Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 10 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Ярослав ехал рядом, придерживая коня в полушаге от Искры, и я заметил, как он косится на мои ножны.

– Смотрю, новым клинком обзавёлся, – произнёс он, кивая на пояс.

– Ну да. Артём ковал, – ответил я. Ярослав гостил у меня, когда произошёл пожар, и даже успел познакомиться с Оленой.

– Олена… – Ярослав хмыкнул, поправил рукавицу. – Красивая девка.

– Что есть, то есть, – сказал я.

– И как сестра моя тебе такое позволяет? Чтоб она по горницам ходила…

Я промолчал. И всем своим видом показал, что не собираюсь обсуждать эту тему, поэтому пришпорил Искру, чтобы та прибавила шагу.

Тем временем колонна растянулась вёрст на пять, не меньше. Зимний переход войска, штука занудная и страшная одновременно. Впереди шла лёгкая конница, прокладывая колею вдоль Суры. За ними пешие полки в стёганках и тулупах, по сотне в ряд. Дальше тянулись пушки на полозьях, каждую тащили по четыре лошади. Обоз, телеги с зерном, овсом, бочонками пороха, обмотанными промасленной кожей, котлы, шатры, ковка, лекарские сундуки. По бокам шли боковые дозоры, по три десятка.

К полудню впереди показался наш холм. Я остановил Искру, привстал в стременах. Внизу лежала Сура, как ладони. Лес слева, обрыв пологий, болото справа, всё, как мы с Холмским и наметили.

К темноте лагерь уже стоял. Шатры, стояли квадратами, по полкам. Из ближайшего леса слышался треск падающих сосен, стук топоров и отборная ругань десятников.

Все были при деле. Дровосеки валили лес на жердины и на костры. У реки рубили лунки, где первым делом поили лошадей. Где-то уже воняло жжёным салом от котлов, где-то звенели молотами кузнецы.

Сегодня отправилась в путь не вся армия, а всего лишь четверть. Просто из-за огромного количества… затемно не все бы успели дойти. Поэтому было принято решение разделиться.

К слову, Мария Борисовна пока что осталась в Курмыше. И прибудет к нам, когда заметят татар. Ибо нефиг ей тут делать. Вообще, была б моя воля… ну, вы поняли…

Свой шатёр я поставил в самом центре, на бугорке, откуда открывался неплохой обзор на Суру. Внутри у меня были установлены две буржуйки, огонь в которых поддерживал Микита. В центре стоял стол с картой, лавки по кругу, в углу напитки… и почти все хмельные.

Ближе к вечеру начали подходить в мой шатёр воеводы. Шуйский, Холмский, Тверской, тесть с шурином, Ярослав, Григорий, Семён, Богдан, Овчина, Рязанский Василий Иванович, Ощера… куда без него.

Я обвёл всех взглядом.

– У вас у всех была возможность днём место осмотреть. Холм, реку, болото. Думаю, все согласятся со мной, что это хорошее место.

– Хорошее, – подтвердил Холмский.

Я кивнул и перешёл к теме, которую придерживал до последнего.

– Но давайте смотреть правде в глаза, Ахмат не дурак и просто так сюда не сунется.

Тверской поднял бровь.

– А кто говорил, что дурак? Постоит, поймёт, что не сможет нас с наскока сковырнуть, попытается обязательно обойти, но тут главное не зевать. Потом договариваться попытается, но скорее всего отступит.

Я вновь кивнул. Тверской озвучил мои мысли. И думаю, все… или хотя бы большинство думали также. Вот только у меня были другие планы. А именно: я хотел, чтобы Ахмат напал… и, разумеется, мы его разбили!

– Все верно, – сказал я, посмотрев на Тверского. – И в принципе я к тому и веду, что навязать ему бой именно здесь будет непросто. Он подойдёт, посмотрит, прикинет, и, если увидит, что место для нас удобное, не станет нападать.

– И что предлагаешь? – спросил Рязанский. – Ты ж не просто так этот разговор затеял?

Я расправил карту на столе и пальцем ткнул в точку семью верстами южнее.

– Я предлагаю заманить его. Здесь, на этом холме, оставим часть войска. Тысяч двадцать. В основном пеших, но и конницу, так сказать, для отвода глаз тоже поставим. Также пушки из-за которых он, собственно, и прётся к нам. Потому как боится усиления Руси. Пусть Ахмат думает, что это всё, что Русь смогла выставить против него.

