёгкие после дурного погружения. Ветер трепал визитки на торпеде. На третьем километре стало можно дышать.

Я свернул в первый попавшийся карман, заглушил мотор и позволил рукам дрожать. Они честно этим воспользовались, минуты полторы. Потом я купил в ларьке воды, выпил половину бутылки, а вторую вылил на ладони и умылся, как умывался когда-то после гаражных смен. Мужик в ларьке посмотрел с пониманием: жара.

Теперь можно было думать, и я стал думать.

Вопрос номер один: почему она здесь. Марго не летала в Москву в июне по доброй воле – в июне у неё Сардиния, это как восход солнца, явление календарное. Значит, привело дело, которое не решается с Сардинии. Какое дело у неё могло появиться в последние недели, я знал лучше всех в этом городе: экспертиза. Письма Викторова признаны подлинными, суд завернул ускоренное признание умершим. Пока Викторов числился мёртвым, у Марго всё было посчитано: статус безутешной, юристы, доля, наследственные ожидания – не знаю, что они там с Артуром друг другу наобещали, но что-то наобещали точно, под это и работала вся схема. А теперь Викторов взял и ожил. На бумаге, из Катманду, но ожил. И вся её бухгалтерия поехала. Ей стало страшно за гонорар – «на всю жизнь вперёд» превращалось в «до пересмотра дела». С таким не сидят у моря. С таким летят и трясут должника лично.

Получалось, что её сюда привёз я. Своей рукой, пером по непальской бумаге. Я выманил её из-за моря, как выманивают щуку на живца, только живцом был мой собственный труп. От этой конструкции хотелось выпить, и я допил воду.

Отдельной строкой легло её «на нас». Надеюсь, хоть вечером найдёшь на нас время. Множественное число у Марго никогда не было оговоркой – она слова взвешивала, как ювелир камушки. «Мы» могло означать её с юристом. Могло – её с кем-то, кого Артуру предъявляют как аргумент. А могло такое, о чём думать не хотелось совсем, и я запретил себе гадать. Гадание – занятие для тех, у кого нет способов узнать. У меня способы появятся: женщина её калибра не умеет жить в городе незаметно, через неделю она всплывёт в светской хронике, на открытии чего-нибудь, рядом с кем-нибудь. Хроника расскажет больше любой наружки, и читать её будут тысячи людей, я в этой толпе неразличим. Проверено на фонде.

Следить за ней самому – нельзя, эту мысль я придушил на взлёте. Одна случайная встреча – судьба, юмор, бывает. Вторая – уже закономерность, а закономерности в окружении Каспаряна изучает целая служба с хорошим бюджетом. Мне с этой службой на одной шахматной доске тесно и так.

Вопрос номер два: Захаров. По уму, по всем правилам сотрудничества, следовало набрать его и доложить: в Москву прилетела Маргарита такая-то, ближний круг Каспаряна, была замечена, вела разговор, из которого следует то-то. Ценнейшая информация для человека, который копает под Артура.

И этого делать было нельзя.

Я прокрутил разговор, который состоялся бы. Захаров, сухо: откуда сведения? Возил её, говорю. Допустим, совпадение, у судьбы бывает юмор. А дальше: откуда серпуховский таксист знает её в лицо? Откуда таксист знает, что она – ближний круг? Откуда таксист понял смысл подслушанного разговора, если там не звучало ни одной фамилии? На каждый вопрос у меня был только один честный ответ, и этот ответ ломал всё. Знание без объяснимого источника – не подарок, а улика. Против источника. Захаров не дурак, Захаров складывает. Странности таксиста Петрова у него и так лежат в отдельной папочке, я эту папочку почти видел. Нести туда ещё и Марго своими руками – увольте.

Молчим, решил я. Марго – мой отдельный счёт, и предъявлять его я буду сам, когда придёт время. Не по злобе даже. По подсудности.

* * *

Домой я доехал к восьми. Дом – это теперь было за шлагбаумом, охранник кивнул мне как своему, и от его кивка меня немного отпустило, последней порцией.

