Текст книги "Таксист из Forbes 8 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

Ройтман позвонил в девять сорок, когда я шёл по М-2 в сторону Москвы и прикидывал, что буду говорить человеку, с которым у меня в полдень чай. Чай на таких встречах наливают, но не пьют.

– Геннадий, докладываю по пунктам, – сказал он вместо здравствуйте, и по голосу я услышал, что пункты хорошие. – Первое. Определение вынесено. Вчера, во второй половине дня. Вера Павловна рассмотрела наше заявление в день поступления, без вызова сторон, как ей и предписывает кодекс. Второе. Арест на имущество Дроздова как физического лица, арест на долю в обществе, Росреестру – запрет регистрационных действий по всем семи позициям. Налоговой – запрет на внесение изменений в реестр. Третье, оно же главное: их заявления никуда не доехали. Регистрация приостановлена.

– То есть мы успели.

– Мы успели, – согласился он. – Замечу для истории: удача здесь не ночевала. Чистая процедура. Судья обязана рассмотреть такое заявление в день поступления – она и рассмотрела. Красота закона, Геннадий, в том, что иногда он работает.

Я поблагодарил, повесил трубку и какое-то время ехал просто так, слушая, как шуршит под колёсами мокрый после ночного дождя асфальт. Гонка, в которой у противника была фора в восемнадцать часов, закончилась. Кожин со своей доверенностью мог теперь оклеивать ею гараж. Дроздов остался сидеть на своём тонущем имуществе, как на чемодане без ручки, и это следовало отпраздновать – ну, скажем, глотком воды на заправке в Молоди.

Праздник вышел короткий. На съезде к заправке я поймал себя на том, что радуюсь вполсилы, процентов на сорок, и остальные шестьдесят заняты полднем. В полдень меня ждал дальний зал кафе «Зам-Зам» на Нагатинской набережной, и человек, который его для меня забронировал, умел портить любые праздники одним своим присутствием.

Оставшуюся дорогу я готовился. Репетировать перед таким собеседником вредно: отрепетированное он слышит, как я слышу перелив в стойке. Я разложил по полкам то, что уже говорил ему раньше, и запретил себе добавлять новое. Правило тут простое, я его вывел ещё в прошлой жизни, на переговорах поглощения: врать надо ровно столько, сколько соврал в прошлый раз. Ни словом больше. Улучшенная ложь – как улучшенная строка в договоре: юристы потом три недели разгребают, и разгребают, как правило, по твоему адресу.

Человек в кепке, возраст за пятьдесят, голос тихий. Сел, помолчал, оставил карту и конверт вышел. Темно было. Всё. Больше я не знаю ничего, и знать не хочу, и уточнять не буду, даже если мне предложат за уточнения квартиру в Хамовниках.

Отдельно я велел себе не забывать, кем я на этой встрече работаю. Я там работаю туповатым везучим мужиком, которому свалилась с неба чужая карта и который до сих пор не понял, во что вляпался. Туповатый мужик не строит версий и не интересуется, как идут поиски. Ему неуютно, ему хочется домой, и он честно старается помочь, потому что боится. Роль несложная, только обидная – но за обиду в этом театре доплачивают жизнью, так что потерплю.

«Зам-Зам» встретил меня обеденным гулом. У входа стоял парень в пиджаке и смотрел сквозь меня с усердием первогодка. Я кивнул ему как старому знакомому. Парень не дрогнул, но фон у него окрасился короткой оранжевой досадой: заметили. Мелочь, а приятно.

В дальнем зале пахло тестом и бараниной. Иван сидел за угловым столом, спиной к стене, лицом к проходу, и перед ним лежала картонная папка. Руки он мне не подал – он вообще за всё наше знакомство руку подал раз или два, но сейчас я это ценил: врать без рукопожатия дешевле.

– Садитесь. Чай будете? Не будете. Я тоже не буду.

Он налил себе пиалу и не притронулся к ней. Я сел и первым делом, ещё до всяких слов, прочитал его – на такой дистанции, через стол, это выходило само, хотел я или нет. И вот тут мне стало интересно.

