Текст книги "Таксист из Forbes 8 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Сто третью было не узнать. Середину комнаты занимали коробки, на кухне штабелем стояли банки с антресолей – трёхлитровые, под огурцы, десятка четыре, ни разу не пригодившиеся. Зоя заворачивала чашки в газету, по одной.

– Сервиз берём весь, – сказала она через плечо. – Он ещё бабушкин. Мама без него не поедет, я знаю, что говорю.

В коробку с посудой она сунула газетный свёрток и придавила его полотенцами.

– Шпильки её, – сказала она, поймав мой взгляд. – И зеркальце. Она без пучка себя одетой не считает, а там попросить постесняется.

Половину кухни она оставляла. Плиту не трогать, холодильник не трогать.

– Кастрюли эти она сто лет не… – Зоя осеклась и положила половник в коробку. – Берём.

Виталика я набрал сам. Через четыре минуты он стоял в дверях в тельняшке, оглядел фронт работ и взялся за тяжёлое. Шкаф мы подняли с ним вдвоём и поставили к стене. С первой попытки.

– К ней съездить-то можно? – спросил он, отряхивая ладони.

– Можно. Пятая палата.

– Заеду. Она мне палец зашивала в позапрошлом году – со стройки пришёл, в травме очередь. Взяла и зашила, дома. Руки – во. – Он показал большой палец со светлым швом поперёк подушечки.

К третьей ходке на лестнице появился Юра из сто седьмой, что над Тамарой Ильиничной. В январе я прикуривал его «Ниву» в минус двадцать семь, с тех пор мы здоровались. Сегодня он не поздоровался. Брал коробки и глядел вниз – так сдают в кассу найденный чужой кошелёк. Ходок он сделал больше всех.

К четырём сестрин «Матиз» привёз из Пущино Валерьича. Коляска встала у лавочки, на вытертое место. Про шкаф и про сутки ему уже рассказали, это было понятно по тому, что он ни о чём не спросил. Смотрел, как мы грузим. Потом подозвал меня.

– Палата какая?

– Пятая. Приём с четырёх до семи.

– Пятая. С четырёх до семи. – Он записал в телефон, медленно, одним пальцем. – Банки мне неси. Те, что останутся. Под рассаду сгодятся.

Банки мы с Виталиком сносили в два приёма и ставили к его коляске. Валерьич пересчитал их, как принимает тару приёмщик стеклопункта, и велел десяток отнести Юре – у того тёща солит. Юра услышал, кивнул и унёс свой десяток молча.

Барон лежал в тени у его коляски и на погрузку не реагировал. Двор при нём был для меня выключен целиком – читать, кто чего сегодня стоит, было нечем. Пришлось, как все люди, – по спинам и по числу ходок.

В перерыве Зоя присела на подоконник, сдвинув газеты.

– Вы же вчера подумали: дочь в Коломне, звонит по воскресеньям. – Сказала она это не мне, а коробке, которую заклеивала. – Я её восемь лет к себе зову. Комнату держу. Кровать ей купила и у окна поставила, чтобы со светом, она свет любит. А она каждый раз одно: у меня Баронч, у меня огурцы, работа и кто к Николаю на кладбище ходить будет. Я уже не знала, что её ко мне привезёт. Вот. Шкаф привёз.

Вчера на кухне мы с Лерой обменялись этим «по воскресеньям», как приговором. Суд вышел скорый. И неправый.

– Собаку она мне отдала, – сказал я. – Насовсем.

– Знаю. – Зоя заклеила шов и разогнулась. – Утром так и сказала: с собакой решу, у собаки теперь Геночка. Такое её «решу» я за жизнь слышала раза два. Теперь три.

Поводок Николая висел в прихожей, на своём крюке. Брезент посередине светлел – там годами брала рука. Фотографию с серванта Зоя подала мне сама, стеклом к себе. На обороте химическим карандашом стояло: «Барон, 4 мес., Ока».

Перед отъездом я снял со связки ключ от сто третьей и отдал ей. Она взяла его и посмотрела мне в лицо. Ничего не говорила. Вчера в трубке она предупреждала, что будет именно так.

Гружёный «Ларгус» осел на задних пружинах. Со двора Зоя выезжала медленно, обходя колдобину у второго подъезда, которую здешние объезжают не глядя. Научилась с первого раза.