– А остальные? – подался вперёд Холмский.

– А остальные сидят там, – я провёл пальцем на семь вёрст вверх. – Помните, проезжали днём? Где болото, что и зимой не до конца перемерзает.

– Помню, – кивнул Бледный. – Дрянное место.

– Дрянное для того, кто не знает, а для нас в самый раз. Лес там густой, балка слева, болото справа. Татары туда не сунутся, конница в нём вязнет. Узнать про них он не сможет, потому как для этого ему надо обойти нас. Поэтому именно там мы укроем главные силы, и в нужный момент ударим.

Тверской открыл рот, но я успел раньше.

– Ахмат увидит на холме малое число и решит смять количеством. Поведёт на нас лавину. А когда увязнет из леса выйдут засадные полки и ударят во фланг и в тыл.

Холмский задумчиво посмотрел на меня и подался ко мне через стол.

– Дмитрий, постой. У нас же был другой план. Зачем его меняешь?

– Затем, что ставить засаду в тылу у противника так же опасно, как выманивать его к нам, – ответил я. – Если татары засадный полк заметят, а они наверняка вышлют отряды на разведку, обнаружат его и разобьют. Таким образом мы напрасно положим людей. А здесь… здесь Ахмат сам пойдёт куда нам надо.

Холмский прищурился и замолчал на несколько секунд.

– Надо обдумать, – произнёс он.

– Согласен, – сказал я. – Поэтому даю всем эту ночь подумать и, если что в голову придёт дельное, приходите ко мне. Поверьте, я всех выслушаю и, если будет дельное предложение, мы изменим план.

Воеводы зашумели. Ощера буркнул что-то про «опять переигрывает», но в голос лезть не стал. На этом совещание было окончено, и воеводы один за другим стали выходить из шатра.

Остались свои. Григорий, Ярослав, Семён, Богдан, Холмский. Шурин плеснул себе в кружку из кувшина. Холмский тоже налил и повернулся ко мне.

– Ну а теперь давай правду.

– Какую? – я приподнял бровь.

– Не строй из себя не весть что, – усмехнулся он. – Когда мы с тобой эту округу объезжали, ты молчал. И днём, когда сюда шли, тоже молчал. А сейчас на совете выложил, будто только что придумал. Но видно же, что эта затея у тебя не сегодня появилась.

Я тяжело вздохнул.

– Данила Дмитриевич, дураком тебя никогда не считал. Уверен, ты и сам понимаешь, почему я молчал.

– Это я уже понял. Не доверял мне.

– Да, – не стал отнекиваться я.

Он усмехнулся в бороду, и прищурившись спросил.

– Допустим, вот только если ты боялся предательства, то не поторопился ли ты с тем, чтобы рассказать это мне и другим воеводам?

– Может, и поторопился… – я тоже усмехнулся. – Вот только сейчас на всех тропках, на всех подходах, по которым к татарам можно дойти, стоят мои курмышские воины. И приказ им дан вязать всех, кто войско решит покинуть. Как и голубей сбивать, ежели в небе над войском пролетят. – Сделав паузу я продолжил. – А то, что в нашем войске могут быть предатели… я в этом даже не сомневаюсь.

Он нахмурился.

– То есть и меня в предатели записал?

– Нет, – ответил я не раздумывая. – Не записывал. Но и доверять до конца не могу. Не спорю, мы под Великим Новгородом вместе были, верно. Цели общие имели. И я тебе верю, как союзнику. А доверять полностью… – я обвёл взглядом шатёр. – Доверять до конца могу только им (Григорию, Семёну, Богдану и Ярославу).

Холмский посмотрел на каждого по очереди.

– Понимаю, что ты мне пытаешься сказать, – спустя некоторое время сказал Холмский. – А знаешь… Ты правильно всё сделал. Будь я на твоём месте, наверное, поступил бы так же. Просто, я-то думал, что после нашего разговора в бане мы на одной стороне стоим. А ты, оказывается, до сих пор свою игру вёл.

– Никогда не поверю, – тихо сказал я, – что ты свою не вёл.

Он посмотрел на меня в упор.

– Нет, – сказал он. – Одно дело власть делить, другое – татар бить. Это, Дмитрий, две большие разницы.

Я обошёл стол и протянул руку.

– Рад, что ты это понимаешь. Если невольно обидел, прости… не хотел. Но если бы можно было повернуть время вспять, поступил бы также.

