Текст книги "Таксист из Forbes 8 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10

Орлову я позвонил в пятницу, в девять утра, из бокса – стоя перед стеллажом, где полагалось лежать двум амортизаторам и комплекту колодок и где вместо них лежала пыль. Толян топтался рядом и делал вид, что проверяет накладные. На самом деле он ждал, начну ли я ругаться.

Ругаться я не стал. За вчерашний вечер злость у меня отстоялась и разделилась на фракции: сверху плавало раздражение, годное разве что на хлопанье дверьми, а внизу лежал холодный тяжёлый осадок, с которым уже можно было работать. Дважды за неделю, из шести позиций четыре, и мимо идут именно клиентские. В снабжении я понимаю поменьше Толяна, зато в точных ударах понимаю побольше многих. Точный удар от случайного отличается адресом. Эти ложились по адресу.

Гудок прошёл один раз.

– Думал, уже не позвоните. – Голос у Орлова был утренний, скучающий, с чаем внутри. – Приезжайте, потолкуем.

И всё, гудки. Ни «когда вам удобно», ни «диктую адрес». Человек назначил встречу четырьмя словами и повесил трубку, уверенный, что я поеду. Обиднее всего, что он был прав: я уже прикидывал, во сколько буду в Подольске.

– Ну чего там? – спросил Толян.

– Еду к поставщику. Лично.

– Съезди, шеф, съезди. – Толян бросил накладные на верстак. – А то вчера клиент как узнал, что запчасти ждать неделю «и то не факт»… короче, забрал машину как есть, на старых колодках. И поехал, я так понимаю, к «АвтоЛайну» – у них, говорят, всё в наличии всегда. Понял, да? В наличии. Всегда.

Я понял. В этом и была вся конструкция: у них – в наличии всегда, у нас – «логистическое плечо». Клиент голосует колёсами, колёса катятся в Подольск. Красивый механизм, и главное – ни одного отпечатка пальцев на нём.

Толян посмотрел на меня чуть с прищуром:

– Морду бить или договариваться?

– Разговаривать. Морду бить – уже не двухтысячные, Толь.

Дорога до Подольска заняла чуть меньше часа, и всё это время я потратил на инвентаризацию. Что я знаю: сбои начались через два дня после того, как определение суда встало поперёк чьей-то тихой покупки. Что я предполагаю: покупатель, взявший активы Дроздова за сорок процентов цены, получил уведомление о приостановке и легко выяснил, чей адвокат эту приостановку устроил. Чего я не знаю: зачем меня зовут. Показать кран, из которого перекрыли воду? Кран мне уже показали, для этого не зовут в гости. Значит, будут смотреть. На чужом поле, по чужим правилам, под чужой чай. Прекрасные исходные, Геннадий Дмитриевич, поезжайте, вас там ждут.

Центральный сервис «АвтоЛайна» стоял на выезде из Подольска и выглядел так, как в рекламных проспектах выглядит слово «сеть»: стеклянный фасад, три флага, парковка с разметкой, на разметке ни одного окурка. Я оставил «Киа» между двумя ухоженными кроссоверами – она смотрелась среди них, как я на совете директоров в нынешнем своём качестве, – и пошёл к входу.

Клиентская зона у них была с кофемашиной и кожаными диванами. А у окна, вполоборота к залу, стоял Гурьев.

Я узнал его с одного взгляда и дальше шёл уже на автопилоте. Тёмная ветровка при летней погоде, руки в карманах, седой ёжик, борцовская шея. Он смотрел в окно, на парковку, и не повернулся, когда я проходил, – ни на звук двери, ни на движение в стекле, в котором меня не мог не видеть. Стоял человек и изучал припаркованные машины. Может, и мою.

Я привык, что люди фонят. Все, всегда, любые: злые, спокойные, влюблённые, спящие в зале ожидания. Орлов и Захаров закрыты, но их закрытость сама по себе излучение – ровная стальная поверхность, о которую скребёшься. От Гурьева не шло ничего. Вообще. Как поначалу от Ивана. Пыльное место у окна, пустое, как выключенный телевизор. Я прошёл в четырёх метрах от человека и не поймал ни цвета, ни вкуса – даже короткого всплеска внимания не было, хотя само внимание было, я его чувствовал спиной, той частью себя, которая старше любого интерфейса. Вся жизнь тренировки, надо думать. Человек научился не быть. Сталь я видел, об сталь я стучался, но с отсутствием я встретился впервые, и мне оно понравилось куда меньше стали.

