Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 10 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Утром, когда открыл глаза, сразу понял, что произошедшее ночью мне не приснилось. А очень хотелось, чтобы было наоборот.

Алёна лежала рядом и тоже не спала. Смотрела куда-то в сторону, но увидев, что я проснулся, повернулась ко мне. И мы несколько минут просто молча друг на друга смотрели.

Слова… они словно сейчас были лишние.

– Давай вставать, – наконец сказала я. – Сегодня будет тяжёлый день.

– Давай, – тяжело вздохнув ответил она.

Мы прошли в горницу, и Нува без слов поставила на стол кружки с травяным взваром и по жареному яйцу. Все в доме знали, что произошло… более того, уверен, уже весь Курмыш знает о гибели Севы.

– Дим, – Алёна отложила ложку, – я, наверное, с детьми к Глафире пойду. Думаю, ей моя поддержка сейчас нужна.

Я немного подумал.

– А зачем детей-то туда тащить? Думаешь, им приятно будет на слёзы смотреть?

Алёна посмотрела на меня серьёзно.

– Они хоть и маленькие, но смерть всегда рядом с нами ходит. Да и не поймут они сейчас ещё ничего толком. Я их к Иве отправлю, ей сейчас одной тяжко. Может, дети её немного растрясут, да и за Иваном присмотреть надо будет.

– Хорошо, – не став спорить, ответил я.

* * *

Когда мы вышли на крыльцо, у ступеней уже стоял Лёва.

– А ты чего не заходишь? – спросил я.

– Слышал, что ты уже выходишь, не стал на пороге толкаться.

– Ясно. С чем пришёл?

– Меня Григорий прислал. Просил, чтобы ты сразу к воротам новой крепости шёл. Вешать будем восьмерых, что ночью в побег пошли.

Спорить было не о чем. Их судьба ещё ночью была решена, у амбара, когда я орал на Григория, а он резал татарам жилы. Всего пошло в побег двадцать человек. Двенадцать полегли на месте, а восьмерых взяли живыми.

– Алён, я… – повернулся я к жене.

– Иди, я к Глафире, там детей оставлю, под приглядом Нувы. – Сказав это, Алёна сделала паузу. – Наверняка Глафира и Ива придут посмотреть на нехристей.

– Наверняка, –и, повернувшись к Леве, сказал: – Ладно, пошли, закончим с этим делом побыстрее.

* * *

Через полчаса Богдан с дружинниками подняли татар из подклета. Связанных, со скрученными за спиной руками. Кто на ногах ещё держался, кого волокли.

Я поднялся на стену.

Народ внизу уже стоял. Баб было тьма, мужики хмурые, кто-то даже мальцов притащил. Я бы за такое лично крапивой выпорол, но сейчас было не до того. Глафира стояла в первом ряду, в чёрном платке, держала Иву за плечо. Я встретился с ней взглядом и отвёл глаза. Не потому, что стыдно… просто смотреть на её боль было невыносимо.

Богдан подошёл сбоку.

– Речь говорить будешь? – шёпотом спросил он.

Я покачал головой.

– Чего говорить-то? И так все всё понимают.

Богдан кивнул и сделал жест рукой, чтобы начинали.

Татар выводили попарно. Один что-то выкрикнул на своём. Второй беззвучно шевелил губами, видимо, молился. Третий, у самой лестницы, обоссался прямо в портки и тёмное пятно расплылось по штанине.

– «Воины Великого хана, мать его, – подумал я. – Хотя не приведи Бог быть на их месте».

Вешали по двое, четыре раза. Богдан сам выбивал табуретки, не доверял никому. Двоим повезло, шеи хрустнули сразу. Остальные дёргались. Один особенно долго сучил ногами.

Когда последний обмяк, толпа стояла молча. Правосудие… суровое, но справедливое по законам этого времени свершилось.

Возможно, народ думал, что я хоть что-то скажу, но вместо этого я молча развернулся и пошёл вниз. И Богдан догнал у ступеней.

– Дмитрий, что с телами делать?

Немного подумав, я ответил.

– Тем, кому вчера Григорий жилы не успел перерезать, поручи похоронить. Только дружинников побольше пошли, пока татары землю капать будут.

– Хорошо, сделаю, – сказал Богдан.

Я вернулся домой вместе с Алёной, и кроме нас там никого не было. Даже непривычно было слышать такую тишину. Мы легли на кровать и проспали примерно час, а проснувшись услышал, что народ на улице в храм собирается. Тогда я разбудил Алёну, и вскоре мы направились к храму.