Он ответил мне на рукопожатие.

* * *

Подготовка пошла с рассвета.

Те полки, что не доходили до Сурской дуги… я уже про себя называл это место именно так, встали лагерем верстах в семи. И пока у берега вбивали колья и обливали их водой, возводили укрепления вокруг пушек, которые ещё предстояло поставить на лафеты прискакал Семён.

Он буквально влетел в шатёр.

– Сбили.

– Кого? – не сразу понял я.

– Голубя, мои лучники… с посланием.

Он положил на стол маленький свёрток, перевязанный нитью. И я тут же развернул его.

Написано было по-русски, но почерк дрянной, будто писали в спешке или нарочно левой рукой. Так ещё и с ошибками.

Смысл я понял только с третьего слова. Что готовится засада. Что на Сурской дуге малая часть войска, а главные силы за лесом.

Я медленно положил пергамент на стол и посмотрел на Семёна.

– Кто пустил нашли?

– Нет, – Семён мотнул головой. – Голубь летел со стороны лагеря. Откуда именно было не понять. Я троих своих по верхам пустил, но… Дмитрий, лагерь большой.

Я кивнул и опустился обратно на лавку.

Попытку слить информацию мы перехватили, но плохо что предателя взять не удалось.

* * *

В тот же день я поехал к засадным полкам. Не отложил на утро, не послал гонца, а сам отправился.

Вызвал всех воевод в один большой шатёр и обвёл всех взглядом.

– Дело такое. Была попытка предупредить врага. Голубя сбили. Письмо у меня. Поэтому слушайте внимательно. До каждого десятника нужно довести, чтобы все смотрели друг за другом. Нам крайне нежелательно, чтобы Ахмат узнал, что главные силы находятся не на Сурской дуге, а здесь. Поэтому поговорите со всеми своими сотниками и десятниками. Надо или поймать предателя, или лишить его возможности сообщить о вас. Вы всё поняли?

– А если опять полетит? – спросил кто-то.

– Не полетит, – ответил Семён за меня. – Лучники по верхам стоят. От лагеря до леса – ни одна птаха не уйдёт.

Я кивнул и продолжил. Объяснил каждому, какую роль играют его люди. Кто на холме сидит, тех двадцать тысяч, что должны Ахмата соблазнить. Кто в лесу. Кто во фланг бьёт. Кто во второй волне.

Когда выходил, поймал себя на мысли, которая мне не понравилась. Я боялся одного, что начнётся охота на ведьм. Что воины начнут друг на друга коситься, искать чёрта в каждой тени. А в таком войске, перед таким боем, недоверие могло сыграть против нас.

Но… тут уж как получится. Лучше пусть подозревают друг друга, чем подыхают из-за того, кто их сдал.

Предатель, ясное дело, поняв, что голубь не долетел, и что вокруг теперь глаза, должен был затихнуть. Может, и хотел ещё раз попытать счастье, но… не дурак же он совсем.

А может, и дурак… хотелось, чтобы он по дурости и попался.

* * *

Когда я вернулся к Сурской дуге, уже смеркалось.

У моего шатра меня встретил Григорий.

– Что случилось? – спросил я, спрыгивая с Искры.

– Дальний разъезд вернулся. С боем.

Я тут же остановился ожидая, спросил.

– Потери? Все живы? Раненых нет?

Григорий усмехнулся в усы.

– Втроём.

– Что втроём?

– Втроём десятерых разбили.

Я недоверчиво посмотрел на Григория.

– Десятерых⁈ – не веря повторил я.

– Десятерых, – Григорий кивнул. – Сам бы не поверил, Митрий. Но они привезли тела на татарских конях.

– Татары выжившие есть?

– Двое. Связаны, в обозе сидят. Один с раной в плече, второй, вроде, цел, только язык прикусил, когда вязали.

Я постоял секунду и задал очень интересующий меня вопрос.

– Это кто так у меня постарался?

* * *

Антипа Воронова я запомнил с того дня, как Григорий отрубил голову его сыну. Ванька… тот самый Ванька, что спалил кузницу и угробил Артёма с Варварой. Я тогда оставил Антипа в дружине только потому, что отец попросил. Честно, опасался, что Воронов затаит на меня кровную обиду. Сын-то у него один был.

А теперь выходило, что десятник этот вместе с двумя своими разбил татарский разъезд. Втроём… десятерых. Не побежал предупреждать, не сел в кусты ждать подмоги, а принял бой.