– Геннадий. – Орлов вышел мне навстречу сам, из служебной двери, без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами. Руку подал крепко и коротко, и на этом коротком контакте я получил его целиком, сколько он выдаёт: мокрый асфальт с прожилками стали, а на языке – металл, разведённый морской водой. Ни больше, ни теплее, чем в прошлый раз. У этого человека и рукопожатие было дозированное. – Хорошо, что приехали. Пойдёмте, покажу хозяйство. А то вы у меня всё по кабинетам сидели, а кабинет – место лживое, там любой дурак хозяин.

И повёл. Не в кабинет со стаканом и картой – через цех.

Цех у него был большой, светлый, на восемь постов, и работал он, как работает дорогой механизм: без крика. Механики в одинаковой форме с логотипом, инструмент на тенях-стендах, у каждого поста планшет. Пахло новой резиной и чистым маслом – у чистого масла, если кто не знает, тоже есть свой запах, он честнее любого аудита. Я шёл и профессионально завидовал. Тихо, по-белому, но завидовал.

– Восемь лет этому корпусу, – сказал Орлов, не оборачиваясь. – Начинал с двух постов и одного жулика-приёмщика. Жулика выгнал, посты остались. С Дмитрием Андреевичем, кстати, выходим на сделку. Хотя… – он чуть повернул голову, – вы, наверное, в курсе. Вы же у него консультант-помощник.

Небрежность была выточена вручную. Так, между делом, вполоборота, о главном.

– В курсе, – сказал я.

– Дмитрий обмолвился, что вы давно вместе работаете. – Орлов остановился у поста, где парень в перчатках затягивал рычаг. Постоял, посмотрел на затяжку. Парень под хозяйским взглядом работать не перестал и даже не обернулся – вышколенные они тут у него. – А я почему-то такой информации нигде не нашёл. Хотя смотрел, поверьте, внимательно.

– Давно, – подтвердил я. – Отношения бездоговорные.

– Бездоговорные. – Он повертел моё слово и двинулся дальше вдоль постов. – Богатое слово. Обычно за ним прячется либо родня, либо касса мимо налоговой. И, простите великодушно за бестактность… хорошо платит господин Романов?

– Не жалуюсь.

– Не жалуетесь.

Повторил он это тихо и уже не для меня – так прикидывают вес: подняли, подержали и потом поставили. Что у него в этой прикидке сходилось, а что упрямо не желало, вслух он не сообщил, да мне и без озвучки было ясно. Консультант, у которого нет договора, зато откуда-то есть сервис с ангаром. Хорошая задачка, Вадим Сергеевич, содержательная. У Ивана вон такая же лежит вторую неделю, и ничего, живой. Становитесь в очередь.

Между постами нас догнал мастер-приёмщик с планшетом, сунул хозяину экран. Орлов скосился, качнул подбородком – и мастера как отменили. За всю прогулку по цеху ему никто не сказал ни слова, и сам он своим – тоже. Из всего цеха разговаривали только мы двое, и то один из нас в основном взвешивал.

– Я, собственно, чего приехал-то, Вадим Сергеевич. – Пора было бить в свою точку, пока меня водили по чужим. – Что с поставками? Дважды за неделю сбой, из шести позиций четыре, и мимо идут как на подбор клиентские. Мы вроде обо всём договорились. Или закрываем лавочку?

Орлов остановился у открытых ворот цеха. За воротами был двор, дальше – мойка, за ней склад с погрузчиком. Он смотрел на этот свой отлаженный мир и отвечал мне без спешки, нараспев, как объясняют погоду и курс доллара.

– Времена сейчас не самые лёгкие, Геннадий. Логистика хромает, контрагенты новые, необкатанные, всё лихорадит. – Он развёл руками – на ширину, положенную жанру, ни сантиметром шире. – Наладится. Главное – доверять друг другу. Ведь так?

– Я уже пробовал доверять. Чуть в КПЗ не загремел.

– То было недоразумение.