Лера крутилась на кухне, пахло чем-то томатным.

– О, трудяга, – сказала она, подставляя щёку. – Мой руки, у нас сегодня лечо и остатки вчерашнего салата.

Она посмотрела на меня чуть дольше обычного. Глаза у неё делались узкими и внимательными, когда она что-то считывала, – на переговорах это стоило её партнёрам многих денег.

– Ты какой-то на паузе, – сказала она. – Как будто звук выключили. Тяжёлый день?

– Пассажирка попалась… непростая, – сказал я. – Из тех, после которых машину проветривать надо.

– Хамка?

– Хуже. Вежливая.

– О, знаю эту породу. – Лера помешала лечо и махнула ложкой, с которой чуть не улетел перец. – У меня закупщица одна такая была, из сетевиков. Ни одного грубого слова за три часа, а выходишь после неё – и хочется помыть руки и уволиться. Мы её между собой звали «снежная королева эконом-класса».

– Похожий типаж. Только класс повыше.

– Бизнес?

– Первый. С правом провоза багажа, который лучше не досматривать.

Она хмыкнула, разложила по тарелкам и не стала копать дальше. Налила морса, подвинула хлеб, стала рассказывать про сегодняшнюю накладную, в которой поставщик перепутал артикулы, и как Володя поймал на парковке курьера, привёзшего в офис букет без подписи, и допрашивал его так, что курьер чуть не сдал всю доставку с потрохами. Я слушал, кивал, смеялся где положено. Получалось почти натурально.

Рюкзак за спиной потяжелел ещё на одну поездку. Она сидела напротив, самый близкий мне человек по эту сторону воды, и не знала, что сегодня я два часа вёз через Москву женщину, которая меня убила. Что я ставил ей пять звёзд. Что вкус металла у меня на языке был мой собственный, и я не до конца уверен, что в следующий раз слово «стоп» сработает так же быстро.

Ночью я лежал и слушал, как Лера дышит во сне, а за окном изредка шуршит по гравию охранный обход. Сон не шёл, и я не гнал его силком – думалось в темноте чисто, как думается в машине на пустой трассе.

«Ты и так мне на всю жизнь вперёд должен». «Козёл».

Между этими двумя фразами помещалась вся их конструкция, и конструкция эта была аварийная. Я в прошлой жизни насмотрелся на союзы, склеенные общим грехом. Держатся они до первого сквозняка. Долг, который нельзя ни вернуть, ни простить, не связывает людей – он их разъедает. Артур уже съезжает с ужинов и прячется за «зайку». Марго уже говорит «козёл» в стекло чужого такси. Каждый из них знает про другого достаточно, чтобы утопить, и каждый об этом помнит ежедневно, по будильнику.

Такую трещину не надо создавать. Она уже есть. В неё надо только аккуратно, не торопясь, вставить клин и ждать, когда лопнет по всей длине.

Как только я очнулся в этом теле, я мечтал до них дотянуться – до обоих сразу, любой ценой, хоть рулём в столб. Теперь цена изменилась, у меня появилось слишком много того, что жалко. Значит, работать будем иначе. Холодно, по чертежу, чужими руками, как большие мальчики.

Марго прилетела сама. Села в мою машину сама. Показала трещину тоже сама, хотя и не догадывалась об этом. И если я правильно разглядел ту застиранную синюю ноту на дне, трещина у неё идёт не только между ней и Артуром. Она идёт и внутри. А по внутренним трещинам, это вам любой жестянщик скажет, колют одним точным ударом.

В прошлой жизни я разваливал картели и покрепче. И там, что характерно, тоже всё начиналось со слова «должен».

Я повернулся на бок, обнял Леру и наконец уснул. Металла во рту больше не было. Был план.

Глава 2

Утро началась с того, что я проспал зарядку, которую сам себе назначил еще пол года назад. Организм после вчерашней пассажирки взял выходной без согласования, и я не стал спорить. Есть дни, когда с телом лучше не судиться – проиграешь с издержками.