Обычный Иван фонил тусклой сталью, гладкой, без зацепок. В прошлую встречу поверх стали играл жёлтый охотничий азарт с игристыми пузырьками – он тогда шёл по следу и следу радовался. Сегодня азарта не было. Поверх стали лежало ржавое и шершавое на вкус, как вода из старой трубы, и под ним тянуло усталостью – той, которую я знаю по дальнобойщикам на четвёртой сотне километров. Человек напротив меня был зол и вымотан, и злость его была старше нашего разговора. Он приехал сюда уже такой.

Повод у нас с ним был копеечный: пятнадцать фотографий, мои осторожные комментарии. А сидел он с лицом человека, у которого горит склад, и пожарные не берут трубку. Несовпадение я отметил и убрал к себе в папку – разбираться было некогда, разговор начался.

– Смотрите. – Он открыл картон и выложил передо мной четыре распечатки веером, как сдают карты. – Из ваших пятнадцати осталось четверо. По каждому отработали: где был и кто это подтверждает. У двоих подтверждения сыплются, у двоих стоят, но криво. И это всё, Геннадий Дмитриевич. Больше никого. По вашим подсказкам выходят только эти люди – и ни один не подходит.

Я взял распечатки, потому что их полагалось взять. Седьмой номер из прошлой подборки был тут – подбородок, посадка головы, человек, которого я осторожно назвал похожим. Остальных троих я видел впервые.

– Этот, – Иван вытянул из веера седьмого и положил отдельно, – вам понравился в прошлый раз. Похож, сказали вы, только старше и плотнее. Так вот, забавная деталь. Человек десять лет работает водителем. У нас. В гараже компании.

– И что это значит?

– Это вы мне скажите, что это значит.

– Я вам сразу сказал: похож. – Я положил распечатку обратно в веер, не торопясь, выровняв по краю. – Похож и старше. Если бы я хотел вам кого-то сдать, я бы сказал «он». Я говорю то, что видел: старше, плотнее, и в машине у меня сидел мужчина, которого я не знаю. А уж водитель он у вас или еще кто-то – тем более.

Иван смотрел на меня секунды три. Сталь у него лежала мёртво, а ржавчина ходила кругами.

– Вы же тогда на «Киа» работали, – сказал он, глядя уже в свои бумаги.

Вопрос был брошен вбок, походя, тоном человека, уточняющего погоду. И весил этот вопрос больше всего веера. Потому что тогда, в те недели, никакой «Киа» у меня не было – я крутил баранку белой «Октавии», убитой, арендной, с пробегом под двести сорок. «Киа» появилась позже. Промолчать нельзя: человек, который в самом деле возил того пассажира, поправит машинально, не задумываясь, как поправляют, когда путают имя твоей жены. Поправить гладко тоже нельзя – я пять минут назад разводил руками и говорил «темно было, не помню».

– Да нет, – я поморщился, и морщился я честно, потому что вспоминать ту машину было физически неприятно. – «Октавия» у меня тогда была. Белая, из парка, на ладан дышала. Она масло жрала, как не в себя, я его в багажнике литрами возил, до сих пор канистру помню. «Кию» я потом уже взял… зимой, что ли. Или в феврале. Не скажу точно.

– Значит, и машина была другая, – произнёс Иван ровным голосом, и от этой ровности у меня заломило корни зубов.

Он сделал пометку. Одну, короткую, не поднимая глаз.

– Регистратор в той «Октавии» стоял?

– Хозяйский стоял. Машина арендная, парковская, регистратор ихний, писал по кругу – сутки, может, двое, и поверх. Я её в парк сдал ещё зимой, после ремонта. Где она теперь – спросите в парке.

– Спросим, – сказал Иван. – Парк, кстати, наш.

Вот тут я позволил себе внутренне усмехнуться, на самом дне. Полгода люди Артура прочёсывали Московскую область в поисках следов человека в кепке, а белая «Октавия», единственный свидетель по делу, всё это время стояла у них же на балансе, в их же гараже, со своим затёртым по кругу регистратором. Хочешь спрятать вещь – положи её владельцу в карман.

– Теперь главное. – Иван отодвинул папку и положил на стол локти. – Мы подняли камеры. Все, какие были: городские, дворовые, с заправок, с магазинов. По вашему маршруту, за три дня до и за три после. Работали три недели, смотрели покадрово.