* * *

В тридцать седьмую я поднялся в шестом часу, готовясь к долгим сборам. Прикидывал антресоли и комод – вечер работы, не меньше. Уложился в полтора часа, из которых минут тридцать я доставал свои тайники. Всей моей здешней жизни набралось на две сумки и пакет. Сумки встали у двери и места почти не заняли.

В сумках лежало обычное: одежда, бритва, зарядки, папка с бумагами по ИП, ноутбуки. В пакет ушла кружка, из которой я пил здесь чай всё это время, и будильник, ни разу не заведённый, – я всегда просыпался раньше него. Кружку я брать не собирался. А вот кактус я забрал.

Раиса Егоровна приехала к семи, с хозяйственной сумкой, в кофте, застёгнутой на все пуговицы. Поднялась пешком, отдышалась на площадке. Мы виделись всего несколько раз. Деньги уходили на карту, вопросов не возникало.

Она прошла по комнатам, щёлкая выключателями и трогая краны – так пробуют языком зуб, который давно не болит, но помнится.

– Кран-то новый, – сказала она из ванной.

– Поменял недавно. Капал.

– Мама с ним тридцать лет воевала. Прокладку сменят, месяц тихо – и опять. – Она вышла, вытирая пальцы о край кофты. – А вы поменяли и молчали. Чек бы принесли, я бы вычла.

– Да ладно вам.

В комнате она открыла окно, выглянула во двор, закрыла. Постояла у стены, где на обоях остался светлый прямоугольник.

– Сервант тут стоял, мамин. Я его в девяносто восьмом продала, когда… – Она махнула рукой.

Выходя из квартиры, я оглянулся…

Вечернее солнце лежало на полу пустой комнаты ровным жёлтым куском – мебель не мешала ему доходить до плинтуса.

Я посмотрел на топпер. На этой пружине только попав в Гену, я до рассвета изучал чужой потолок, как карту незнакомой местности. За этим столом считал копейки до пятницы и радовался, когда сходилось в ноль. На этой кухне до утра учился Гениной подписи – по паспорту, на газетных полях, пока рука не перестала врать. Сюда принёс первые деньги «Диагноста». И здесь же впервые услышал сквозь пол, как внизу скулит собака.

Пакет я взял под мышку, вышел на площадку.

Во дворе Раиса Егоровна спустилась следом. Я снял со связки оба ключа от тридцать седьмой и положил ей в ладонь. За один день связка похудела на два адреса. Остались сервис да дом.

– Спасибо вам, – сказала она и спрятала ключи в кошелёк, в отделение для мелочи, и защёлкнула его.

Барон спал на заднем сиденье, уронив морду на сумку с моими вещами. В голове у меня тихо и заплачено за эту тишину не мной.

Глава 16

В понедельник к девяти я подъехал к приёмному покою серпуховской больницы. Зоин «Ларгус» уже стоял у входа, задняя дверь открыта, на сиденье лежал сложенный плед. Сама Зоя ждала на крыльце с бумажным пакетом. Приехала она ещё с вечера – ночевала в сто третьей, на материнском диване.

– Выписку обещали к десяти, – сказала она вместо здравствуйте. – Врач на обходе. Посидим.

Сели на лавку у крыльца, тёплую от утреннего солнца. Пакет Зоя держала на коленях, как держат документы перед кабинетом.

– Комнату я проветрила, – сказала она. – Кровать у окна, как обещала. Поликлиника через дорогу, терапевт с восьми. К сентябрю оформлю ей карту.

– Она вам это уже разрешила?

– Она пока не в курсе. – Зоя поправила очки на шнурке. – С мамой так: сначала делаешь, потом обсуждаешь. В обратном порядке не работает, я сорок лет проверяю.

Пока мы сидели, к приёмному подкатила скорая с выключенной мигалкой. Из неё спиной вперёд вышел Костя – фельдшер, которому мы зимой перекидывали шаровую. Увидел меня, кивнул. Потом увидел пакет на коленях у Зои и понял всё сам.

– Выписывают? – Он покосился на двери приёмного, как будто выписку можно спугнуть.

– Выписывают. В Коломну уезжает, к дочери.

– Понятно. – Он помялся с пустыми носилками. – Вы ей скажите… А, ладно. Я сам.