* * *

Гроб стоял на лавках перед алтарём. Сверху накрыли белой тканью с красной каймой по краю, внутрь подстелили солому, поверх льняное полотно. На крышку положили еловые ветки, как и положено воину.

Сева лежал внутри как живой. Варлаам с послушниками сделали всё по чину: обмыли, расчесали, надели чистую холщовую рубаху с тканым поясом. Руки сложили на груди, в пальцы вставили восковую свечу. На лоб положили белый венчик с молитвой, как Варлаам мне раньше пояснял* (бумажная лента с молитвой «Трисвятого», возлагается на чело усопшего). Под правую руку пристроили саблю в ножнах, рядом новые лапти. Между пальцев медный нательный крест.

Похороны воина по русскому обычаю.

Синяк на виске был аккуратно затёрт и спрятан под прядь волос. Позже я узнал, что это Инна постаралась. Она поймала мой взгляд, чуть кивнула и отвернулась.

Я подошёл ближе, остановился у гроба.

– «Пятнадцать лет. Вот же ж…» – подумал я.

Ещё год назад, до войны с Новгородом, я его всерьёз не воспринимал. Мажорчик местного посола… его с дружины в пушкари перевели, потому как несерьёзно относился к ратному делу. Но после Великого Новгорода всё поменялось. Он шёл в строю как все, держал оружие, стрелял, не плакал и не просился назад.

И я перестал делать ему скидку на возраст. Нельзя же сказать парню, что воевать ты можешь, а в карауле стоять не пойдёшь, потому что мал. Он и жалование стал получать и долю с добытого в Великом Новгороде получил.

Но случилось то, чего никто не мог предсказать, и от этого было особенно обидно.

Я смотрел на Севу и думал, что жизнь несправедливо короткая штука. Особенно для тех, кто ещё толком и пожить-то не успел.

Глафира стояла в первом ряду, в чёрном платке. Григорий держал её за плечо. Время от времени она сжималась вся, будто внутри её кто-то бил, и тогда Григорий чуть сильнее прижимал ладонь. Ива стояла рядом и смотрела в одну точку, на тело брата.

Вчера ночью я видел Григория плачущим. Сегодня он не плакал… сегодня он был просто старым.

Сева не был ему родным по крови, это так. Но Григорий его воспитывал, гонял на тренировках, ругал за лень и тайком гордился. Суровый, прямой, по-своему справедливый… и любил он тоже по-своему. Я-то это на себе уже испытал. Яркий пример тому, как меня сбило с плота на Шелони, и как Григорий потом носился по берегу, искал.

Сейчас смотреть на него было тяжело, да и на Глафиру с Ивой тоже. Беда пришла в мой дом, и я не знал, как её отсюда выгнать.

– «Я ведь думал, что многое могу предусмотреть, – пронеслась у меня мысль. – Чертежи печей, порох, пушки, стрела из шеи или ногу пересобрать? Отрава? Кишки с гноем? СУКАААА!» – мне хотелось зарычать, но вряд ли в храме было такое поведение уместно. Но как же больно было смотреть на мальчишку в гробу… Не такой должна была быть у него жизнь.

Но я взял себя в руки, и одёрнул сам себя.

Потому как неправильно себя так грызть. Моей вины в этом нет. И если оглянуться, я делаю столько, сколько мало кто потянет. Взять хотя бы место, на котором я сейчас стою, оно не само ко мне пришло.

Я сейчас не про храм, а про моё положение в обществе… выходит, что каждый сам себе кузнец, как говорил один знакомый из прошлой жизни. И Сева свою судьбу выковал, как смог.

* * *

Наконец-то из боковой двери с кадилом вышел Варлаам. И голос у него был изрядно севшим… таким, в котором чувствовалось, что он разделяет нашу боль и утрату.

Послушники встали по бокам, зажгли свечи. Низкий гул псалмов поплыл под своды. Варлаам трижды обошёл гроб с кадилом, и дым тянулся к потолку.

Хоть он уже и сдал дела новому настоятелю Анатолию, но отпевать пришёл сам. Анатолия отодвинул в сторону, я это отметил и был ему благодарен.

– Благословен Бог наш… – начал Варлаам и его голос оборвался. Он посмотрел на Севу, потом отвёл глаза, и продолжил уже ровнее.

– «И ему тоже паршиво, – убедился я в своих мыслях. – Все мы тут за это время друг другу не чужими стали. С кем-то больше, с кем-то меньше, но не чужими».

Когда дошло до слова, того, что произносят перед выносом, Варлаам говорил коротко. Про то, что воин погиб с клинком в руке, до конца исполняя долг, что Господь принимает к себе своих раньше, потому что знает что-то, чего мы не знаем.

