Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 10 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Понимаю.

Мы втроем немного помолчали. Потом тесть переглянулся с Холмским.

– Да чего тут думать, – сказал Бледный. – И я бы так поступил, да и Данила Дмитриевич, поди, тоже.

Холмский молча кивнул.

– Раз решил, так и делай, – закончил Бледный и тут же, без паузы добавил. – С Долматовым говорить будешь?

– Буду.

– Тогда пойдём. Я с тобой схожу, в дороге расспросить как следует не получилось, а тут хоть послушаю.

По дороге я спросил у тестя.

– Как там у засадных? Григорий не зашивается?

– Григорий-то? – Бледный фыркнул. – Григорий держит порядок такой, что у меня в Нижнем не всегда такой бывает. Караулы выставил серьёзные и даже, главное охранение вокруг охранения.

– Это как?

– А так. Один пояс смотрит, чтобы татарские лазутчики не подползли. А второй, чтоб никто из первого не уполз. Там, я так понял, он проверенных воинов поставил.

– Толково.

– Сам додумался.

– Откуда знаешь? – спросил я.

– Шуйского спрашивал.

– Ясно.

* * *

Шатёр, в котором находился Долматов, стоял у обозных телег. У входа двое моих курмышских, те меня узнали и сразу подвинулись.

Войдя внутрь, я увидел у дальнего столба Долматова. При этом руки у него были не связаны, что меня сразу немного удивило. Богдан и Семён стояли по бокам, без оружия наголо, спокойно. Семён повернулся ко мне, чуть качнул головой и отступил вместе с Богданом в сторону.

Долматов меня увидел, и его повело. Так я подумал вначале, как вдруг он упал на колени.

Боярину было на первый взгляд лет тридцать, может, тридцать пять. Кольчуга добротная, с заплатой на левом плече, на поясе, в ножнах, сабля и кинжал. Борода густая, но аккуратно постриженная.

И лицо… ну вот как объяснить правильно?

Бывает у человека лицо вины… И не вины тоже бывает. Это, я думаю, любой, кто на свете пожил, отличает. Не глазами, а нутром когда смотрит.

И вот у Долматова было лицо «не вины».

Но мои мысли, как говорил один мой знакомый в прошлой жизни, к делу не пришьёшь. Подохнешь от своей же интуиции, если ей одной верить.

Я подошёл, остановился в трёх шагах. Бледный встал чуть позади, слева. Холмский остался у входа, решив не лезть.

– Подымайся, – сказал я.

Долматов не пошевелился. Так и стоял на коленях, голову не опустил, смотрел снизу вверх.

– Не виновен я, – сказал он. – Ни перед Богом. Ни перед тобой, боярин. Ни перед Русью. Я клятву верности не предавал. И не ведал, что мой десятник со своими людьми… – вдруг он запнулся.

– Что они там? – подсказал я.

– Что собирались сотворить. Не ведал, боярин. Истинный крест, – сказал он и перекрестился двумя пальцами.

– Ладно, – сказал я глядя на Долматова. – Поднимайся. Хватит колени морозить, тебе они ещё пригодятся.

Долматов поднялся медленно.

– Боярин, – сказал он, не отводя от меня глаз. – Ведомо мне от твоего сотника Медведева… Митрофан троих моих людей убил. – Я вчера слышал от Семена нечто подобное. И мне было интересно понять, как так Долматов не обратил на это внимание. – Митрофан подстроил будто они в бане сгорели. Я тогда не разобрался. Подумал, что случайность и угорели по пьяни, а оказывается, они уже мёртвые были, когда баню подожгли.

– Долматов, – сказал я, – то, что Митрофан с твоими людьми вытворял, меня сейчас, если честно, мало волнует. Меня другое интересует. Как так получилось, что у тебя в дружине четыре человека Ахмату продались, а ты, боярин, ни сном ни духом?

– А как…

– Да выпрямись ты уже толком, – перебил я. – Чего ты, как на исповеди…

Он выпрямился. И оказался почти с меня ростом. Может, на полпальца ниже.

– Рассказывай, – сказал я. – Что тебе ведомо?

– Да ничего мне не ведомо, боярин, – он развёл руками. – Знаю, что сегодня ты Митрофана и ещё троих с его десятка повесил. Будь они живы… я бы сам с ними потолковал. Расспросил бы. А так… – он усмехнулся. – А так и спрашивать некого.