И сказал сам, позже, у поста. Подошёл и что-то проговорил ей, наклонившись. Тамара Ильинична выслушала и поправила ему воротник форменной куртки. Двойку за деревянную руку она ему так и не пересдала – это было понятно по тому, как он стоял.

Барон остался в моей машине. Машину я поставил за углом корпуса, мордой к стене, окна приоткрыл на два пальца. Ко второму прощанию я решил его не подводить. Одного окна с газоном хватило. И ему, и мне.

Тамара Ильинична вышла в четверть одиннадцатого. Не в казённом. В синем платье в мелкий цветок, при пучке – шпильки и зеркальце Зоя привезла с вечера, в том самом свёртке, который в пятницу придавила полотенцами. Каталку она отменила ещё наверху. Санитар выкатил кресло к лифту, она на него посмотрела, и кресло уехало пустым. Из больницы так не выходят. Так выходят с работы, сдав смену.

Выписной эпикриз она несла сама и Зое не отдала.

– Там мои диагнозы, – сказала она. – Медик свои бумаги из рук не выпускает.

У поста она задержалась. Медсестра Танечка – в пятницу она пускала меня в палату мимо часов приёма – вышла из-за стойки сама.

– Танюша, запомни. У Клавдии Семёновны из седьмой вены никакие, капельницу ставь в кисть и не слушай её. И Петровичу из третьей скажи: с лестницей пусть не геройствует, наступать через ступеньку ему рано.

– Запомнила, Тамара Ильинична.

Танечка записывала в настоящий блокнот – так записывают за старшей, которой завтра здесь уже не будет, а спросить потом будет не с кого.

На крыльце Тамара Ильинична посмотрела на угол корпуса. Потом на меня.

– Барон там?

– Там. Спит.

– Правильно, – сказала она. – Мы попрощались. Одну работу два раза не делают.

До Ворошилова я ехал за «Ларгусом», не обгоняя, хотя Зоя вела медленнее, чем я привык. Люки она объезжала все до одного, и я понимал, что рёбра на заднем сиденье она чувствует лучше, чем свои.

Во дворе нас ждали. Оставалась последняя коробка – герань, восемь горшков. Виталик вынес её в два приёма и заодно ещё раз проверил, как стоит шкаф. Валерьич, свежий после Пущино, подкатил к «Ларгусу» и принял на колени последний горшок, пока Зоя перестилала багажник. Держал он его, как держат на проходной чужой пропуск – недолго и двумя руками.

Моё место у второго подъезда, где всегда стояла моя машина, было занято серой «Вестой». Я встал у мусорных баков, где ставят машины гости. Двор возражений не имел.

Из «Ларгуса» Тамара Ильинична не выходила – рёбра. Опустила стекло и выслушала Виталика, потом махнула на него рукой. Пока грузили герань, из подъезда спустился Юра из сто седьмой. Нёс трёхлитровую банку, обёрнутую в газету.

– От тёщи, – сказал он в открытое окно. – В дорогу. Прошлогодние, крепкие.

– Спасибо, Юрочка. – Она приняла банку на колени. – Батарею твою я слышала. Стучать в ответ уже не могла, ты не думай.

Юра кивнул и ушёл в подъезд быстрее, чем нужно.

Потом она позвала меня.

– Спасибо тебе, Геночка, – сказала она мне. Помолчала, – Ну всё. – Она поправила пучок. – Езжай. У тебя дел полно, я же вижу. Я как поправлюсь еще к вам приеду. Обязательно.

Она нашла мою ладонь на дверце и накрыла сверху. Рука у неё была лёгкая, суше прежнего. Подержала. Убрала.

– Звони мне, номер же мой есть у тебя. И фото Барона присылай. Хоть иногда.

– Обязательно, Тамара Ильинична. Поправляйтесь поскорее и берегите себя.

«Ларгус» тронулся, обошёл колдобину у второго подъезда и мигнул поворотником. На свой дом она не оглянулась. Или я не увидел. Валерьич поднял руку и держал её, пока машина не скрылась за углом.

Мы постояли.

– Заезжать-то будешь? – спросил Валерьич, когда я открыл дверцу машины.

– Буду.

– Все так говорят. – Он развернул коляску к лавочке. – Ладно. Езжай, гость.