До обеда я откатал три заказа по области, ничего интересного мироздание не подкинуло: бабушка с рассадой до СНТ, парень с системным блоком до сервисной, молчаливый командировочный до вокзала. У командировочного фон был усталый, серенький, но без чертовщины – обычный человек ехал с обычной вахты. Я довёз, пожелал доброго пути и посчитал, что должностная инструкция на сегодня исполнена. Мироздание не возразило.

К четырём я был в Москве, на Большой Полянке. Мы с Лерой договорились ехать домой вместе – пятница, вечер, какой смысл гонять две машины. Я поднялся в офис, и Маша на ресепшене расцвела:

– Геннадий Дмитриевич! А Валерия Сергеевна на переговорах, у неё узбекский регламент поплыл. Просила передать, что минут сорок ещё. Кофе?

– Давай, Маш. Только не тот, парадный, а человеческий.

– У нас весь человеческий, – обиделась Маша. – Парадный мы только Инге Робертовне делаем.

Я хмыкнул и пошёл ждать в опенспейс, в кресло у окна, куда сажали гостей попроще. Кофе Маша принесла честный, с печенькой на блюдце.

Сорок минут ожидания в чужом офисе – это, между прочим, отдельный жанр. Я прихлёбывал кофе и от нечего делать смотрел на зал. Интерфейс в таких местах работает как радио в маршрутке: не слушаешь, а слышишь. Пятница, шестой час, палитра соответствующая. У окна золотилось предвкушение выходных – девочки из клиентского уже мысленно ехали на чью-то дачу. Возле принтера стояло бурое раздражение с запахом горелой пыли: принтер зажевал кому-то отчёт, и человек разговаривал с ним, как с конём. Из переговорки тянуло Лериным янтарём вперемешку с чужой, плотной бархатной нотой – узбекский регламент поплыл, но плыл, судя по цветам, в правильную сторону.

Обычный офисный аквариум. Я почти задремал в этом планктоне, когда поймал ноту, которой в аквариуме быть не полагалось.

Валидол. Тонкий аптечный холодок на корне языка. Этот вкус я знал не по офисам – по стариковским квартирам, по вечерним дворам с лавочками, по заказам «до поликлиники и обратно». Так фонит старость, оставшаяся одна. Откуда ему взяться в опенспейсе с кофемашиной и стеклянными переговорками, я не понял и пошёл взглядом по залу, как по моторному отсеку – искать, откуда течёт.

Нашёл у дальней стены, за стойкой бухгалтерии. Женщина за пятьдесят, аккуратная короткая стрижка, чуть с сединой, вязаная кофта поверх блузки – из кондиционера дуло на весь зал, но по-человечески оделась она одна. Стол в идеальном порядке: счета двумя ровными стопками, калькулятор с большими кнопками, фотография в деревянной рамке. Табличка «Гл. бухгалтер». Пальцы её летали по калькулятору не глядя, с той скоростью, которая нарабатывается десятилетиями. А фон над всем этим порядком стоял такой, что я отставил чашку.

Серая пелена. Плотная, слоистая, как небо в ноябре, – усталость не недельная, годовая, может, трёхлетняя. Сквозь пелену тянуло тем самым валидолом, хотя женщина была не стара. И ритм: каждые минут пятнадцать по серому проходила судорога, лимонная вспышка с изнанки, – она брала телефон, вставала и выходила в коридор. Возвращалась через пару минут, чуть более серая, чем уходила, садилась, и пальцы снова летали. Я досмотрел до третьего круга и понял: звонки не рабочие. От рабочих так не горбятся. А она каждый раз перед выходом делала одно и то же движение – на полсекунды прикрывала глаза, как перед нырком.

На четвёртый раз я встал размять ноги и оказался у кулера в коридоре. Не следил, нет. Просто кулер стоял удачно.

– Мам. – Голос из-за угла, у окна, тихий, стёртый. – Мам, послушай меня. Плита выключена… Выключена, мам. Мы её утром вместе с тобой выключили, ты ручку потрогала, помнишь?.. Ну как не было. Было, в восемь утра… Нет. Нет, мам, Лида серёжки не брала. Лида к тебе не заходила, никто не заходил… Какие люди за стенкой, мам, там Никаноровы живут тридцать лет…

Пауза. Длинная. Я стоял с пластиковым стаканом и не дышал.