Без паузы. Без смены тона. Три слова, которыми человек закрыл историю с подброшенным мне пистолетом, как закрывают форточку. Он не оправдывался, не отпирался и даже не признавал – он сообщал мне, что тема исчерпана и в его учётных книгах значится недоразумением. Меня качнуло изнутри горячим, и я убрал это горячее туда же, куда убираю всё горячее в рабочее время. Захочет – расплачусь позже, с процентами.

Сзади подошёл Андрей с папкой в руках.

– Вадим Сергеевич, подпись нужна. Банк до двенадцати просил.

Орлов взял папку, подписал в трёх местах, не читая и не переставая смотреть на двор, вернул. Андрей ушёл. Весь эпизод занял секунд двадцать, и за эти двадцать секунд мне показали больше, чем за экскурсию: человеку носят на подпись миллионы, а он не отрывает глаз от того, что считает важным. Важным в данную минуту считался я.

– Кстати, по Дроздову. – Орлов двинулся дальше, во двор, на солнце. – Ваш адвокат, если не путаю, ведёт дело его супруги? О расторжении брака.

– Слышал о таком. Но не все дела моего адвоката касаются меня.

– Да? А мне казалось, вы за жизнью известного нам депутата следите пристально.

– В рамках наших с ним недопониманий, разве что. – Я дал этой фразе отлежаться и добавил тем же тоном, каким он спрашивал про Романова: – А вот пристальное внимание, кстати, в последнее время проявляют к моему сервису. Машина серая стоит, люди в ней сидят, смотрят. Вы, случайно, не в курсе, кто бы это мог быть?

Орлов остановился. Повернулся ко мне всем корпусом, неторопливо, и посмотрел прямо – светлыми, ничего не отдающими глазами. Фон его при этом не сделал ничего. Понимаете, в чём штука: у живого человека на прямой вопрос «накой ты за мной следишь» обязательно дёргается что-нибудь. Раздражение, веселье, азарт, испуг – что-нибудь, хоть на волос. Мокрый асфальт с прожилками стали, который я читал в нём весь разговор, остался мокрым асфальтом с прожилками стали, без единой новой трещинки, будто мой вопрос упал мимо, в траву. И вот это неподвижное ничего было мне ответом почётче любого «да». Мой вопрос его не удивил.

– Нет, – сказал он. – Не понимаю, о чём вы. Мы же обо всём договорились.

Час назад я привёз ему эту фразу как претензию. Увозил я её обратно уже как условие, причём ни одно слово в ней за это время не поменялось.

До ворот он проводил меня сам. Я взялся за ручку двери, и тут он окликнул меня в спину – легко, без нажима, будто вспомнил ерунду:

– Ангар-то растёт? Крылов ваш, слышал, фундамент захватками льёт, чтобы сервис у вас не вставал. Толковый прораб, берегите. Толковых нынче разбирают.

Я обернулся. Орлов шёл к своему стеклянному фасаду и не оглядывался.

Фамилию Крылова я ему не называл. Про захватки знали четверо: я, Толян, Палыч и сам Крылов. Угроз я не услышал ни одной – мне между делом, у самой машины, сообщили, что двор мой просматривается до уровня технологии заливки бетона. И пошли пить свой чай.

Через клиентскую зону я выходил уже один: место у окна пустовало. Гурьев исчез вместе со своей ветровкой, и никто из сидевших на кожаных диванах, судя по лицам, не заметил ни что он тут стоял, ни что перестал. Работа у человека такая – не оставлять следов даже в чужой памяти. Я задержал взгляд на пустом месте на полсекунды дольше нужного и вышел на солнце.

Первые километров двадцать обратной дороги я ехал молча, без радио, и складывал. Складывалось паршиво, зато честно.

Сбои начались не от логистики. Сбои начались через два дня после того, как определение суда заморозило регистрацию семи сделок, в которых покупателем – через прокладку, через общество из Подольского района – стояли его люди. Дроздов продавал, Орлов брал за сорок процентов цены, всё было тихо и почти законно, и тут серпуховский таксист со своим московским адвокатом воткнул лом в шестерни. Формально я чист. Даже Захаров сам отдал нам развод как наше поле. Формально чист и Орлов: у него логистика, времена нелёгкие, контрагенты необкатанные. Никто никому ничего не предъявил. Просто мне перекрыли четыре позиции из шести и в лицо, с прогулкой по цеху, дали понять, что кран – вон он, и рука – вон она.