– Ну и зачем он сунулся? – спросил я. – Али смерти в бою ищет?

Григорий повёл плечами.

– Не ищет он смерти.

– Отец, а выглядит всё именно так!

– Нет, – возразил Григорий и тут же добавил. – Стыдится он. Из-за сына стыдится. И то, что не побежал к нам с вестью, а в драку полез, как раз и говорит, что честь свою отмыть пытается. И… семейную тоже.

– Ты так думаешь?

– Думаю.

Я покачал головой. Кажется, Григорий непросто оправдывал Антипа, но ещё и понимал его. А вот я НЕТ! Вернее, не совсем.

– Ладно. Зови его. Уж больно мне интересно послушать, как они десятерых положили.

Григорий хмыкнул и пошёл к обозу.

Минут через пятнадцать в шатёр зашли четверо. Григорий первым, за ним Семён, потом Антип, а за ним ещё двое дружинников. Обоим на вид лет по тридцать, не больше. Лица мне были знакомы, а вот имена нет. Потом уже выяснил, что одного зовут Фёдором, а второго Климом.

– Садитесь. – Они сели. После чего я посмотрел на Антипа. – Рассказывай, как так вышло, что вы их положили? Они что, мёд там пили?

Антип посмотрел на Григория, а потом на меня.

– След увидели, боярин. Свежий, час, может, полтора. Спешились, пошли пеше. Версты две прошли, наткнулись на лагерь. Они у костра сидели, котёл повесили.

– Стоп, – я подался вперёд. – Почему назад не вернулись? Ведь был мой приказ, как татар заметит кто, мчаться остальных предупреждать? Ведь если бы вас положили, мы бы про татар узнали, когда они нам в спину дышали.

Антип ненадолго опустил взгляд, а потом снова поднял.

– Виноват, боярин.

– Ладно, – я махнул рукой. – Дальше.

– У нас же гранаты с собой были. По три штуки у каждого. Вот и запалили по одной и кинули, – спокойно говорил Антип. – Одна прямо у котла легла. Четверо встали, и мы по ним из арбалетов ударили. Двоих сразу, ещё одного Клим в ногу зацепил. Осталось двое на ногах. Я в первого нож метнул, в горло пошло. Клим второму саблю выбил, подсёк, навалились, связали.

– Это уже четверо у вас. Где ещё шесть?

– Те, что у костра… – Антип переглянулся с Фёдором. – Гранаты то их того… Шестерых сразу. Правда, один потом очухался, когда Клим ему снегом по морде размазал. В плечо ранен он всего. Связали и его, и в лагерь привезли.

Я кивнул, порадовавшись, что за Семеном не придётся посылать, потому как он стоял у входа и внимательно слушал, что рассказывал Антип.

– Допрашивали?

– Нет, – ответил Антип.

– Я займусь, – сказал Семён.

– Антипа возьми с собой. – Я помолчал. – Пусть послушает, как с татарами разговаривают.

Семён кивнул. Антип тоже, и было видно, что он удивлен моим приказом. Но вслух ничего не сказал.

Я задержался взглядом на Антипе. Честно, я до сих пор сомневался в принятом решении касательно него. Потому как по моему приказу казнили его сына…

– Антип, задержись.

Он развернулся.

Я подошёл к столу, где стоял кувшин с вином. Налил в две кружки. Одну подал ему.

– Бери.

Он взял. Правда, не сразу… Мы выпили и поставили кружки, после чего я продолжил.

– У нас с тобой, Антип, мягко говоря, есть недопонимание. Из-за сына твоего.

Он смотрел мне в глаза.

– Нет, боярин, – опустил он взгляд. – Сын мой виноват был и совестно мне за него. Он получил по заслугам.

– По заслугам, – подтвердил я. – Артём погиб из-за него. Жена его от горя померла следом. – Я сделал паузу, спросил. – Как у тебя дела в твоём десятке? Косо не смотрит никто?

– Нет, боярин.

– «Слишком быстро ответил», – подумал я, однако у меня будет время узнать так ли это.

– Скажу прямо, я не виню тебя за совершенное твоим сыном. И вот тебе доказательство моих слов и доверия. – Я отошёл к своему сундуку у стены, откинул крышку и достал саблю из дамасской стали, что хотел использовать в бою как запасную.

– Держи.

Антип посмотрел на саблю. Потом на меня. Потом снова на саблю.