– Это я, – сказал голос за углом совсем тихо. – Галя. Дочь твоя. Га-ля.

Вот тут меня и приморозило к кулеру. Одно дело читать серую пелену через зал. Другое – услышать, как женщина по буквам называет матери собственное имя.

Она вышла из-за угла и чуть не налетела на меня – глаза красные по ободку, но сухие, отплакала своё она, судя по всему, давно и теперь работала на сухую. Кивнула мне, как мебели, шагнула к залу. Телефон в её руке зазвонил снова. «Мама» на весь экран, и фотография – седая женщина в саду, улыбается в объектив.

Галина остановилась. Посмотрела на экран. И не взяла.

Костяшки на телефоне побелели, а по фону её резануло коротким и чёрным – вспышка в полсекунды, не мысль даже, обрывок мысли, – и тут же сверху рухнуло болотное, густое и очень вязкое, столько стыда разом, что у меня свело скулы. Она сама испугалась того, что мелькнуло. Испугалась и придавила. А телефон звонил.

– Возьмите, – сказал я негромко. – А я вам пока чаю налью. Вон там у вас, я видел, нормальный чайник есть, не эта газировка.

Она посмотрела на меня как проснулась. И взяла трубку.

– Да, мам. Плита выключена. – Голос у неё на этих словах был заученный, гладкий, как объявление в метро. – Да. Форточку закрой. Я скоро приеду и всё проверю. Целую.

Чай я к тому времени налил, в её же кружку с надписью «Лучшей бабушке» – стояла у чайника, я угадал по трещинке, что хозяйская. Мы оказались у подоконника в торце коридора, куда офисный шум доходил уже волнами.

– Вы из налоговой, что ли? – спросила она без улыбки, но и без злости.

– Хуже. Водитель Валерии Сергеевны. Гена. Жду начальство и пью ваш чай.

– Галина Петровна. – Она отпила и вдруг посмотрела на меня в упор: – Слышали, да? Там, у окна.

– Слышал.

– Ну вот. – Она сказала это спокойно, как диагноз, который устала повторять врачам. – Теперь и водители в курсе. Скоро на проходной будут здороваться: как мама, Галина Петровна, плиту выключили?

– Сколько раз в день она звонит?

Вопрос был встык, без подготовки, и сработал как надо: она не успела поднять забрало.

– Сегодня – двенадцатый. – Она глянула на телефон машинально. – Это хороший день. В плохие – по тридцать. Ночью ещё бывает, в три, в четыре. Спрашивает, почему я из школы не пришла. Я, значит, задерживаюсь. Мне пятьдесят два, а я из школы задерживаюсь. – Она усмехнулась одним углом рта, и смешного в этой усмешке не было ничего.

– Давно?

– Заметили года три как. Диагноз в феврале поставили, официальный. Я до последнего думала – характер портится, возраст, все же ворчат. А потом соседка звонит: ваша мама у подъезда стоит. В халате, в тапках, февраль. Папу встречает с работы. – Галина Петровна повертела кружку. – Папа в девяносто восьмом умер.

Я молчал. Тут не надо было ничего говорить, тут надо было не мешать. Серая пелена над ней пришла в движение – слова выходили, как воздух из перекачанного колеса, со свистом, но давление падало.

– Она суп теперь солит по три раза. Забывает, что солила, и солит. Я приезжаю после работы – через полгорода, час двадцать в одну сторону, – выливаю, варю новый. Она обижается: хороший был суп. Вещи прячет от «воров» и забывает куда, а виновата Лида, соседка, тридцать лет дружили – теперь Лида у неё серёжки крадёт. Лида звонить перестала, я её понимаю. Сиделку я приводила, хорошую, по рекомендации. Мама её выгнала со скандалом, кричала – чужой человек в доме, ты меня сдать хочешь. Я потом неделю… – Она махнула рукой. – Брат в Питере. Звонит ей по воскресеньям, десять минут. Мне потом пишет: держись, ты сильная. Всё. Вся помощь. Держись, ты сильная.