Гроб подняли шестеро. Богдан, Ратмир, Лёва и трое из пушкарей, что были с Севой под Новгородом. Я шёл рядом с Глафирой, Ивой и Григорием. Рядом со мной шла Алёна, а вслед за нами двигалась толпа.

Кладбище было за восточной стеной, на пригорке. Яму вырыли ещё по утру, сколотили крест, на котором кто-то успел вырезать:

Всеволод Григорьевич Строганов

род. 1452 ум. 1467 год.

Воин, что брал Великий Новгород.

Я посмотрел на Григория и Глафиру и, судя по всему, вопрос касательно отчества был согласован с ними. Если мне не изменяет память, отца Севы звали Никитой. И честно, не знаю правильно ли это было… По мне, так мёртвым всё равно.

Вскоре гроб опустили на верёвках, перед этим заколотив крышку, и Варлаам произнёс положенное.

– Земля еси, и в землю отыдеши, и воскреснеши.

Я взял первую горсть земли и бросил. Стукнуло по крышке… потом подошла Глафирра. Григорий её вёл под локоть, потому что она еле шла. Бросила, выдохнула так, что мне на расстоянии слышно было. Потом Григорий. Постоял, посмотрел вниз, бросил. Потом Ива, вцепившись в рукав Алёны, затем все остальные.

Засыпали дружинники. Пара минут… и уже насыпали холм и поставили крест, я подошёл к Григорию. Он стоял чуть в стороне, смотрел на свежее дерево.

– Отец, – тихо сказал я. – Прости меня за вчерашнее.

Григорий помолчал, потом ответил, не поворачиваясь.

– Сын, да прощать-то нечего. И ты по-своему прав был, а возможно и нет.

– Отец, не надо…

– Только давай сегодня не будем об этом, – перебил он. – Не могу я сегодня.

– Хорошо, – сказал я.

Мы постояли молча, обнявшись. Он Глафиру, а я Алёну и Иву.

Поминки справляли в доме Григория и Глафиры. Лавки из соседнего дома принесли, чтоб всем место нашлось. На столе стояла кутья пшеничная, с мёдом и изюмом, как положено. Хлеб, рыба, сочиво, пиво… мяса не ставили, потому как, поминальный стол – это не пир.

Григорий поднялся из-за стола первым. Сказал поминальное слово. Что Сева был честным, что работал не за страх, что оружие держал правильно. Для Григория это было высшей похвалой, выше у него и слов-то не находилось.

Потом я стал ловить на себе взгляды, и понял, что отмолчаться не получится.

И я поднялся.

– Всеволод был храбрым и добрым. Много о нём могу говорить, но, как все вы на кресте его видели, большим жизненным моментом был его поход на Великий Новгород. Там всякое было, и страшного хватало… Бывалому воину там тяжело приходилось, а Севе было всего пятнадцать зим. И страшно ему было, я это по глазам видел, но он назад не уходил. Стоял там, где взрослые и опытные воины стояли. И стоял он справно! Светлая ему память, пусть земля ему будет пухом, – больше ничего добавлять не стал, выпил и сел обратно.

Как обычно бывает на таких мероприятиях, о мёртвых либо хорошо, либо ничего. А про Севу плохого сказать-то было нечего.

Вскоре люди стали расходиться, и я вместе с Алёной, детьми и Нувой тоже не стал задерживаться.

По пути мы встретили Инну с Фёдором.

– Федор, у тебя через три дня свадьба.

Фёдор покосился на жену и развёл плечами. Я сразу понял, в этом вопросе он на неё полагается полностью.

Инна ненадолго задумалась, поправила платок.

– Через четыре, – сказала она. – Я на день перенесла.

– А почему?

– Мёртвых не вернёшь, Дмитрий, а живым жить надо. Свадьба будет, как и сговорено, только на день позже. Так, чтобы в один день с поминками не проводить.

Я немного подумал и решил, что это правильно.

– Хорошо, если что понадобится, ты знаешь где меня искать.

– Спасибо, боярин, – поклонилась Инна и, честно, не понял, с издёвкой она это сказала или нет. По её лицу всегда было сложно понять.

* * *

Через четыре дня в храме собрались все близкие Инны и Фёдора. Венчал их Анатолий. Я стоял свидетелем за Фёдора, Глафира – за Инну.

К слову, на Инне было синее платье с белым воротом, которое девушки шили последние недели. Косу Инны украсили жемчугом, взяв его из запасов Алёны.