– Боярин…

– Возьми, говорю.

Он не двинулся. Я сделал два шага, всунул ему в руку.

– Я у тебя сына забрал. По закону, по правде, но забрал, – слова шли тяжело не потому, что вру… потому что говорил такое в первый раз. – Саблей не верну. И ничем не верну. – Он внимательно посмотрел мне в глаза, кивнул. – Но жить нам надо дальше. И сабля это не за сына, а за победу над противником, что в трое было больше вас. Однако в следующий раз, когда десяток поведёшь, думай не о чести. Чести у тебя уже хватает, иначе б ты татар не положил. Думай о людях. О Фёдоре своём, о Климе, о других. Чтоб все живые домой пришли.

Антип медленно вытащил клинок из ножен наполовину и с удивлением посмотрел на меня. Кажется, он только сейчас понял, что я ему преподнёс в дар.

Задвинул обратно, после чего прижал ножны к груди и низко поклонился.

– Клянусь верой и правдой, боярин. И тебе, и роду твоему.

– Иди.

Когда вышел, я налил себе ещё вина, после чего сел на лавку, протянул ноги к буржуйке.

Голову не покидали мысли об Антипе. В какой-то степени он очень походил на Григория.

Но вот честно… себе-то врать нельзя, после второй кружки особенно. Я бы так не смог. Будь Ванька моим сыном, будь это моя кровь, я бы плюнул на закон, на правду, на сгоревшую кузницу. Я бы землю рыл, лишь бы он жил. Уехал бы, спрятал, выкупил, отбил из поруба… да хоть что. Потому что свой!

А этот… принял и сабле моей поклонился. И будет завтра идти со мной в бой, и за меня же помрёт, если придётся.

Я тяжело вздохнул. Видимо не до конца я в это время вжился.

Глава 12

Семён вернулся через два часа. Встал у входа, обтряхнул снег с плеч, покосился в сторону стола.

– Угостишь? – спросил он

– Сам наливай. Хотя… сиди.

Я поднялся, плеснул ему вина из кувшина. Он принял кружку, постоял секунду, потом сел на лавку напротив буржуйки. Сделал три глотка подряд, поставил кружку и только тогда выдохнул.

– Ну?

– Идёт этим путём и с ним крымские.

Я нахмурился, сжав губы.

– Сколько?

– Восемьдесят.

Я наклонил голову, потому как именно к такой цифре мы и готовились. И первая мысль, которая меня посетила… татары решили зайти с двух сторон. Но посмотрев на Семёна, я понял, что это не так. Потому как он сразу же с этого начал.

– А крымские откуда взялись? Их же там быть не должно.

– Должно, не должно… – Семён пожал плечами. – Пленник так сказал. Ахмат западные границы прикрыл малой силой, а основное войско сюда привёл. Видать, решил, что одним ударом всё разрешит. Курмыш сковырнёт, потом на Нижний Новгород и, если успеет, весну во Владимире встретит. А нет, в Нижнем останется.

– То есть, Ахмат даже не думает, что его у Курмыша остановят?

– Нет, – ответил Семен.

Я немного помолчал, в душе радуясь, что Ахмат не стал разделять силы.

– Когда?

– Пленник сам не знает. По его выходило, что они уже должны быть от нас в дне, может, двух пути.

– Если б это было так, у нас бы вышки уже горели.

– Вот и я о том.

– Значит, – задумчивым тоном произнёс я, – что-то их задержало. И это даже хорошо, у нас есть время подготовиться ещё лучше.

Он кивнул и сделал ещё один глоток вина. В этот момент я встретился с ним взглядом, и понял, что Семен хочет ещё что-то сказать.

– Антип как? – спросил я и, кажется, угадал с темой.

Семён покачал головой.

– Почти не лез. Стоял у стены, да слушал. Один раз воды поднёс. И всё.

– Хм… – произнёс я.

– Дим, а зачем ты его со мной отправил? – он поднял на меня глаза. – Что, думал, я не справлюсь?

Я аж бровь поднял.

– Сёма, ты сейчас обиделся что ли? Не справится он… Да ты языки лучше всех развязываешь. – И в шутку добавил. – У тебя и немые заговорят, и слепые зрячими станут.

– Тогда зачем? – спросил Семен.

– Потому что хотел твоё мнение о нём услышать.

Семён несколько секунд молчал, потом кивнул.

– Это ты про сына его?

– Про сына.