Я походил по шатру.

– Костромские купцы, – повернувшись, вспомнил я. – Тебе это что-нибудь говорит?

Долматов задумался. По-настоящему – не для виду. Лоб собрался в три складки, борода чуть подалась вперёд.

– Костромские… – повторил он. – Ну, помню таких. Были, вроде. Но пойми, воевода, ко мне на земли купцов много ходит. Торговые пути, ярмарки, перекупщики. Я их всех в лицо упомнить не могу.

Я кивнул. И тут мне сразу всё про него стало понятно.

Не в том смысле, что виновен или нет. А в другом, что у меня в Курмыше, к примеру, такого быть не могло. У меня каждый купец, который через ворота прошёл, у Глава в трактире отметился. У Глава была своя книга, в книге кто, откуда, с каким товаром…

Долматов же на своей земле сидит спокойно. В тылу, а не на границе, и татары к нему не заходят. Чего ему купцов расспрашивать о том, как дела у других идут.

Я подошёл к лавке и сел.

– Значит так, Долматов, слушай мой приказ.

Он подобрался.

– За то, что просмотрел предателей в своей дружине, ты вместе со своими пешими завтра встанешь в первый ряд.

Долматов нахмурился, потом поднял на меня глаза.

– Воевода…

– Что?

– Если я умру… – он замолчал, подбирая слова. – Если я умру там, в первом ряду, обещай мне одно!

– Что обещать?

– Что имя моё после не будет замарано делами моих воинов. Что их позор на моих детях не останется.

У Долматова был стержень, этого не отнять.

– Обещаю.

– Тогда у меня всё, боярин. Я принимаю наказание, – он чуть склонил голову. – И велю сейчас же перенести мой шатёр, к моим воинам, что в этом лагере оказались. А когда пойдёт Ахмат, встану в первый ряд.

Глава 15

Час пролетел, как и не было.

Микита принёс мне в шатёр щей, я их через силу проглотил, не разбирая вкуса. Сёма доложил по караулам, вот так и время прошло.

Подошёл к шатру Марии Борисовны, и двое рынд, как положено, преградили мне проход.

– Доложи Великой княгине, что я пришёл.

Рында кивнул и откинул полог, там показалась тень. Насколько я понял, это была служанка, дежурившая у входа.

– Сообщи госпоже, что пришёл боярин Строганов, – сказал он. И через пару секунд оттуда раздался голос.

– Пусть войдёт.

Рынды расступились, и я нырнул под полог.

Внутри было довольно тепло, всё-таки две буржуйки отдавали хорошее тепло.

Мария Борисовна сидела на лавке у стола, шуба сброшена, осталась в плотном тёмном платье. Платок с головы тоже сняла, а волосы убрала.

Я поклонился, произнёс.

– Великая княгиня, рад тебя снова видеть.

– Проходи, Дмитрий Григорьевич. Садись, – она показала на лавку напротив. И сделала жест служанкам, чтобы те покинули шатёр. – Рассказывай, как тут дела? Что я… – она запнулась. – Что мне знать надо?

Я сел, снял шапку, посмотрел на Марию Борисовну, начал рассказывать.

– Передовой тумен подошёл два дня назад. Вчера, с прибытием хана Ахмата, всё их войско расположилось на противоположном берегу. Вчера же с Ахматом выходил говорить.

Она чуть подалась вперёд.

– И?

– Ничего нового, княгиня, – ответил я. – Звал в Сарай, пушки ему лить. Даже дочь свою сватал.

Она усмехнулась.

– А ты?

– Отказался, понятное дело. Потом он предложил поединок. Воина против воина.

– И на это?

– Тоже отказался.

– А почему? – она прищурилась.

Я сделал короткую паузу, принялся объяснять.

– Великая княгиня, поединок вещь хорошая, когда силы равны и победа спорная. А у меня сорок пушек. Я в победе уверен. Зачем я воина под чужую саблю положу? Ради зрелища? Глупо это.

Она смотрела на меня пару секунд, потом кивнула.

– Допустим. А сам что не вышел?

– А я предлагал.

Она с не понимаем посмотрела на меня.

– Кому?

– Ахмату, ясно дело.

В шатре вдруг стало очень тихо.

– Дмитрий Григорьевич, – медленно произнесла она. – Ты готов был поставить на кон свою жизнь? И погибнув, отдать Русь татарам? Ты думаешь, я бы на это пошла?