Он сделал паузу. Пауза была рабочая, инструментальная, он ею проверял моё лицо. Я держал лицо скучающим, а под ложечкой у меня в этот момент начал открываться люк.

– И знаете, чего мы там не нашли, Геннадий Дмитриевич? Мы не нашли, чтобы к вам в машину кто-нибудь садился. Совсем. Ни одного человека за весь вечер. Вы понимаете, как это выглядит?

Люк открылся до конца. Я знал этот вкус – свой собственный, не чужой: жесть и мокрая известь. Если они смотрели все камеры и не нашли посадку, значит, посадки не было, а значит, не было и человека в кепке, а значит, есть только таксист, у которого завелась чужая карта. Дальше арифметика простая, и делает её уже другой отдел.

Говорить надо было сейчас, в эту секунду, позже будет поздно. Оправдываться бесполезно, оправданий он за свою жизнь наелся по горло и различает их по первому слогу. Вытянуть могла одна кривая живая подробность, какую на ходу не сочинишь.

– А вы хорошо смотрели? – спросил я. – Прямо каждую мою остановку?

– Каждую.

– Я к чему. Я ту посадку плохо помню, но одно помню: я тогда встал не как обычно. Обычно я у бордюра торможу, две минуты, аварийка, поехали. А там было свободное парковочное место, я в него заехал целиком, по разметке, и аварийку всё равно включил – привычка. Стоял долго, он ещё копался, пока садился…

– Видели мы вашу остановку. – Иван поднял ладонь и договорил за меня, не сверяясь с бумагами. – Парковочное место. И аварийку вашу видели. Всё видели.

– Ну вот.

– Только чтобы кто-то садился – не видели.

За соседним столом захохотали над чем-то своим. Официант пронёс мимо чайник, поставил его через два стола, там завозились и зазвенели пиалами. У меня заложило уши. Весь сытый обеденный гул отодвинулся куда-то за стекло, и в голове толчками пошёл мой собственный пульс. Всё, приехали, сказал во мне кто-то очень спокойный. Значит, вот как оно бывает – в обед, под чужой смех.

Иван вытащил из папки последний лист. Это был стоп-кадр: серый зернистый прямоугольник, угол здания, кусок парковки, белая машина. Моя «Октавия», вернее, её половина. Он развернул лист ко мне и долго смотрел сам – не на меня, на кадр. Что-то он в нём разглядывал, что-то его в этом кадре не устраивало, и я видел, как ржавое у него над сталью ходит медленными волнами.

– Там камера на фасаде висит, – сказал он наконец. Сказал негромко и не совсем мне – так бурчат себе под нос, когда сводят ведомость и она не сходится на копейку. – Банк вешал, для своих нужд. Угол наклона у неё такой, что она цепляет только капот. Капот с номером. Салон – в мёртвой зоне. Дверь пассажирская – в мёртвой зоне. Вся посадка, если она была, прошла ниже кадра.

Он убрал лист в папку и выровнял её на столе.

– Значит, вопрос остаётся открытым.

Люк подо мной закрылся так же беззвучно, как открывался, и я стоял на его крышке, и крышка была толщиной в угол наклона одной камеры.

– Открытым, – повторил Иван и посмотрел на меня уже прямо. – Поэтому так. Напротив вашей парковки, через дорогу, отделение банка. В тамбуре банкомат, у банкомата своя камера, пишет в собственный архив, угол у неё другой. Архив нам обещали поднять. К концу недели посмотрим, что цепляет она.

Он поднялся, забрал папку, бросил на стол купюру за нетронутый чай.

– Никуда не уезжайте, Геннадий Дмитриевич. Вы у нас пока единственный, кто этого человека видел. Свидетель, – он попробовал слово на вкус и остался недоволен. – Ценный.

Собирался я сказать ему что-нибудь нейтральное на прощание, из вежливого набора, и уже открыл рот – и закрыл. Потому что поймал напоследок его фон целиком: ржавчина, усталость, и в самой глубине, подо всем, короткая обиженная искра, совсем человеческая. Его гоняли. Его, профессионала с многолетним стажем, гоняли сверху, как стажёра, и гоняли за что-то, к нашим фотографиям отношения не имеющее. Уставшему человеку нельзя дерзить и нельзя сочувствовать – и то и другое он запомнит. Уставшего человека надо просто отпустить.