– И что, не доверяешь Антипу?

– Не доверяю.

Он посмотрел в кружку, как будто там ответ лежал.

– И правильно делаешь, – вдруг сказал он.

Я подался вперёд.

– Заметил что-то?

– Нет… ничего. – Он посмотрел на меня. – Вот только знаешь… доверие, оно такая штука. Один раз оборвёшь, потом верёвочка всё равно узлом будет. Хоть как обратно её ни вяжи. А тут СЫН! – выделил он голосом слово. – И я бы на твоём месте не верил ему никогда.

– Григорий говорит иначе.

– Григорий… – произнёс Семён задумчиво. – Отец твой из другого теста сделан. Мы с ним сколько лет дружим, а я его порой сам не понимаю. Он во что-то такое верит, во что я давно перестал. И не скажу, что он не прав. Просто, я так не умею.

Я тяжело вздохнул.

– Ладно. Иди спать. Завтра, видно, у нас будет много дел.

Семён допил, поставил кружку на стол, после чего вышел.

Я остался один и, покосившись на вино, налил и себе. Мысли в голове роились самые разные. Начиная от Алёны, переезда в Москву и заканчивая приближающимися войсками Ахмата.

* * *

Утром, но ещё в темноте, когда солнце только-только прорезалось через горизонт, услышал крик караульных, которые показывали в сторону, куда уходила своими истоками Сура.

Костры, про которые говорили вчера вечером… горели.

Один огонь. Потом второй – ближе. Потом третий.

Я постоял, посмотрел, и… ничего не дрогнуло. Полгода готовились. Стены лили водой, ров рыли, порох возили, гранаты лепили, пушки сверлили, людей кормили, поили.

Скорее даже отлегло. Ведь теперь чувствовался конец.

– Микита, – позвал я холопа.

– Я тут, боярин.

– Буди отца. Шуйского. Холмского. Богдана. В общем, всех ко мне.

– Сделаю.

Я постоял ещё, и вернулся обратно в шатёр.

* * *

Прошло три дня.

Три дня ожидания… и вот на четвёртое утро прискакал Лёва. Соскочил с коня прямо рядом со мной. А я как раз шёл вдоль береговой линии вместе с Семеном и Ратмиром, проверял колья, что усыпали берег.

– Дим, – произнёс Лёва, – татары идут.

– Сколько? – спросил я.

– Тумен. Один пока. Без обоза, лёгкие. Передовая разведка, я так понимаю. До нас вёрст пять. Может, шесть.

Я кивнул. Глянул на лёд под ногами. Крепких морозов ещё не стояло, но тем не менее лёд был уже толстым. Можно не то что пешком пробежать, в лёгкую конный полк пустить.

– «А может… ну его к чёрту!» – подумал я, на миг захотев повторить трюк Александра Невского. Но понимал, что мог сделать только хуже… всех татар под лёд не пустишь, не такая широкая тут река, да и нет у меня столько пороха, чтобы приводить задумку в жизнь.

– Понял, – сказал я, и немного подумав добавил. – Передай моему отцу и Шуйскому пусть готовят засадные полки.

– Понял.

Лёва ускакал. Я постоял, посмотрел на реку, потом пошёл к Холмскому. Тот уже стоял у вершины холма, рядом с Бледным-старшим.

– Ну как? Слышали? – подходя, спросил я.

– Слышали, – кивнул Холмский.

– Думаю, два дня у нас есть, пока Ахмат сам не подойдёт.

– И я так думаю, – сказал Холмский.

К полудню на другой берег, версты за две от нас, вышел передовой тумен. Сначала разъезды, десятка три. Они огляделись, постояли, а потом потянулась основная масса.

На глаз там было не меньше двадцати тысяч. Плюс-минус, конечно. Конные, без тяжёлых обозов.

– Осторожничают, – проворчал Бледный.

– А чего ты ждал, – не отрываясь от вида, сказал Холмский. – Это тебе не новгородцы.

Когда начало темнеть, на том берегу появились костры. Сначала десяток, потом сотня. Потом я уже не считал.

– На ночлег встали, – сказал Холмский.

– Да. И всю ночь спать не будут.

– И мы не будем, – хмыкнул он.

Я повернулся к Семену.

– Лёву на верхушку холма и лучников с арбалетчиками по сторонам. Пусть никто из лагеря туда не сунется. Если перебежчик пойдёт, то снять того без разговоров.

– Сделаю, – ответил Семён.