– Думаю, нет.

– Тогда зачем…

– Маша, – я сам не заметил, как ушёл с «великой княгини», – никто бы на это и не пошёл. Ахмат отказался первый, я это знал. Но шанс попробовать его срубить и внести сумятицу в его войско… в общем, если бы он согласился, я бы такого шанса не упустил. А насчёт меня… – пожал плечами. – Меня заменит Холмский. И заменит без потерь для дела.

Она наклонила голову.

– Ты ему так доверяешь?

– Нет. Доверие штука очень тонкая, но я верю ему настолько, насколько можно. Но в плане ведения войны он разбирается лучше меня. Он на три десятка зим меня старше. Полки водил тогда, когда я ещё… – я хотел сказать «в школу ходил», но вовремя прикусил язык. – Когда я ещё под стол пешком бегал.

Она помолчала.

– Что дальше было? Ты говорил ещё что-то.

– Предателей поймали. Ощера их вычислил, подмял десятника из дружины боярина Долматова. Сам при этом был ранен в грудь. Но рана не страшная, жить будет, но в грядущем сражении не боец.

– Значит, Ощера проявил себя, – задумчиво сказала она.

– Да, – ответил я.

– Что по предателям?

– Ночью допросили, сегодня к утру повесили.

Она опять не одобрила, не осудила. Просто кивнула.

– А Долматов?

– Только что с ним говорил. Думаю, не причастен, но в первый ряд, когда татары попрут, поставлю его и дружину.

Она посмотрела мне в глаза.

– Если ты сам не веришь, что он замешан, зачем наказываешь?

И вот тут я почти улыбнулся. Потому что это был вопрос-проверка. Она прекрасно знала ответ. Уж кто-кто, а Мария Борисовна показательную порку понимала лучше меня.

– Чтоб другие так не делали, – сказал я. – Чтоб каждый боярин знал, что за дружину свою он отвечает головой. А прохлопал – пеняй на себя.

Она усмехнулась.

– Полностью с тобой согласна, – сказала она чуть мягче, и немного помолчав, спросила. – Что думаешь насчёт татар? Когда пойдут?

– Мои за ними следят. Если этой ночью морозы не ударят, то, думаю, завтра. Может, послезавтра. Ахмат тянуть не будет, у него обоз большой, и если пленники…

– Пленники? – перебила меня Мария Борисовна. – Ты ничего не говорил о пленниках.

– Прости Великая княгиня, запамятовал, – ответил я, и рассказал про то, как мои воины втроём разбили десятерых. После чего вернулся к тому, с чего начинал. – Ахмат хочет до весны Нижний взять, а если успеет, и до Владимира дойти.

– То есть он торопится, – сказала Мария Борисовна, на что я кивнул. И она тут же спросила. – Тогда почему он сегодня не напал?

– Людям дал время отдохнуть, – ответил я.

– А зачем мы позволили им отдохнуть?

– Если ты спрашиваешь почему мы не напали на них, пока они лагерь разбивали, то всё просто. Их почти на тридцать тысяч больше нас. Наше преимущество в пушках и гранатах. А без них татары нас своими стрелами в ежиков превратят. Сейчас нам остаётся только ждать.

Она вздохнула.

– Не так я себе это представляла.

– А как? – спросил я. – Думала, мы тут несём свет и добро?

Она нахмурилась.

– А не боишься так со мной разговаривать?

– Маша, я тебя чем-то обидел?

Она опустила взгляд на свои руки.

– В том и дело, Дмитрий. Что придраться к тебе мне не за что. – Она посмотрела на меня. – А так хочется… Понимаешь, о чём я? – тихо спросила она.

– Понимаю. Прости, – сказал я.

Мы снова помолчали.

– Как думаешь, – нарушила она тишину, – мы победим?

– Разумеется, победим.

И в эту самую секунду она подалась ко мне через стол… и поцеловала… в губы.

Я даже среагировать не успел толком.

– Маша, нет! – я отпрянул. Резче, чем хотел, даже чуть лавку не опрокинул.

Она сверкнула глазами. Один раз. Потом… опустилась. Обошла стол, и молча села рядом и положила голову мне на грудь.

– Прости, – сказала она в кафтан, не поднимая на меня взгляда. – Я так хотела к тебе прикоснуться, что ни о чём другом думать не могла. Вот и злилась на тебя весь день. – Она сделала паузу. – А теперь и помирать не жалко.