Я кивнул. Он ушёл первым, парень от косяка снялся следом, и дальний зал сразу стал обычным залом обычного кафе, где хорошо кормят.

До машины я дошёл на ровных ногах и даже, кажется, обычным шагом. По дороге успел купить в окошке у входа бутылку воды и расплатиться, не уронив ни монет, ни лица. Организм – хороший работник, он держит смену до конца. Сел. Положил руки на руль, на девять и три. Посидел.

Чтение в упор, через стол, с собственным адреналином пополам. Тариф известный: виски сдавило, к затылку подкатывало тёплое и мутное. Я опустил стекло и сидел, слушая набережную. По реке шёл прогулочный теплоход, с него доносилась музыка, что-то бодрое, из девяностых. Жизнь была прекрасна примерно в четырёх метрах от меня. Требовалось до неё дотянуться.

Мозги мои сегодня были ни при чём – вот что следовало признать честно, глядя в зеркало. Всю дорогу домой я собирался гордиться выдержкой и деталью с аварийкой, и выдержка была, и деталь была, только решающим оказался угол наклона кронштейна, который лет пять назад прикрутил к фасаду банка неизвестный монтажник. Прикрутил бы на десять градусов ниже – и разговор в дальнем зале закончился бы иначе, и продолжение у него было бы уже с другими людьми, в помещении без самсы. Я мысленно отыскал этого монтажника и пообещал ему бесплатное ТО пожизненно.

А в пятницу они поднимут архив банкомата. И там будет либо ещё одна мёртвая зона, либо живая. Монета уже подброшена, вертится, и повлиять на её полёт я не могу никак. Незнакомое ощущение. В прошлой жизни я уже покупал бы этот банк вместе с банкоматом.

Подняв глаза от своих рук, я увидел под дворником белый листок. Квитанция. Пока я сидел в дальнем зале и решал вопросы жизни и смерти, город зафиксировал, что машина моя стоит в зоне платной парковки без оплаты, и выставил мне за это счёт. Я достал её, постоял с ней в руке. Судьба сегодня явно работала с юмором: жизнь она мне оставила, но пять тысяч рублей забрала – чтоб не расслаблялся. Я убрал листок в бардачок, к страховке. Оплачу. С судьбой надо рассчитываться вовремя.

К Лере я приехал в восьмом часу, по дороге заехав в «Пятёрочку» – за бородинским. Со вчерашнего вечера, с Павла Григорьевича с его пакетом, мне хотелось этого хлеба до странного сильно, как в детстве хочется чужой игрушки. Взял буханку, посмотрел на дату – свежая. Люба одобрила бы.

Лера обнаружила хлеб на кухне минут через десять после моего приезда и вынесла его в гостиную на вытянутой руке, как вещественное доказательство.

– Так. А это у нас что?

– Хлеб. Чёрный. Люди едят.

– Ген, мы с тобой завтракаем тостами и этой твоей чиабаттой. – Она повертела буханку, изучая. – И вдруг бородинский. Сам. Без повода. Я хочу знать, что случилось. Женщина? У неё пекарня?

– Пассажир вчера был. Хлебный человек. Вспомнил вкус.

– Пассажир. – Она прищурилась, и прищур был профессиональный, закупочный, под таким прищуром у неё монополисты снижали цену. – Показания путаные. Вчера ты приехал в двенадцатом часу, хлеба при тебе не было, я проверяла… то есть я не проверяла, но его не было. Сегодня хлеб есть, а пассажира нет. Где ты его прятал сутки, Ген? В себе?

– Носил с собой. Идеи надо вынашивать.

– Буханку он вынашивал. – Она положила хлеб на стол и посмотрела на меня с сожалением врача. – Всё с тобой ясно. Если завтра ты купишь кефир, я буду знать, что тебя подменили.

Кефир, между прочим, я тоже хотел купить. Промолчал – не всё следствию сразу.

За ужином она рассказывала про день, и день у неё был среднего качества: узбекская отгрузка встала на таможне на сутки, Маша уронила в шредер не тот договор, а Инга… На Инге Лера положила вилку.