– А вы уже никакая не сильная, – сказал я.

– А я уже никакая. – Она согласилась просто, без кокетства. – Я на той неделе счёт чуть не отправила не тому контрагенту. Поймала в последнюю секунду, руки тряслись потом полдня. Я главбух, понимаете? Я тридцать лет цифры не путаю. Начну путать – мне конец, меня уволят, и правильно сделают. Я уже заявление прикидывала. Уволюсь, сяду с мамой…

– И через полгода вас можно будет класть рядом, – сказал я. – Двоих.

Она подняла глаза. Я держал её взгляд, и интерфейс на прямом контакте развернул мне всё её хозяйство: пелену, валидол, чёрные обрывки по краям и глубоко на дне – тёплое, золотистое, живое, задавленное, но живое. То, ради чего она это всё тащила. Мама в саду, улыбается в объектив.

– Вы там, у кулера, трубку не взяли, – сказал я. – И подумали кое-что. На полсекунды. А потом сами себя за это казнили, я по лицу видел.

Она побелела.

– Вы не могли…

– Мог. У меня работа такая – я людей вожу и на них смотрю, двадцать лет. – Я говорил тихо, без нажима. – Договаривать не надо, я знаю, что там было. И скажу вам вещь, которую вам никто не сказал, ни врач, ни брат. Это подумали не вы. Это подумал мозг, которому три года не дают спать. Мысль – не поступок, Галина Петровна. За мысли не судят. Их даже не выбирают – они как икота.

Она смотрела в кружку. По болотному прошла первая трещина.

– Теперь про злость, – сказал я. – Вы на маму злитесь, потом себя грызёте, и так по кругу, да? Так вот, в вашей маме теперь живут двое. Мама – и болезнь. Болезнь звонит вам двенадцатый раз про плиту. Болезнь прячет серёжки и выгоняет сиделку. А мама – та, которая иногда сквозь это проступает и говорит «доченька» так, как раньше. Разведите их по разным углам. На болезнь злиться можно и нужно, это как злиться на гололёд – никто вам слова не скажет. А маму жалко. Это два разных чувства, и пока вы их держите в одной кастрюле, они вас сожрут.

Про двоих в одном теле я знал, положим, побольше любого невролога, но об этом источнике знаний распространяться не стал.

– Двое, – повторила она медленно. На вкус попробовала. – Надо же. А ведь легче. Вы не поверите, вот прямо сейчас – легче. Почему так?

– Потому что с болезнью можно воевать, а с мамой нельзя. Вы три года воюете с мамой и проигрываете. Поменяйте противника. – Я долил ей чаю. – Дальше – практика, слушайте. Одна вы её не вытащите. Вы это знаете, просто боитесь произнести вслух, потому что вам кажется, что помощь – это предательство. Так вот сиделка – не «сдать маму». Сиделка – подкрепление. Ошибка была в подаче: чужой человек в доме. А надо – «это Вера, она МНЕ помогает по хозяйству, у МЕНЯ спина». Не маме помощница – вам. Гордость у мамы работает по-прежнему, через неё и заходите. И начинайте с двух часов в день, не с полной смены.

Она слушала уже по-рабочему – я видел, как в серой пелене проступают колонки, как в ведомости. Бухгалтер включился, а бухгалтер – это надежда.

– Врачу покажитесь ещё раз, не тому, который «а что вы хотите, возраст». Схемы есть, на ранних стадиях процесс притормаживают. Чуда не обещаю, время – обещаю. Дальше, техника: газовый клапан с отсекателем поставьте, копейки стоит, закрывает сам. Чайник с автоотключением. Таблетница с сигналом. Колонку умную с напоминаниями – я своей бабушке поставил. Ругаются они с ней насмерть, но таблетки пьются и сериал включается. Половина ваших звонков про плиту закончится, потому что плита перестанет быть вопросом жизни.