– Ты это брось, – тут же сказал я. – Разобьём татар. В этом даже не сомневайся.

Она не шевельнулась.

– Маша…

– Помолчи, Дим. Минуту. Можно?

Я помолчал.

Минута… в такие моменты тянется очень медленно. И пока шло время, в голове всякое крутилось. И Алёна в Нижнем, и Анфиса, и тесть со своим «гибче надо быть», и эта самая Маша, что у меня на груди, у которой… и война, и княжество, и регентство, и дети… которые не все от законного мужа.

Много всего у этой бабы было, и ни с кем этим не поделишься. Вернее, она хотела бы этим поделиться со мной, но я не принимал…

– Ладно, – сказала она и выпрямилась. – Иди.

– Маша…

– Иди, Дмитрий Григорьевич. А вечером жду тебя на ужин. Вместе с князьями. И сотника своего, Медведева, бери. Хочу с ним поговорить.

– Передам.

– Ну, вот и славно.

Я встал, взял шапку с лавки, поклонился и пошёл к выходу.

Ужин прошёл тихо. Все понимали, что завтра, может, послезавтра будет битва. Поэтому хмельного за столом не было от слова совсем.

Мария Борисовна сидела во главе стола, мало говорила, больше слушала. Холмский объяснял ей, как поставит свой полк, я кивал, где надо было кивнуть. Тверской пытался влезть пару раз, но княгиня почему-то не хотела слушать мнение родного брата и просто переводила взгляд на следующего. Михаил Борисович надулся, потом плюнул на это дело и завёл разговор с Рязанским. О чём они там говорили я слушал в пол уха.

В какой-то момент княгиня встала. Все тоже начали подниматься, она махнула рукой… мол сидите. Прошла вдоль стола, остановилась у Ощеры. Тот от неожиданности дёрнулся.

– Подвинься, Василий Иванович. Сяду рядом.

Он подвинулся так, что чуть лавку не опрокинул. Княгиня взяла кувшин, сама ему налила. Не служанка, не виночерпий, а сама.

– За то, что предателя за горло взял, когда другие зевали. Спасибо тебе, боярин.

Ощера подскочил и поклонился, так низко, как ему рана позволяла.

– Великая княгиня… для меня честь твои слова слышать.

Выпили, княгиня вернулась к себе. А Ощера поднял глаза на меня. Кубок чуть приподнял, как будто чокнуться собирался, и я тоже поднял свой. Кивнули друг другу и сделали по глотку.

* * *

– Боярин, на том берегу движение, – разбудил меня Микита рано утром.

– Давно?

– Да нет, – ответил он. – Но Медведев меня послал к тебе, чтобы об этом сообщить.

Я сел, начал одеваться. Стало очевидно, что битва состоится сегодня, поэтому из шатра выходил в полном обмундировании.

Выйдя наружу, я усмехнулся.

«Чуть утро осветило пушки, Татары тут как тут…» – вспомнилось стихотворение великого поэта…

И тут же посетил дурацкий вопрос: «а будет ли в этой реальности Бородино?» Я тут уже столько накрутил: пушки, порох, дамаск, Новгород взял на несколько лет раньше. Может, и Наполеона никакого не случится. Хотя… век человеческий короткий, и пусть Ивана Васильевича не запомнят Великим, как в моей истории, но я пока ничего такого не сделал, что могло бы глобально изменить историю ВСЕГО мира.

По пути к берегу мне навстречу вышел Холмский.

– Дмитрий, татары выстраиваются.

– А наши?

– Как видишь, тоже, – ответил он.

Полки уже шли по местам. На холме у пушек суетились Сёма с Ратмиром. Копейщики строились между рогатин, в первом ряду, как и говорил, долматовские. Курмышские уже клали гранаты перед собой. Жаровни задымили, угли несли в железных ведёрках, чтоб фитили запаливать. Пращи на руки наматывали.

Арбалетчики в трёх линиях… пять тысяч их у меня, шутка ли. Спасибо покойному Василию Фёдоровичу Шуйскому, который начал перевооружать московских ещё при жизни.

– Кажись, началось, Дмитрий, – сказал Бледный. Он уже стоял на берегу и смотрел на другой.

– Ага. Дождались, наконец-то.

Он посмотрел в небо.

– Погода хорошая.