* * *

В сервис мы с Бароном въехали к полудню. Ворота стояли распахнутые, на подъёмниках висели две машины, у ангара работал кран. Крылов что-то размечал и спорил с крановщиком. Крановщик хотел обедать. Крылов хотел успеть до дождя.

– Успеете? – спросил я.

– Если этот не уедет жевать – успеем, – сказал Крылов так, чтобы крановщик слышал. Крановщик остался.

Палыч шёл вдоль свежей кладки с блокнотом. У третьей опоры остановился, приложил уровень и подождал, пока я подойду.

– Четыре десятых на метре, – сказал он. – В допуске. Пока.

– Пока?

– Пока я хожу. – Он сделал пометку. – Крылов работает хорошо. А хорошо работающих проверять надо чаще всех. Они расслабляют.

Барона забрал Толян – увёл показывать хозяйство. На мойке Никита домывал чёрный кроссовер и объяснял псу, что пену главное не передержать. Барон слушал, как слушает старый мастер нового начальника цеха – не возражая и не собираясь ничего менять.

– Шеф, а он команды знает? – спросил Никита, когда я проходил мимо. – Я ему «сидеть» сказал, а он посмотрел так… по-взрослому.

– Он при медицине вырос. У него на команды свои требования. Сначала бахилы.

Никита засмеялся и уронил микрофибру в ведро.

Оля выглянула из конторки с телефоном.

– Гена, привет. Паблик городской просится про ангар снять. Пускаем?

– Пускаем. С Крыловым только согласуй, у него кран до вечера.

– Уже. – И ушла обратно.

Что происходит во дворе, я сегодня понимал глазами, как все. При Бароне другого способа нет.

В боксе я сел к монитору наблюдения и отодвинул кружку, из которой пила Ольга от клавиатуры. Экран, разбитый на четыре квадратика – ворота, двор, боксы, мойка. Записи я просматривал раз в неделю и по верхам. Кто приезжал, не тёрся ли кто у забора. Сегодня я приехал смотреть не чужих.

Архив на регистраторе листался неделями назад, и глубину его я до сегодняшнего дня не проверял ни разу. На перемотке двор жил смешной жизнью. Машины задом выкатывались из боксов, Толян ходил спиной. День я искал по «газели» с запчастями – она приходила тогда после обеда. Нашёл.

Себя я увидел в квадратике «ворота» в 16:40 – у левого столба, спиной к камере, с телефоном у уха. Ворота настежь. Я вывел звук на колонку.

Сначала пошёл двор той среды – компрессор, стук по железу, вода на мойке и чей-то смех. Потом я услышал себя. Половину съедал компрессор. Вторую половину не съедал никто. «Материал готов». «Шесть эпизодов». Дальше – про сроки, которые её устраивают. Я стоял в собственном дворе и выдавал это в полный голос, не понижая, как обсуждают доставку колодок.

Я остановил запись. Растёр ладони о колени – они успели остыть. Потом включил снова и дослушал до конца.

Я отмотал назад и пустил те же четыре минуты без звука. Теперь я считал.

Первый – клиент с мойки, курил у синего ведра. Второй сидел в своей машине у ворот, локоть наружу. У Толяна расписывался водитель «газели», в трёх шагах от меня. Двое прошли с улицы срезкой, к остановке. Женщина с сумкой ждала кого-то на обочине. Семь.

Я пустил третий раз. Девять. Мужчину за баннером «шиномонтаж» я пропустил дважды – он стоял неподвижно и смотрел в телефон. Что у него было на экране, камера не знала. Я теперь тоже хотел бы знать.

Девять человек за четыре минуты слышали то же, что слышала камера. Кто из девяти слушал – такой графы в архиве не было.

Дальше я сделал то, чего делать не хотел. Прогнал на перемотке месяц архива, один квадратик «ворота». Себя с телефоном у левого столба я насчитал одиннадцать раз. Место оказалось моим любимым. Тень от козырька, и весь двор на виду. Акустику этого места я в список его удобств не вносил.

Было и второе, оно нравилось мне ещё меньше. Днём бокс не запирается вообще. Толян заходит за нарядами, клиенты суют голову спросить про сроки. Оля иногда, как вот сейчас, заходит. Регистратор стоял на полке под столом, рядом лежала инструкция, а в инструкции – заводской пароль. Я сам её туда положил. У монтажной конторы вдобавок был удалённый доступ «для сервисного обслуживания» – эту галочку в договоре я подписал не глядя.