– Третий раз за две недели, Ген. Сегодня опять: Лерочка, а что у нас по турецкому направлению, я слышала, ты кого-то ищешь. Между кофе и почтой, вскользь. Она всегда всё спрашивает вскользь, я раньше думала – манера такая. – Лера смотрела в стол. – Я доступы ей обрезала ещё в мае, ты знаешь. Она теперь работает как радар: сама ничего не видит, ходит и слушает. И я хожу рядом и тоже слушаю, и мне это надоело. Я так не могу – работать в собственном офисе, как в тылу врага.

– Значит, пора заканчивать.

– Как? Уволить – она уйдёт с тем, что уже знает, и я даже не пойму, кому она это отнесёт. Ловить за руку – за какую? Она ничего не выносит, она запоминает.

Я доел, отодвинул тарелку и некоторое время смотрел на буханку бородинского, начатую с горбушки, которую пододвинул к себе, чуть помазал растительным маслом, присыпал солью…

– Мне тоже, – тихо сказала Лера, наблюдая за моими действиями. Я улыбнулся и повторил ритуал. Сам же думал про её Ингу. Схема сложилась ещё на прошлой неделе, у камина она требовала только одного недостающего звена, и сегодня, слушая Леру, я это звено увидел.

– За руку ловить не будем, – сказал я. – Мы ей руку сами наполним. Дадим унести.

– Что унести?

– Один документ. Настоящий с виду, пустой по содержанию. Такой, который не жалко. – Я подал Лере горбушку. – И две минуты, когда он полежит без присмотра. Всё остальное она сделает сама. Если она та, за кого мы её держим, – документ уйдёт, и мы узнаем, куда. Если нет – полежит и вернётся в папку, и мы извинимся. Молча, перед собой. Мы уже делали такую процедуру.

Лера молчала долго. Янтарь её ходил медленными волнами, и по краю тянулась серая нитка – ей было погано. Десять лет дружбы кончались не скандалом, а вот этим: технической операцией с документом-приманкой.

– Расскажешь подробно? – спросила она наконец.

– Расскажу. Не сегодня. Мне нужно два дня, чтобы подобрать правильную наживку – такую, чтоб у человека руки зачесались.

Лера смотрела, как я вкусно откусываю горбушку маслом и солью.

– Знаешь, что меня в тебе пугает? Ты сейчас говорил про мою подругу, и рука у тебя ни разу не дрогнула. Ты хлеб мажешь ровнее, чем я в спокойной обстановке.

– Дрогнет ещё. У меня отложенная реакция, я всё переживаю ночью, по расписанию.

– Врёшь ведь.

– Вру.

– Ужасный ты человек, Геннадий Дмитриевич. – Она посмотрела на кусок хлеба в своей руке, потом отобрала у меня горбушку вместе с маслом и откусила. – Твой сто процентов вкуснее.

– Еще бы.

Больше в тот вечер мы к этому не возвращались. Она ушла отвечать на письма, а я домыл сковородку и полез в телефон выяснять, сколько стоит доставка образцов ткани из Стамбула. Цифру следовало знать заранее: в бумаге, которую мы положим на стол, всё должно сходиться до рубля, включая логистику.

Легли рано. Телефон мигнул, когда я уже уплывал: Толян. «Шеф, по новому поставщику опять тишина. Две позиции висят с пятницы, клиент с Крузаком звонил два раза. Что говорить?»

Я ответил одним пальцем, не открывая толком глаз: «Говори – до среды. Утром сам наберу».

Июнь на дворе, отпуска, у смежников всё едет, у перевозчиков всё едет. Наладится, куда оно денется.

Спал я крепко. Организм за день своё отработал и в дискуссии со мной вступать отказался.

Глава 8

В среду к одиннадцати я поднялся в контору Ройтмана на Тверской. Можно было и по телефону, но по телефону он выдаёт результат, а мне сегодня нужен был процесс. Я хотел понимать механику удара, который мы наносим, до последней шестерёнки – в моём положении непонимание стоит дороже бензина до Москвы.

Герман Аркадьевич принял меня в кабинете, где всё стояло на своих местах с такой основательностью, будто мебель тут расставлял геодезист. Он выложил на стол папку, снял с ручки колпачок, щёлкнул им и открыл заседание.