* * *

Ахмат пришёл на второй день.

В общей массе я его не разглядел… не такой он дурак, чтобы стоять в первом ряду и махать бунчуком. Но к полудню от того берега отделилась фигура с длинным шестом, на верхнем конце которого был приделан кусок белого холста.

– Зовут, – сказал Бледный, стоявший рядом со мной.

– Вижу.

– Поедешь? – спросил тесть.

Я скосился на него.

– А куда я денусь.

– Возьми меня.

– Нет.

Он сразу набычился.

– Думаешь, не сдюжу?

– Наоборот, – не моргнув, соврал я. – Знаю, что сдюжишь. Только если меня там на льду какой-нибудь шибко обиженный мурза стрелой в спину пощупает, кто за Алёной приглядит?

Бледный задумался.

– Добро, – ответил он. – Только не допусти, чтоб мне за дочерью моей снова приглядывать пришлось.

– Об этом мог не просить, – сказал я, – помирать я не собираюсь.

* * *

С собой я взял Семёна, Богдана и десять курмышских дружинников. Все в кольчугах под кафтанами, сабли в ножнах, но рукояти на виду. Искра не любила звука, что раздавался ото льда, и припадала вниз ушами.

На середине стояли тринадцать татар. И по центру крепкий на вид воин, в котором я сразу определил Ахмата. К слову, когда он усмехнулся, я заметил, что у него не хватает одного зуба. И моя догадка, что это и есть Ахмат, только укрепилась. Ведь Шуйский на одной из попоек выбил ему зуб, за что и вызвал гнев тогда ещё правящего Ивана Васильевича.

Я поднял руку, и Семён с Богданом остановились. Десяток курмышский, шедший за ними, тоже.

Татарин в халате поднял руку в ответ. И выехал на встречу ко мне, тоже один.

Подъехали почти вплотную.

– Так понимаю, ты Дмитрий, сын Григория, по прозвищу Строганов, – сказал он.

Говорил Ахмат по-русски почти чисто.

– Я боярин Строганов, воевода московского войска.

– Молод, – сразу же сказал он. И только после этого, добавил. – Перед тобой стоит великий хан Ахмат, прямой потомок покорителя вселенной. Склонись передо мной.

Я отрицательно покачал головой.

– Приди ты как друг на земли русские, я бы поклонился тебе, как правителю чужой страны. Но ты пришёл как враг. И гнуть перед тобой шею я не намерен.

Ахмат смотрел несколько секунд, потом усмехнулся.

– Я бы на твоём месте не говорил столь громких слов. Склонись передо мной, и мы разойдёмся друзьями. Ты поедешь со мной в Сарай. Будешь лить мне свои огненные орудия. Я отдам тебе в жёны одну из дочерей моих. Мы завоюем земли от Евфрата до Рейна. И имена наши, Дмитрий, потомки будут помнить тысячу зим, а может и дольше!

Я молча его слушал. Говорить у Ахмата получалось красиво… очень красиво. Если бы я был тем самым тринадцатилетним Митькой, у меня бы, наверное, сейчас по спине мурашки пошли. А так… просто слушал, как хан хорошо умеет красное слово молвить.

– Красиво говоришь, великий хан. Но русские не продаются.

Он громко засмеялся, секунд десять, не меньше.

– Ты за себя так говори, боярин. За других русских не надо. Мои воины тоже продажны. Я это знаю, и ты знаешь это.

Он тронул коня, подъехал ещё на полшага.

– Войско ты привёл, но даже отсюда я вижу, что их мало. Я привёл больше… во много раз больше. Тебе тут не устоять, и то, что ты сделал на Шелони… – он сделал паузу и посмотрел мне в глаза, – тут не повторишь. Огненные орудия тут не помогут.

– Ну так ты ж за ними и пришёл, – сказал я.

Он чуть наклонил голову.

– Да. Потому что знаю, что эти пушки ты потом направишь на меня. На Казань. На Крым. С моей стороны было бы… недальновидно оставить такую силу у бабы на троне и мальчишки, который через десять зим, может быть, поумнеет. А может, и нет.

Тут он ещё подался вперёд в седле.

– Зачем тебе служить женщине, боярин? Когда есть я! Потомок Чингиса! Я зову тебя.

Я молчал секунды три… не потому, что думал. А потому что вспомнил, как Едыгей в Курмыше, ещё тогда, аккуратно подводил разговор ровно к этому.