Я ставил эти камеры смотреть за чужими. Что они всё это время пишут меня самого, мне не пришло в голову ни разу.

Рассуждать дальше я не стал. Сменил заводской пароль и отключил удалённый доступ, все три галочки. Звук у воротной камеры оставил. Камера не виновата, что я держал её остриём к себе. Толяна нашёл на складе.

– Регистратор с камер перенеси в железный шкаф, – сказал я. – Сегодня. Под замок, ключа два: тебе и мне.

– А чего случилось?

– Ничего. Порядок навожу.

Толян посмотрел на меня, как смотрит механик на клиента, который сразу после трассы просит глянуть тормоза «на всякий случай». Но пошёл за дрелью.

Оля вернулась за кружкой и увидела на мониторе архив.

– Что-то случилось?

– Ревизия. Оль, если кто-то чужой попросит показать записи – не показывать, шли ко мне.

– А кто попросит?

– Вот и я думаю.

– И Барон до вечера твой, – сказал я Толяну в спину. – Мне в город.

– Понял. У нас с ним как раз обед.

У ворот я задержался и постоял на том месте, у левого столба. Ройтманово правило выросло на строку: телефону – погоду и расписание, и у собственных ворот – тоже погоду. Пятно тени под козырьком я уступал без сожалений.

* * *

От сервиса до сквера я доехал за сорок минут и всю дорогу смотрел в зеркало чаще, чем того требовал трафик. Место Елена Викторовна назначила сама, ещё накануне, через Ройтмана – сквер у музыкальной школы, три часа. Выбрано было с умом. Заказывать здесь нечего, ждать некого. Скамейки вокруг сухого фонтана, четыре выхода. Отсюда уходят, когда решат, а не когда принесут счёт.

Барон остался при Толяне и обеде. Значит, город снова фонил, и в сквер я вошёл зрячим.

Из открытых окон школы шли гаммы, на двух инструментах сразу, не совпадая. Под гаммы чужой разговор не подслушаешь. Это она тоже учла.

Она сидела на краю скамейки, сумка на коленях – так сидят люди, которые сами выбрали место и заранее решили, в какую сторону из него уйдут.

Готовилась она не только местом. Под сумкой лежал блокнот с тремя закладками. За весь разговор она его ни разу не открыла – вопросы держала в голове, по порядку.

Читал я её с дорожки, метров с пяти. И готовился я не к тому. Я ждал страха с лимонными искрами или янтарной благодарности, под оба варианта у меня лежали заготовки. Ни того, ни другого. Ровное серебро во весь рост, и во рту у меня похолодело, как от лезвия. Решимость. А под серебром, у самого низа, шла одна тонкая чёрная нитка, и от неё тянуло сквозняком.

– Геннадий Дмитриевич. Садитесь. – Она поправила сумку. – Я отниму минут двадцать.

– Я не тороплюсь.

– Торопитесь. У вас сервис, и вы час ехали. Вот и не будем тянуть.

Она повернулась ко мне и смотрела прямо.

– Я сказала Герману Аркадьевичу, что обязана вам. Он передал?

– Передал.

– Слово я подбирала долго и выбрала это, потому что оно точное. Обязанность – это не цветы и не спасибо. Это когда посторонний человек знает о твоей жизни больше, чем родная мать, и от того, как он этим знанием распорядится, зависит уже не твоя жизнь, а чужая. Мне нужно было посмотреть вам в глаза, прежде чем решать дальше.

– Посмотрели?

– Смотрю. – Она сдвинула сумку с колен на лавку. – Вы не обиделись. Это уже кое-что.

– Как Светлана?

– Хорошо. Очень обрадовалась моему приезду.

– Хорошо. Но больше не ездите. До пятницы – точно, а лучше и после. Захотите что-то передать – передайте курьером. Это просьба. Настойчивая.

Она посмотрела на меня дольше, чем требовал ответ. Потом кивнула.

– Понимаю. В пятницу я даю ответ по мировому. Я склоняюсь подписать.

– Что Ройтман?