И вторая мысль, похуже первой. Захаров ведь предупреждал, дословно: между Орловым и Дроздовым не лезь, у меня там своё. Я не лез. Я шёл по разводу, по разрешённой тропинке, и тропинка сама вывела меня аккурат между ними. Разницу между «не лез» и «оказался между» мне вряд ли кто-нибудь зачтёт.

А третьей мыслью шёл Романов. Орлов сегодня трижды, как бы невзначай, потрогал эту тему – работаете давно, договора нет, платит хорошо ли. Человек с его биографией не задаёт случайных вопросов трижды. Он искал шов, место, где мои две жизни сшиты, и искал в правильном районе: связка «таксист – владелец завода» действительно не объяснялась ничем из моих бумаг. Пока я мог утешаться одним: правильный район ещё не адрес. Но копал он туда, куда надо, и копал не лопатой – буром.

На заправке под Чеховом я взял кофе из автомата и набрал Русика.

Он не ответил. Перезвонил минут через семь, когда я уже сидел в машине и грел стакан ладонями.

– Ген Дмитрич, извиняй, руки в тавоте были. Ты по делу или соскучился?

– По делу. Нужен второй канал – расходники и ходовая, постоянно, начиная со вчера.

В трубке стало тихо, и тишина мне не понравилась. Русик у нас человек громкий, паузы ему не свойственны.

– Объёмы назови, – сказал он наконец.

Я назвал. Он помолчал ещё дольше.

– Не потяну, ты же расширился не слабо.

– Совсем?

– Слушай, я тебе врать не буду, у нас с тобой не те отношения. – Голос у него стал усталый. – Расходники дам, и дам хорошо: колодки, фильтры, масло, свечи – тут я живой, тут бери сколько унесёшь, ещё и посмеёмся над твоим прайсом. А ходовую не вытяну. У меня склад двести квадратов, Ген Дмитрич. Двести. Чтобы держать под тебя стойки и амортизаторы на все твои марки, мне надо половину склада заморозить, и лежать оно будет полгода. Я на воздухе разорюсь.

Я смотрел на стакан с остывающим кофе и мысленно вычёркивал половину плана, который час назад казался мне таким изящным.

– Под заказ как раньше возить сможешь?

– Смогу. Плюс-минус пару дней, в зависимости от детали, ну и плюс проценты. – Он хмыкнул, невесело. – Только оно тебе надо? Ты ж клиенту дату называешь и в неё попадаешь, у тебя на этом весь бизнес стоит. Как ты ему скажешь «пару дней туда-сюда»?

Никак. В том и была засада. Даже день сверху – и «Диагност» превращается в обычный сервис у трассы, каких на этом шоссе сорок штук, и вся моя репутация уходит туда же, куда ушли колодки для «вчерашнего клиента».

– Значит, так, – сказал я. – Расходники берём с понедельника, весь список, объёмы пришлю сегодня. По ходовой… дай телефон, кто возит.

– Дам. Только он тебе не понравится. Сидит в Домодедово, цены задирает, с новыми работает по стопроцентной предоплате. Зато у него есть всё и всегда.

Всё и всегда. Второй раз за день я слышал эту формулу, и второй раз за ней стояло, что за неё придётся заплатить чем-то помимо денег.

– Ген Дмитрич. – Русик замялся. – А случилось-то у тебя чего? Ты ж вроде с большими работал, у тебя всё ровно было, штиль полный.

– Погода портится.

– А. Ну, погода, да – бывает. – Дальше он лезть не стал, и за это я его отдельно уважаю. – Ты вот что. Я мелкий, конечно, против твоих красивых. Но добро помню и тебе должен, не бегаю от этого. Так что, если чего – звони, не стесняйся.

Я убрал телефон и допил кофе, окончательно остывший. Итог был половинчатый и оттого честный: расходники я закрыл, ходовую нет. По ходовой мы оставались на крючке у вежливых менеджеров с их логистическим плечом, и снять нас с этого крючка можно было либо предоплатой незнакомому жулику из Домодедова, либо собственным складом – а склад это деньги, площадь и человек, который на нём живёт.