– Слушай, – повернулся я к Холмскому, – а какой сегодня день?

Холмский задумчиво на меня посмотрел. Будто прикидывал, не стукнулся ли я где утром.

– Пятница, вроде.

– Ну, в пятницу помирать нельзя.

Он усмехнулся. Не понял, конечно, откуда фраза, но всё-таки подыграл.

– Тогда извиняй, суббота.

Я заржал во весь голос. Холмский смотрел на меня как на дурака.

– Дим, ты чего?

– Да так. Старая шутка с Лёвой. Потом расскажу. Если суббота не подведёт.

Он покачал головой.

– Чудной ты, Строганов.

– На том стоим.

На холм, шагах в ста от нас, поднялась Мария Борисовна. В шубе, в шапке… рынды по бокам, и махнула мне.

– Великая княгиня, тебе тут нечего делать.

– Есть что.

– И что же?

– Я обращусь к нашим воинам с речью. И буду стоять здесь вместе со всеми.

– Ага, ещё и копьё возьми и на врага кинься! – не подумав вспылил я, и тут же тише сказал. – Подумай, что будет с Иваном и остальными твоим детьми, если ты сегодня погибнешь!

– Так сделай так, чтобы я не погибла, – сказала она, и я поймал себя на мысли, что очень хочется сомкнуть свои пальца на её тонкой шейке.

Но вместо этого я спросил.

– Ты уверена?

– Да, – твёрдо сказала она. – И вообще, хватит задавать мне такие вопросы, Дмитрий Григорьевич.

Только она открыла рот, чтобы ещё что-то сказать, как с того берега на лёд выкатился всадник. Один и с шестом и, разумеется, на навершие развивался на ветру белый холст.

– Что они хотят? – тут же спросил она.

Я повернулся к ней.

– Великая княгиня, даром предсказания я не обладаю. Надо ехать и узнавать.

– Так езжай.

Я покачал головой, но не стал ей ничего говорить. Происходил каламбур какой-то с её прибытием.

Вскоре Лёва привёл мне Искру. И, взяв Семёна и Богдана, вместе спустились к реке.

На середине реки я махнул рукой, и Сёма с Богданом отстали шагов на пятнадцать. К одинокому всаднику я подъехал один… по обычаю.

Всадник снял шапку, и я узнал его раньше, чем разглядел толком. Это был Сайид. Старший сын хана Ахмата. Тот самый, с которым я в Кремле пил и по пьяни саблями махался…

– Здравствуй, Сайид.

– Здравствуй, Дмитрий. Вот мы опять и свиделись.

– Да, – ответил я. – Ты бы сказал раньше, что прибыл с отцом, я бы в гости тебя позвал, вина б попили.

Он усмехнулся.

– Славно мы тогда посидели, Дмитрий, – сказал Сайид и, сделав короткую паузу, продолжил. – Мой отец сделал тебе щедрое предложение. Почему ты отказался?

Я посмотрел на него.

– А ты бы согласился пойти под мою руку?

– Ты не хан.

– А будь я ханом, ты бы своих предал?

Сайид помедлил, прежде чем отвечать.

– Нет. Не смог бы.

– Ну вот ты сам и ответил.

Конь подо мной переступил, лёд снова щёлкнул.

– Сайид, о чём ты поговорить хотел? – спросил я.

– Поединок, – сказал он. – Я и ты.

Я несколько секунд думал, после чего спросил.

– Условия?

– Я побеждаю, и ты идёшь со мной к отцу. Ты побеждаешь – я умираю.

Последнее он сказал с акцентом, который у него обычно не вылезал. Видно, волновался.

– Уверен в своей победе?

– Я Чингиз! – вздёрнул он подбородок. – У тебя нет против меня шансов.

Я посмотрел мимо него… на татарский берег. Сотни на сотнях, бунчуки, дымы от костров, их не сосчитать.

– Сайид, я не против, но мне нужно посоветоваться с Великой княгиней.

Он удивлённо приподнял брови.

– Она здесь? Баба? – скривился он. – Не ожидал, что русские до такого дойдут.

– Придержи язык. Она на то и Великая княгиня, что пришла на поле боя со своими воинами. Не тебе об этом говорить.

– И почему же?

Глаза у него блеснули.

– Потому что мы вас разобьём.