– Излагаю всю цепочку, Геннадий, вы любите цепочки. Пункт первый. Наше заявление об обеспечении иска суд рассматривает в день поступления и без извещения другой стороны – это норма, а нам она дала эффект внезапности. Дроздов узнал о том, что его имущество арестовано, последним из всех участников процесса. Полагаю, из телефонного звонка своего юриста, и не завидую я этому юристу.

– Кожину.

– Кожину, – подтвердил он с удовольствием дегустатора. – Пункт второй. Определение об обеспечении приводится в исполнение немедленно. Слово «немедленно» в законе встречается нечасто, и каждый раз его приятно видеть. Исполнительный лист я вчера видел. Пункт третий: копия определения ушла в Росреестр, и все семь регистрационных действий по его сделкам встали. Покупатель уже получил уведомление и уже, смею думать, сделал звонок, о котором мы с вами можем только догадываться. Пункт четвёртый: лист передан в отдел судебных приставов. Возбуждение производства, выезд, опись – вопрос ближайших дней.

– Погодите. – Я поднял руку, притормаживая этот поезд. – Объясните мне одну вещь, я на ней спотыкаюсь. Подъёмники, стенд, эвакуатор – это же имущество фирмы, а не его личное. Елене принадлежит доля. Как мы можем арестовывать чужое железо?

– Прекрасный вопрос, на нём спотыкаются и коллеги с дипломами. – Ройтман даже оживился, у него это выражалось в том, что он одел колпачок обратно. – Мы и не арестовываем чужое железо. Смотрите. Делится доля в обществе, вы правы. Поэтому арест наложен на неё – Дроздов теперь не может свою долю ни продать, ни подарить, ни заложить, и в реестр никакие изменения не пройдут. А отдельным списком идёт то, что оформлено на него как на физическое лицо, а оформлено на него, по жадности его и по глупости, немало: производственная база вместе с землёй, эвакуатор и ещё по мелочи. Вот это – его личное, и это описывают приставы. Оборудование, которое числится за обществом, никто пальцем не тронет, и когда его юрист побежит жаловаться, что мы разоряем фирму, – а он побежит, – жалоба рассыплется об эту простую бухгалтерию. Каждый удар по своему адресу, Геннадий. За этим я слежу лично, потому что один удар не по адресу – и вся конструкция едет в кассацию.

– А если он обжалует?

– Пусть обжалует, я даже помогу ему со ссылками. – Ройтман снова снял и одел колпачок обратно. – Частная жалоба на определение об обеспечении иска его исполнения не приостанавливает. Пока он пишет, имущество стоит. Пока имущество стоит, писать ему становится всё грустнее. Юриспруденция, Геннадий, наука о времени. Кто понял про время, тому необязательно кричать.

Я смотрел на него и читал: поверх глубокого индиго шёл тёплый рабочий ток, а на вкус в кабинете стоял чай с лимоном, хотя чая нам ещё не приносили. Ройтман был счастлив. Не победой даже – правильностью. Так фонит мастер, у которого мотор собрался с первого раза и завёлся с полоборота.

– Герман Аркадьевич, вопрос дилетанта. Мы всё время бьём по имуществу. По деньгам, по железу, по доле. А по нему самому? – Я подбирал слова аккуратно, как гайку на сорванную резьбу. – За то, что он делал. За поджог, за Светлану. Посадить его – можно?

Пауза вышла длиннее его обычных. Ройтман снял очки, протёр их салфеткой, надел обратно. Индиго у него потемнело на полтона.

– Можно ли посадить человека – вопрос не юридический, а арифметический, и слагаемые там не все наши с вами. – Он аккуратно выровнял папку по краю стола. – Давайте я отвечу, когда у нас на руках будет побольше бумаги. Сейчас любой мой ответ будет вам либо врать, либо обещать, а я не люблю ни того, ни другого.

Он увёл разговор дальше, к срокам и датам, и увёл мастерски, без шва. Только я этот шов видел. Ответ у него был, ответ мне бы не понравился, и он это знал. Я убрал вопрос обратно в карман – с возвратом.