Вот, собственно, и вся арифметика сегодняшнего дня. Мне показали кран, я нашёл второй, и второй оказался вдвое тоньше первого.

Толяну я отзвонился оттуда же: с понедельника расходники идут от Русика, объёмы соберём вечером, по ходовой пока живём как жили. Старому поставщику заказы резать наполовину – по тем позициям, что Русик закрывает, – но не обнулять. Пусть висят на длинном поводке: по тому, как у них дальше поедут сроки и как будут меняться голоса в трубке, я про Орлова узнаю побольше, чем из сегодняшней экскурсии по цеху.

– Понял, – сказал Толян. И, помявшись, добавил: – Шеф, а этот, который поставщик… он нам мстит, что ли? За что?

– За геометрию, Толь. Мы встали не в том месте чужого чертежа.

– А. – Толян помолчал. – Ну, у нас свой чертёж есть. Палыч вон опять с блокнотом ходит, меряет каждый метр погонный. Говорит, где-то зазор гуляет на миллиметр. Я ему говорю: Палыч, это у тебя рулетка гуляет. Обиделся.

С этой бытовой ноты день почти выправился, и до вечера я даже успел откатать три городских заказа – мироздание прислало мне двух молчаливых старушек и одного студента с чемоданом, все трое без чертовщины, спасибо ему за выходной. А в восьмом часу, когда я парковался у Лериного дома, позвонил Захаров.

Я ответил на второй вибрации. Тишина в трубке была рабочая, его фирменная: он всегда пару секунд молчал, прежде чем начать, будто досматривал документ.

– Я же просил, – сказал он.

Ни здравствуйте, ни имени. По голосу – ровному, без металла – я не понял ничего, и это само по себе было плохим знаком: обычно у него в голосе читалась хотя бы усталость.

– Я работал по разводу. Вы сами сказали: это наше поле, туда не вмешиваетесь.

Пауза. Длинная, секунд на пять. Где-то у него там, на фоне, хлопнула дверца машины.

– Формально – да.

И снова пауза, и в этой второй паузе поместилось всё, что он думал про слово «формально», про моего адвоката, про семь замороженных сделок и про то, как теперь выглядит его «своё» на той автобазе.

– Больше так не делайте, – сказал Захаров и положил трубку.

Я посидел с телефоном в руке. За всё время нашего сотрудничества – с первой папки в парке Талалихина, через все передачи, ориентировки и загранпаспорт за пять дней – этот человек заканчивал разговор одним и тем же словом. Принято. Слово было казённое, неласковое, но оно означало: баланс сошёлся, работаем дальше. Сегодня «принято» не прозвучало.

В доме горел свет, на кухне двигалась тень – Лера что-то готовила, судя по решительности силуэта, воевала с духовкой. Я посидел в машине ещё минуту, выключил зажигание и пошёл в дом.

Воевала она, как выяснилось, с уткой. Утка сопротивлялась второй час и пока вела по очкам.

– Не подходи, – предупредила Лера, не оборачиваясь. Волосы у неё были подколоты карандашом, на щеке мука. – У нас с ней личное. В интернете написано «простой рецепт», Ген. Простой. Я шесть раз перечитала – что-то не сходится.

– Помощь предлагать можно?

– Нельзя. Можно налить мне вина и рассказать, почему у тебя лицо, как у моего аудитора в марте.

Я налил и рассказал разрешённую часть: поставщик мудрит, пришлось съездить в Подольск, договорились, но осадок остался. Про цех, про Гурьева у окна и про фамилию Крылова, лежащую в чужом кармане, рассказывать не стал. Осадок от этого меньше не делался, зато утка у Леры к десяти всё-таки сдалась, и по такому случаю мы съели её прямо на кухне, без сервировки, отламывая кто как может. И еще, на радость Леры, утка получилась действительно вкусной.

Уже ночью, лёжа в темноте, я досчитал неделю до конца. Ивана отбили в кредит: пятница, к которой он обещал поднять архив банкомата, прошла целиком, и от него за весь день ни звонка, ни строчки. Дроздова описали при понятых. Орлов показал мне кран, цех и осведомлённость. Захаров забрал своё «принято». Урожайная неделя, с обеих сторон бухгалтерии, и сальдо по ней явно ещё не подбито.