Отказываться я не собирался. Конечно, Сайид не Ахмат, но он наследник хана. Его пленение или гибель ударит по духу татар очень сильно. Вот только это была палка о двух концах. Я был воеводой всего Московского войска. И мой проигрыш, или ещё хуже… пленение могло также ударить по духу русских воинов.

– Сайид, дай мне час.

– Полчаса.

– Час.

Он смотрел несколько секунд, потом наклонил голову.

– Хорошо. Встречаемся здесь через час.

– Оружие? – спросил я.

– Без твоих самострелов, – тут же сказал он.

– Тогда и без лука, – ответил я.

– Разумеется. Копьё, щит, сабля, кинжал.

– Договорились, – сказал я и развернул Искру.

С княгиней разговор был короткий. Я поставил её перед фактом, что буду драться с сыном Ахмата. И не став дожидаться, когда до Марии Борисовны дойдёт смысл моих слов, я повернулся к Хомскому и Бледному.

– Данила Дмитриевич, если я погибну, ты примешь полки.

К этому времени Семен велел подтащить Искре нагрудник и наголовье: кожа со стальными пластинами. Эти доспехи были подогнаны специально под Искру. А сами доспехи забрали с коня павшего литовского рыцаря у Шелони.

– Дим, – сказал Семён, затягивая ремень под брюхом Искры. – Ты только это…

– Что?

– Не геройствуй. Мы с ними пили и…

– Сёма, я тебя умоляю. Вот уж в жалости к татарам меня ещё никто не уличал.

Он непродолжительное время смотрел на меня.

– Григорий бы не одобрил, – сказал он.

– Конечно, не одобрил. Он бы сам хотел на поединок выйти.

Семен усмехнулся.

– Даже спорить не стану. Но, – сделал он паузу, – ты же понимаешь, что, если с тобой что-то случится, он нам этого не простит.

– Ты так говоришь, дворянин Медведев, будто боишься его.

– Да, – не раздумывая ответил Семен.

– Ладно, хватит трепаться, – отрезал я. В этот момент ко мне подошли Ярослав, Андрей Федорович и Лёва. Все по очереди обняли меня, после чего Холмский подал мой шлем, который взял у стоящего рядом Микиты.

– Ну, с Богом, – сказал Холмский.

– Ага.

Я перекрестился и тронул Искру.

Сайид уже ждал на середине. Тоже в полном обмундировании, конь под чешуёй, копьё в стремени, щит у бедра. Я подъехал шагов на тридцать и остановился.

– Передумал? – крикнул он.

– Размечтался.

Он развернул коня. Я тоже. И мы разошлись шагов на сто.

Мы развернулись друг к другу, и я видел, как Сайид на той стороне поднял копьё.

Я же опустил своё и прижал локтем, подал вперёд. Щит к плечу. Колени сжал.

– «Ну, с Богом», – мысленно произнёс я.

Искра рванула с места так, что меня подкинуло. Татарский конь нёсся навстречу, и я видел только две точки: наконечник копья Сайида и просвет между его щитом и шеей лошади.

– Бах! – удар пришёлся в щит и проскользил вдоль него. Моё копьё также цокнуло о его щит, скользнуло и ушло мимо. Я развернул Искру, и Сайид сделал то же самое.

– Жив? – крикнул он.

– А ты?

Мы снова разъехались и, не сговариваясь, одновременно тронули лошадей. Я чуть отвёл копьё в сторону, держа щит так, чтоб его наконечник скользнул по краю. Если он повторит мой манёвр, то оба пройдём впустую.

И он повторил.

Его копьё чиркнуло по моему щиту, ушло за плечо. Моё мазнуло по его щиту, отскочило вниз, и я даже не успел понять, куда оно дальше пошло, копьё сломалось, и конь под Сайидом дико заржал, рванул вбок, и Сайид кувырнулся через гриву на лёд.

С обоих берегов взвыли разом. Наши радостно, татары… с разочарованием.

Я спрыгнул с Искры. Не стал её удерживать и она отошла сама. Достал саблю из ножен.

Сайид тоже уже поднимался. Шлем съехал набок, он поправил его и сплюнул кровь из разбитой губы. Его конь лежал в десятке шагов и бил ногой… моё копьё вошло ему в бабку*, перебило сухожилие (это часть ноги, расположенная над копытом, в области путового сустава).

– Сдавайся, Сайид, – сказал я.

Он что-то ответил на татарском, ещё раз сплюнул на лёд и пошёл на меня.