Уже в дверях он добавил, глядя не на меня, а в свой ежедневник:

– И чтобы закрыть тему, о которой вы спросите завтра. Да, я ускорил приставов. Нет, я никого ни о чём не просил. Я позвонил человеку, с которым двадцать лет назад сидел в одной приёмной, и напомнил ему, что написано у него в законе. Слово «немедленно», Геннадий. Знаете, как редко людям напоминают, что у них написано в законе? И заметьте – бесплатно.

В сервис я вернулся к трём. Двор жил обычным днём: на подъёмнике висела «Гранта» со снятой защитой, Серёга искал в ней стук, Палыч ходил вдоль новых ворот со своим блокнотом и что-то как обычно мерил – по-моему, уже пятый раз за неделю, но отговаривать его было себе дороже. У мойки шумела вода.

Про поставщика я вспомнил сам, без Толяна, и набрал их менеджера из машины. Менеджер был вежлив, как автоответчик, и содержателен примерно так же: логистическое плечо, смежники подводят, всё разрешится в ближайшие дни, приносим извинения. Я слушал этот мёд и злился. Две позиции висят пятый день, у клиента «Крузак» стоит на приколе, а мне вазелином по ушам возят про плечо. По телефону интерфейс молчит, но тут он был и не нужен: когда человеку есть что сказать, он называет даты. Когда нечего – называет плечи.

– До пятницы, – сказал я. – В пятницу либо запчасти, либо я звоню не вам.

Менеджер заверил, что услышал. Услышал он или нет, выяснится в пятницу, а пока я сказал Толяну, чтоб тот нашел у конкурентов запчасть, клиента подводить не хотелось, а сам пошёл на мойку – и попал на спектакль.

Посреди мойки стоял Никита с пистолетом высокого давления в опущенной руке и с лицом человека, пережившего артобстрел. Перед ним на решётке стоял чёрный «Тигуан», и на водительской двери его, если присмотреться, виднелось матовое пятно размером с ладонь. Над пятном, нос к носу с Никитой, возвышался Мишка.

– Ты чем работал? Вот этим? – Мишка тряс перед ним бутылкой с красной этикеткой. – Это для дисков! Дис-ков! У неё кислота в составе, ей колёсный налёт жгут! Кто тебе разрешил её на кузов?

– Она рядом стояла…

– Рядом! А голова у тебя где стояла? Так, смотри сюда. Читаешь этикетку. Всегда. Каждую. Не понял слово – спросил. Спросить не стыдно, стыдно вот это вот. – Мишка ткнул пальцем в матовое пятно. – Понял меня? Опоздал с вопросом – подвёл всех.

Я стоял у входа и не вмешивался. Не так давно этими же словами и на этом же месте Толян распекал самого Мишку – тот тогда запорол химией хромированную решётку у «Прадо». Слова ушли по наследству в целости, вместе с «подвёл всех». Мишка этого не помнил, вернее, не замечал, что помнит. Хорошая тут вода, в «Диагносте». Что в неё упало, то не тонет, а всплывает через время в следующем поколении.

– Что с дверью? – спросил я.

Оба вздрогнули. Никита побелел и открыл рот – по фону его рвануло вверх серым, тоскливым – так ждут увольнения.

– Полирнём, – быстро сказал Мишка. – Верхний слой чуть прихватило, до базы не дошло. Гриша глянул уже, говорит – полчаса работы. Мы за свой счёт, шеф. В смысле – за мой. Я недоглядел, я наставник.

Серое над Никитой дрогнуло и поехало вниз, а на его месте проступило удивлённое, тёплое, почти детское. Парень услышал, что его не сдали. Судя по лицу, с ним такое случилось чуть ли не впервые.

– За счёт заведения, – сказал я. – Первый косяк на новой работе оплачивает касса, это традиция. Второй такой же – уже будем разбираться. Этикетки читай.

– Понял, – сглотнул Никита. – Читать всегда.

Ушёл я с мойки, унося на языке карамельный привкус чужого облегчения, и в машине, пока сидел с бумагами, поймал себя на том, что листаю в телефоне галерею. Само вылезло, пальцы привели. Фотография из апреля: жёлтое здание с кривой вывеской, письменные буквы, которых я не понимаю, у входа мужик в шлёпанцах. Почтовое отделение города Катманду. Шерп прислал этот кадр в день отправки, вместо трека, и с тех пор кадр жил у меня в телефоне.