Глава 11

Бабушка позвонила в субботу, в девять, когда я допивал первый кофе и досматривал присланный ночью прайс от Русика. Прайс, к слову, оказался вменяемый, я даже перепроверил две позиции – не опечатка ли.

– Геночка. – В трубке что-то грохнуло, потом зашипело. – Погоди, я сковородку сниму… Алиса, тише сделай! Тише, я сказала! Вот же навязалась на мою голову. Ты слышишь меня?

– Слышу, бабуль. Вы с Алисой опять воюете?

– А как с ней не воевать, если она мне с утра романсы ставит? Я ей говорю: поставь Зыкину. Она ставит. А потом сама, без спросу – какой-то дыц-дыц. Говорит, вам может понравиться. Откуда она знает, что мне может понравиться? Она меня знает без году неделя!

Шипение в трубке прекратилось, сковородка была спасена. Я сидел с кружкой и слушал, как моя бабушка отчитывает колонку – сердито и обстоятельно, без малейшей надежды на исправление, потому что колонку, как и Маркиза, переубедить нельзя, можно только перетерпеть.

– У меня новости, – доложила она, навоевавшись. – «Анабель» распустилась, вся до последней шапки. Белая стоит, Геночка, как невеста, я вчера возле неё полчаса простояла. Соседки приходили смотреть. Люда фотографировала для своего этого… телефона. Так что передай Лерочке: пусть приезжает смотреть, пока не осыпалась. И смородина пошла, первая уже висит, тёмная. В июле поспеет, как я и говорила.

– Передам. Она и сама рвётся.

– Знаю, что рвётся, мы созванивались. – И тут бабушка набрала воздуху, и я понял, к чему мы всё это время шли. Гортензии были разминкой, и смородина тоже. – Максимушка. А сказал?

О главном она спрашивает одним словом. Длинный вопрос человеку есть куда обойти, а тут обходить нечего.

– Нет, бабуль. Не сказал.

Она помолчала. В трубке тикали её ходики, где-то мяукнул Маркиз, требуя своего. Она не вздохнула и ни слова не сказала мне про камень в сапоге. Просто молчала в трубку, а мне под этим её молчанием делалось хуже, чем было бы под любой проповедью.

– Ну, – сказала она наконец. – Тебе жить. Смородину-то приезжайте собирать. Вдвоём.

И перевела разговор на кабачки. Кабачков в этом году уродилось столько, что она грозилась выдавать их гостям принудительно, в багажник, не спрашивая. Ещё минуты три я слушал про Люду, которая заходила «просто так» уже дважды за неделю и оба раза интересовалась, когда приедут «мальчики из сервиса» – бабушка произнесла это с интонацией сводни, вышедшей на пенсию, но не бросившей практику, – и про то, что Маркиз поймал крота и принёс его на крыльцо, гордый, как министр. Обычный её отчёт, летний, урожайный. Я слушал бы его ещё час.

После звонка я ещё посидел с остывшим кофе. Суббота стояла за окном во всей красе, Лера спала, в доме было тихо. «Тебе жить» в бабушкином исполнении значило не разрешение, а прогноз, и прогноз не из благоприятных. Хуже всего, что спорить было не с чем: врал я Лере уже вторую сотню дней, и каждая новая ложь ложилась на предыдущие ровно, без зазоров, как хороший каменщик кладёт стену. Мастерство росло. Гордиться им не получалось.

Заодно я в третий раз за утро проверил телефон, хотя знал, что там пусто. Пятница прошла. Иван обещал к концу недели поднять архив банкомата, того самого, что смотрит на парковку через дорогу, – конец недели наступил и кончился, а от Ивана ни звонка, ни строчки.

Читалась эта тишина двояко, и оба чтения мне не нравились. Может, на записи ничего не нашлось, и тогда мне попросту нечего сообщать. А может, нашлось – и тогда со мной готовятся разговаривать уже не в кафе с самсой. Люди этой профессии не звонят с плохими новостями, они с ними приезжают.