Первый удар Сайид нанёс сверху, я подставил саблю плашмя. Раздался звон стали. Второй – снизу, в бедро. Я ушёл шагом назад. Третий он попытался достать щитом в лицо, я отвёл саблей, наискось.

В Кремле мы оба были пьяные, махали, как дрова рубили. Тут он действовал иначе.

Я отступал, ожидая, когда он немного выдохнется. Темп, что он взял, невозможно долго поддерживать.

Вдруг он шагнул в сторону и левой рукой, в которой был щит, развернул его внутренней частью, и мне в лицо полетел песок. Я тут же отскочил, и Сайид резко сократил дистанцию, попытался провести подсечку ногой. И… я упал на спину. Сайид скинул щит и занёс саблю двумя руками.

– «Не в плен… Убить хочет!» – пронеслась у меня мысль.

Я перекатился, и его сабля впилась в лёд там, где была моя шея. Лёд брызнул крошкой. Я хлестнул снизу, по голени, и достал. Не глубоко, но достал. Он зашипел, отскочил.

Поднялся.

– Сайид, – выравнивая дыхание сказал я, – ты, вроде, честный мальчик был.

– Я и есть честный.

– Песок – это нечестно! Да и врать не хорошо. Уговор ведь был в плен.

– Уговор был, чтобы ты сказал «да». А ты сказал «нет».

– Тогда больше нет правил.

– Их никогда и не было, – ответил он.

Я усмехнулся.

Сайид снова пошёл. Теперь без щита, зато в левой руке кинжал, и стал работать двумя.

Удар-удар-удар.

Сабля справа, кинжал слева, сабля сверху. Я парировал… и снова парировал. Один раз кинжал чиркнул по кольчуге у рёбер, но не пробило. Второй раз сабля прошла у виска, бармица спружинила.

Сайид вошёл в раж, я хорошо это видел по глазам. Решил, что вот сейчас и кончит. Шагнул широко, замахнулся саблей через плечо… Я не стал парировать.

Поднырнул под руку, ударил щитом ему в бок, с разворотом. Сабля прошла мимо, по воздуху. Он не удержал равновесия и, наверное, нога раненая подвела. И я тут же, не давая ему встать ровно, рубанул снизу по бедру второй ноги. Не вглубь, а вскользь… и сразу кровь хлынула.

Он охнул. И в этот же момент я повёл щит вверх и окованным краем, что есть сил, ударил под челюсть.

Хрусть – и голова Сайида запрокинулась, шлем слетел, и он повалился на спину как мешок.

– Ша… – начал говорить он, но я сто процентов сломал ему челюсть, и звуки, что пытался произнести, выходили коряво… Наконец-то с третьей попытки он сказал более-менее разборчиво: – Шайтан!

В этот момент с татарского берега, ломая ряды, понеслись всадники. Десять, может, пятнадцать. Прямо ко мне, нахлёстывая коней. До них было шагов триста, может, чуть больше.

– «Вот же ж…»

Сайид зашевелился. И, увидев куда я смотрю, он усмехнулся. Открыл рот, чтоб что-то сказать.

Но я не стал слушать.

Взмах саблей, и лезвие опустилось поперёк его шеи, и голова отделилась от тела.

Не став терять ценное время, я побежал к Искре. Она уже шла ко мне сама и я взлетел так, как давно не взлетал. Развернул коня и понёсся к своим.

Первая стрела просвистела справа, ушла в лёд. Вторая чиркнула по крупу Искры, скользнула по броне. Третья прошла где-то над плечом, и я её услышал, но не увидел.

В этот момент с нашей стороны понеслись порядка пятидесяти всадников, и обстрел прекратился.

С моего берега катил рёв, такой, какого я в жизни не слышал. Кто-то бил саблей плашмя по щиту, кто-то ревел во весь голос, кто-то свистел.

Искра вылетела на берег, проскочила между рядами копейщиков, и я натянул поводья, чтобы она встала на дыбы. Уверен, со стороны выглядело эпично. И когда она снова ударила передними копытами о землю, едва я спрыгнул, как меня подхватили несколько десятков рук, начали подбрасывать в воздух.

Воины были очень сильно воодушевлены победой в поединке.

Наконец-то меня поставили на ноги, и я оказался рядом с Холмским и Бледным, за которыми стояла Мария Борисовна, по улыбающемуся лицу которой катились слёзы… счастья.