По уму его полагалось стереть в ту же минуту. Единственная физическая нитка между письмом миллиардера Викторова и таксистом Петровым лежала у таксиста Петрова в кармане – гениальная конспирация, Штирлиц рукоплещет стоя. Я навёл палец на корзину. Подержал. И не нажал, как не нажимал уже раз десять. Потому что, кроме этого жёлтого домика, у моего плана не было ни одного вещественного доказательства, что он вообще существует. Сотрёшь – и останется одна вера, а с верой у меня в последнее время перебои. Я закрыл галерею. Слабость, оформим как рассрочку: сотру после того, как письмо сработает. Если сработает.

Вечером я встал у Леры к плите и жарил картошку – на сале, с луком, по-гаражному, как когда-то с Лёхой, у которого это блюдо называлось «ужин победителей» и готовилось из всего, что нашлось в гараже к ночи. Лера ходила вокруг плиты кругами, как Маркиз вокруг сметаны.

– Мне вот интересно. – Она сделала вид, что поправляет полотенце на крючке, и сняла со сковородки шкварку. – Последняя, честное слово. Мне интересно, почему у тебя это получается, а у меня нет. Я всё делаю по рецепту, до грамма. У меня выходит гарнир. У тебя – событие.

– Потому что ты жаришь картошку, а надо жарить лук. Картошка сама приложится… Так. Стоп. Это уже четвёртая последняя.

– Производственные потери. – Она посмотрела на меня честными глазами. – Усушка. Утруска. Хочешь оспорить – составляй акт.

– Составлю. По форме, с двумя подписями.

– Вторую подпись ты где возьмёшь? Свидетелей нет.

Свидетелей действительно не было, и половина шкварок исчезла бесследно, как активы через прокладку. За ужином она рассказала новость, от которой мне сделалось тепло и тесно одновременно. Звонила Зинаида Павловна. Не мне – ей. Они, оказывается, обменялись номерами ещё в Дубках, у калитки, пока я загружал банки, и с тех пор перезванивались уже дважды, о чём мне знать не полагалось.

– Смородина наливается, – доложила Лера, копируя бабушкину интонацию так похоже, что я моргнул. – Велено быть в июле. Мне велено. Про тебя было сказано: своего привози, так и быть, пусть тоже ягоду поест. Своего, Ген. Я теперь главная, а ты при мне.

– Быстро тебя завербовали.

– Меня кормили пирожками и дали грядку. – Она подняла палец. – Личную. У меня в жизни не было ни одной грядки, у меня даже кактус в офисе казённый. Так что не иронизируй, у нас с Зинаидой Павловной серьёзные отношения.

– И о чём вы там разговариваете два раза в неделю, если не секрет?

– Секрет. – Она подумала и смилостивилась: – Ну, про тебя, естественно. Она спрашивает, кормлю ли я тебя. Я честно отвечаю, что чаще ты меня. Она говорит: это ничего, это у вас пройдёт. Ещё она мне рассказала… – Лера осеклась, посмотрела на меня и махнула рукой. – Нет, это я приберегу. Будешь себя плохо вести – обнародую.

Я изобразил спокойствие и налил ей морса. Что именно бабушка могла рассказать про меня, как Гену, я не догадывался – у неё в запасе имелись только то, что касалось Максима, с гусем на Рождество, рыбалкой, карасями в сметане и гортензиями вдоль дорожки. Пока эти истории ходили без имён и дат, они были безопасны. Пока.

Она говорила легко, поверх шло чистое янтарное, а у меня внутри крутился знакомый шершавый камешек. Вот сидит женщина, которую там, в Дубках, уже посчитали своей. Ей звонит моя бабушка – бабушка человека, которого официально нет в живых, – и они обсуждают ягоду. Она вошла в самую середину моей настоящей жизни и обжилась там, а главной двери в этой жизни так и не видела. Дверь я держал закрытой своими руками. Бабушка сказала бы: вот про это я тебе и говорила, Максимушка. Камень в сапоге сам не рассасывается.