Потом я открыл страницу фонда. Публичную отчётность, раздел поступлений – я лазил туда каждый день с середины недели, примерно с тем же чувством, с каким в прошлой жизни открывал утренние котировки. Раздел был пуст. Двенадцать дней Шерпа истекли ещё в среду, конверт по всем срокам давно должен был лежать на чьём-то столе в Сити, а фонд молчал так же ровно, как Иван.

Два молчания за одно утро, и ни одного я расшифровать не мог.

* * *

В сервис я поехал к полудню – суббота у нас рабочая – и попал на маленький праздник, о котором никто не объявлял.

У мойки, на перевёрнутом ящике, стоял торт. Магазинный, с кремовыми розами, уже початый. Вокруг топтались Мишка, Дима и Никита, у всех троих в руках были одноразовые вилки, а у Никиты поверх вилки – лицо человека, который прыгнул с вышки и уже понял, что вода есть.

– О, шеф! – Мишка замахал вилкой. – Идите сюда! У нас тут событие. Никитос проставляется. Первая зарплата!

– Она вчера ещё была, – уточнил Дима. – Он до сегодня решался.

Никита покраснел и положил мне кусок – с той старательной точностью, с какой он теперь делал всё, от протирки стёкол до нарезки торта. Я взял тарелку и спросил, как положено спрашивать в таких случаях:

– Ну и куда первую?

– Долг закрыл. Треть. – Он сказал это, глядя не на меня, а в торт, но спина у него при этих словах выпрямилась сама. – По графику если, то к сентябрю всё закрою. Я посчитал. А это вот… – он кивнул на торт, – это с остатка. Мамке ещё цветы взял. Она сначала ругалась, что трачу, а потом ревела. Женщины, короче.

– Женщины, – солидно подтвердил Мишка, которому было до совершеннолетия еще ого-го сколько и который в женщинах понимал, как я в балете.

Торт был приторный, крем отдавал маргарином, и это был один из лучших тортов в моей жизни – в обеих, если считать честно. В прошлой мне случалось есть десерты, которые готовили люди со звёздами Мишлена. Ни один из них не был куплен на остатки первой зарплаты человеком, который три недели назад стоял у моих ворот, не решаясь войти.

Фон над всей мойкой стоял золотистый, тёплый, и я в нём погрелся минут десять, прежде чем ехать по делам. Погода в моей жизни в последнее время стояла такая, что греться следовало впрок.

Про сами поездки скажу коротко: их не было. Вернее, были – четыре заказа, все четыре пустые, как приёмная в воскресенье. Пенсионер до рынка, две подружки до салона, парень с рюкзаком до вокзала. Ни у одного из них ничего не болело – из того, что лечится разговором. Мироздание последние дни не подкидывало мне ни единого человека, которому надо, и я уже начинал коситься на эту тишину с подозрением. По условиям моей должностной инструкции простой не предусматривался, а что предусматривалось за простой – я выяснять не хотел. Оставалось надеяться, что у мироздания тоже бывают отпуска. Июнь всё-таки.

Лера позвонила в четвёртом часу, и по первому же слову я понял: случилось.

– Ген. – Голос у неё был странный, сдавленный, как у человека, который старается не засмеяться в театре. – Он позвонил.

– Кто?

– Мостовой. Сам. Лично. Слушай, я тебе сейчас дословно, я записала даже, потому что это надо сохранить для истории. – Она втянула воздух. – «Валерия Сергеевна, звоню поблагодарить. Вы же понимаете, рынок тесный, информация ходит. За таких хороших поставщиков – отдельное спасибо». Отдельное, Ген. Спасибо.

– А ты?

– А я сказала: всегда пожалуйста. – Она всё-таки засмеялась, коротко и зло. – И знаешь, что самое смешное? Он звонил поиздеваться. У него голос был, как у кота над сметаной. Он думает, что увёл у меня контракт. Он контракт подписал, Ген. С ними. Вчера.

Я отставил стакан с водой и позволил себе три секунды чистого, ничем не замутнённого удовольствия. Сработало. Бумага, полежавшая на столе две минуты в четверг, к субботе превратилась в подписанный контракт на другом конце Москвы. Скорость впечатляла: Инга передала информацию срочно, как передают горячее, пока не остыло. Значит, канал у неё отлаженный, и ходит по нему она не первый раз.