– Великий хан, благодарю за честь, – сказал я. – Но я крещёный и присягу менять не стану. Как и землю свою бросать тоже не буду. Да и не поверю я, что ты привёл с собой такую силу, чтобы только меня к себе в гости позвать. Уверен, получив меня, ты не остановишься, и решишь разорить русские города и сёла. А я на это тем более не могу пойти.

Ахмат хищно усмехнулся.

– Жаль. Упрямый. Значит, придётся резать. И будут тебя и твоих воинов резать, как свиней. – Ахмат сказал это так… буднично. Будто овса коню досыпать велел.

– Но прежде, – продолжил он, – может, иное рассмотришь?

– Какое?

– Поединок один на один. Твой воин против моего. По старому обычаю.

Я посмотрел мимо него на вражеский берег. И не видел смысла в поединке, потому как уже говорил, что Ахмат не для того привёл восемьдесят тысяч, чтобы поединком всё решить.

Ему надо одно из двух… либо забрать мастера, а если быть точнее Доброслава или меня, либо стереть всё к чертям так, чтоб ни мастера, ни пушек, ни даже памяти о них не осталось.

– Поединок, – задумчиво повторил я. И сам не понял, зачем сказал то, что сказал дальше. – А что, если… ты и я? Один на один всё решим?

Ахмат с недоумением посмотрел на меня, как вдруг снова рассмеялся.

– «Вот же весёлый человек!» – подумал я.

– Мне, – отдышался он, – сыну покорителя вселенной, не почину с боярами московскими клинками лязгать. С теми, чьи государи дань мне платили и платить будут. Для этого у меня есть воины. – Махнул рукой за плечо. – Любого выбирай.

Я кивнул.

– Тогда так, великий хан. Раз ты сам клинками лязгать не хочешь, и я не буду чужую кровь лить ради потехи. Мои воины, когда ты нападёшь, обагрят берега этой реки кровью твоих воинов.

Сказал и сам удивился, как ровно вышло. Ахмат недолго молча смотрел на меня, в его взгляде читалась снисходительность.

– Молод ты, боярин, – сказал он. – И глуп.

– Может быть, – согласился я. – Доживу, поумнею.

– Не доживёшь.

– Ну, вот и проверим.

Он развернул коня. Отъехал на пять шагов, остановился и через плечо бросил.

– У тебя ночь, Дмитрий-боярин. Подумать.

– Подумаю, – соврал я.

Он что-то сказал своему бунчужнику по-татарски, но я не разобрал.

Тринадцать татар развернулись и пошли к своему берегу. Я тоже пришпорил Искру и направился к своим.

У нашего берега лёд опять начал пощёлкивать, и я не торопился. Думал о том, что вечером надо ещё раз с отцом по засадному полку пройтись. Да и с Холмским обсудить сигналы.

– Зачем ты ему про поединок с тобой сказал? – спросил Семен. – Знал же, что он не согласится.

– Знал.

– Зачем тогда?

Я посмотрел на Семёна.

– Чтобы он увидел, что я не боюсь, – ответил я.

– А он увидел?

– Честно? – задумчиво сказал я. – Не заметил.

Подъехал Богдан с другой стороны.

– А что ещё предлагал-то? – спросил он. – А то я не расслышал.

– О-о, – усмехнулся я. – Жену мне предлагал. Новую.

– Серьёзно?

– Дочь свою.

– О, как! – Богдан аж в седле подался. – И ты отказался?

Я покосился на него. Богдан тут же сообразил, что ляпнул не то.

– Не, я понимаю, что ты отказался, – поправился он. – И почему понимаю, но всё равно… это же такая честь. Видимо сильно Ахмат хочет тебя при себе видеть.

– Какая честь, Богдан? Прослыть предателем это не честь, а клеймо на всю жизнь.

Богдан подумал секунду.

– Ну, тоже, верно.

– А почему решил поединок не проводить? – спросил Семён.

– А смысл в нём?

– Дмитрий… – попытался высказать свои мысли Семён, но я его перебил.

– Они же всё равно не уйдут.

– Дмитрий, – Семён говорил тихо, чтобы курмышский десяток за спиной не слышал. – Это ж обычай такой. Это честь огромная. Если бы наш воин ихнего батыра положил, у них в войске это очень дурной знак.

– А если бы наш проиграл?

Семён поморщился и с явной неохотой кивнул.

– Тогда бы наш дух пал.