– Герман Аркадьевич считает дни до моего «да». В цифрах он прав. Суд с таким ответчиком – это три года, если повезёт, и пять, если нет. Апелляции, оценки, экспертизы, аресты. Деньги я не считала, деньги как раз считаются. Я посчитала годы. Старший только поступил. Если я выберу войну, его выпускной придётся на очередное заседание.

– А тридцать пять процентов?

– Останутся тридцатью пятью на бумаге и половиной по факту. Мещеряков предлагает меньше, чем положено, и быстрее, чем возможно. Честное предложение жулика. Я такие научилась отличать.

– Пятница – чей срок, ваш или его?

– Его. Мещеряков назвал это «последним днём хорошей цены». Юристы умеют говорить как продавцы окон.

– Дети знают, что вы решаете?

– Уверена что да. Сын в мае перестал спрашивать, когда приедет папа, и начал спрашивать, что я решила. Это взрослый вопрос. Я бы хотела, чтобы он подольше не умел его задавать.

Чёрная нитка под серебром дёрнулась, пока она говорила про сына. И легла обратно.

– Вы боитесь не мужа, – сказал я.

– Все чего-то боятся, Геннадий Дмитриевич. – Она встала, заканчивая разговор. – Спасибо, что приехали. В пятницу вам сообщит Герман Аркадьевич.

К дальнему выходу она ушла не оглядываясь, ровным шагом.

Причину нитки я достраивал уже у машины. Дети. Мировое закрывает раздел, но не закрывает отца – он останется в их жизни по закону, при любом исходе. Выходило, что боится она не проиграть, а того, что достанется детям после любой её победы. Достроил я это до половины. И половине не верил.

* * *

Барона я забрал в седьмом часу. Толян доложил, что обед прошёл штатно и что пёс принят коллективом без испытательного срока.

У шлагбаума Тимур вышел из будки сам.

– Я журнал поправил, – сказал он мне в окно. – Был записан «оборудование», стал «проживающий».

– Растёт.

– Растёт, – согласился Тимур и посмотрел на заднее сиденье с уважением.

Дома пахло ужином. Лера вышла из кухни с полотенцем через плечо.

– Как Тамара Ильинична? – спросила она раньше, чем я разулся.

– Выписали. Уехала. В своём платье, при пучке. От каталки отказалась, эпикриз из рук не выпустила.

– Шпильки кто привёз?

– Зоя. Ещё с вечера.

– Значит, с дочерью ей повезло. – Лера поправила полотенце на плече.

За ужином я рассказал про Зою. Про комнату, которую она держала восемь лет, про кровать у окна и терапевта с восьми утра.

– Кровать у окна, – повторила Лера и отложила вилку. – Восемь лет. Хорошо, что дождалась.

Мешок корма, двенадцать килограммов, стоял посреди кухни. Лера открыла нижний шкаф, посмотрела на встроенную технику и закрыла обратно.

– Дом проектировал человек без собаки. Мешок поживёт в кладовке, я освободила полку. И я помыла миску. Она эмалированная, с отбитым краем, и не подходит ни к чему в этой кухне.

– Она и не должна.

– Я это поняла на второй минуте. Поэтому поставила её на самое видное место.

Миска Николая стояла у окна, между кофемашиной и весами для муки. Смотрелась она там, как токарный станок в шоуруме. Стояла прочно.

Мешок в кладовку нёс я. Барон шёл следом и проследил за дверью до щелчка – теперь он знал, где в этом доме лежит главное.

Новый корм он принял. Понюхал миску, посмотрел на меня, свернул проверку и стал есть. Из чужой посуды он ел бы неохотно, я помнил. Но миска была своя. В этом доме она знала его дольше всех.

В девять Барон поднялся с подстилки, обошёл гостиную и лёг у лестницы, мордой к спальне.

– Это что было? – спросила Лера.

– Отбой. «Вести» кончились, день сдан.

– Подъём в шесть, отбой в девять. – Она посмотрела на часы. – Он нас перестроит под себя за неделю.

– Это точно.

Телефон завибрировал в двенадцатом часу, когда наверху зашумела вода. Я как раз прикидывал, с чего завтра начинать разговор с Анной Игоревной. Она успела первой. Без приветствия, одной строкой:

«По Д. Отсрочка выходит завтра. Я своё слово сдержала. Вопрос прежний: запускаем?»

Я перечитал строку дважды и погасил экран. Ответ был из одного слова, и произносить его вслух я не стал.