– Так, стоп. – Лера перестала смеяться. – Объясни мне ещё раз, только медленно. Я положила на стол бумагу, которую не собиралась подписывать. Через два дня мой конкурент подписал контракт с конторой, у которой четыре имени и два арбитража. И позвонил сказать мне спасибо. Я в этой цепочке где?

– Ты в начале и в конце. Всё остальное сделали за тебя.

– И что теперь будет? С ним, с Мостовым?

– Теперь у него медовый месяц. Месяца два-три всё будет прекрасно: образцы отличные, цены сказочные, менеджеры ласковые. Потом пойдёт первая большая предоплата, и начнётся то, за что эта контора четыре раза меняла имя. Сорванная отгрузка, потом извинения, потом тишина, потом у ответчика уже другое название. – Я прикинул. – К октябрю он будет судиться со стамбульским воздухом. Причём, заметь, мы ему ничего не продавали. Он сам нашёл, сам проверил – как умел, – сам подписал. Его собственная жадность, его собственная разведка. Мы разве что дверь не заперли.

Лера помолчала.

– Знаешь, что я поняла? – сказала она. – Я даже не про Мостового. Мостовой дурак, ему положено. Я про то, что он позвонил. Ему мало было украсть, ему надо было, чтобы я знала. Вот без этого звонка мы бы ещё месяц гадали, ушла бумага или нет.

– Люди, которые воруют, часто хотят, чтобы жертва знала. Иначе им невкусно. – Я сказал это и подумал, что звонок Мостового в мои расчёты не входил, я готовился ждать подтверждения месяцами, по косвенным. Подарок прилетел сам, на крыльях чужого самодовольства. – Запиши это себе в актив, кстати. Твой конкурент только что бесплатно подтвердил тебе утечку, назвал канал рабочим и снял все сомнения. Такие услуги дорого стоят.

– В актив. – Лера повторила это без улыбки. Слышно было, как она села. – Значит, в понедельник.

– Значит, в понедельник. Ты как?

– Нормально. – Пауза. – Нет. Не нормально. Десять лет, Ген. Но уже – нормально. Знаешь, когда стало нормально? Вот когда он сказал «отдельное спасибо». До этого у меня всё-таки жила где-то мысль, что мы ошиблись, что она просто мимо принтера ходила. А тут – всё. Кончилась мысль.

В понедельник я отвёз её на Полянку к десяти и остался ждать во дворе, на парковке – она не просила, я сам сказал, что посижу внизу. Не для охраны. Для охраны у нее есть Володя. Просто есть разговоры, после которых человеку лучше сесть в машину, где его ждут, чем в пустую.

Ждал я долго, почти час, и час этот тянулся, как очередь в регистратуру. Я успел разобрать почту, согласовать с Крыловым график на неделю – он прислал фото: плита лежала серая и гладкая, как стол, и на ней уже размечали оси под колонны, – и трижды отложить телефон, чтобы не написать ей «ну что там». Там было то, что должно было быть.

Она вышла в начале двенадцатого. Шла через двор ровным шагом, кивнула охраннику на шлагбауме. Села, пристегнулась, положила сумку на колени. Посмотрела перед собой.

– Надо будет пропуска новые заказать, – сказала она. – У нас пропуска со сроком действия, у неё до декабря был. Позвоню в бюро, пусть аннулируют.

– Лер.

– Всё нормально прошло. – Голос у неё был будничный, каким при мне обсуждают отгрузки. – Я позвала её, положила лист и ручку. Сказала: пиши по собственному, с сегодняшнего дня, расчёт получишь полностью, рекомендации не проси. Она посмотрела на лист, потом на меня, и я по её лицу увидела, что объяснять ничего не придётся. Она поняла за секунду, Ген. Ни одного вопроса мне не задала. Она этот лист ждала – может, не сегодня и не от меня, но ждала.

– Вообще ничего не сказала?

– Ничего. Написала, расписалась. Но уже в дверях все-таки обернулась: «Ты не накручивай себя, Лер. Устала просто, отдохни». – Лера коротко втянула воздух. – Заботливая. Её выгоняют за десять лет вранья, а она беспокоится, что я устала. И вот что самое поганое: она это искренне сказала. Я слышала, Ген, она правда за меня переживала. У неё в голове это как-то помещается вместе.