Я заметил, как у Фёдора подрагивали руки, когда они менялись кольцами. Инна ему что-то шепнула, и тот, ухмыльнувшись, успокоился.

Слух меня, кажется, не подвёл. Она спросила: «У тебя ночью тоже так же руки трястись будут?» Эта фраза подначивала Фёдора, и я с трудом сдержал улыбку.

– «Бойкая невеста, ничего не скажешь», – пронеслась у меня мысль.

Пир устроили у меня в тереме, но не пышный, всё-таки после смерти Севы у всех ещё остался осадок. Но в любом случае повеселиться удалось. Столы ломились и мёд лился рекой. Богдан произнёс такую здравицу, что даже Инна покраснела до ушей.

– Фёдор, будь крепок, как дуб в бору, да не гнись на ветру! Инна, будь мягка, как лён на прялке, да крепка в деле семейном. Пусть в вашем доме смех детей раздаётся чаще, чем кукушка в лесу кукует, а утро не бывает хмурым. За молодых, чтоб ночь была тёмной, а утро – добрым!

Вскоре я поднялся с кубком.

– Инна, ты нас всех выручила с татарами и, если помнишь, обещал тебе подарок? – Она кивнула, и тогда я положил перед молодыми грамоту на двадцать рублей серебром и отрез земли под огород за стеной. – Инна посмотрела на меня. – А сегодня вы ночевать будете уже в своём доме, где вам ещё предстоит наладить свой уют, но где спать и около чего греться там уже есть, – я знал, что Алёна ещё с утра распорядилась, чтобы холопы перевезли туда часть столовой утвари. Так сказать, поделилась из наших запасов.

Фёдор и Инна поднялись и поклонились в пояс.

– Боярин, – произнёс Фёдор, – я тебе по гроб жизни обязан. Я ведь не знал, как моя жизнь сложится, когда приехал в Курмыш. А сегодня я дворянин, и это благодаря тебе. У меня есть дом, есть участок, и я в завтрашний день верю. Поэтому предлагаю поднять кубок! За тебя, боярин Строганов! И за твою прекрасную жену Алёну Андреевну. Когда мы все смотрим на вас, равняемся, чтобы стать лучше… глядя на вас, мы верим, что завтра наступит!

– Ну, спасибо, – сказал я.

– Ура! – закричали за столом.

– Эй, не у меня свадьба! – перехватил я. – ГОРЬКО!

Фёдор улыбнулся и поцеловал Инну. Алёна тихо засмеялась рядом, и я задержал на ней взгляд, потому как на неё в такие моменты было очень приятно смотреть.

Гуляли до полуночи. Алёна ушла чуть раньше, ей уже было тяжело сидеть на таких мероприятиях, ну а я, как хозяин, сидел до конца. И даже когда молодых проводили в свой дом, гости ещё долго не расходились.

* * *

На третий день после свадьбы, когда закончились все ритуалы и традиции были соблюдены, мы вышли провожать Варлаама. Со мной были Алёна, Нува, ученики, Инна и Григорий и все наши ближники. К воротам стягивался народ, но туда мы не собирались, а решили проводить у дома.

Перед самым отъездом я зашёл к Варлааму в горницу. Присели, так сказать, на дорожку.

– Ну как, владыко, готов?

Варлаам тяжело вздохнул.

– Знаешь, я уже привык. Ты мне другом не был, и я тебе не друг. Но благодарен, что расходимся именно так.

Я хмыкнул.

– Владыко, не думаю, что мы надолго расстаёмся.

– И я в этом уверен, – сказал Варлаам. – Поговорю с владыкой Кириллом и, думаю, приму правильное решение.

Так он намекнул на тот факт, что я заплатил за него и походатайствовал перед Кириллом и митрополитом Филиппом за его назначение епископом города Владимира.

Я кивнул.

– Думаю, ты сделаешь правильный выбор. Иначе я тебя не пойму.

Варлаам тяжело вздохнул, и мы вышли на улицу.

Уже у возка он остановился.

– Когда час придёт, я поддержу. – И тут же добавил: – И ещё, береги Алёну. Она светлая душа, в этом мире такие, к сожалению, живут недолго.

– Варлаам, я тебе сейчас по морде дам, ещё раз услышу от тебя такие слова.

– Не сердись. Не от зла я…

– Варлаам, езжай уже, – проворчал я. Это ж надо было так испоганить настроение под конец…

Варлаам тяжело вздохнул, сел на возок и перекрестил нас. До Владимира его сопровождали десять моих дружинников и несколько холопов. Как только его доставят, мои люди вернутся.

Тем же вечером я позвал к себе Анатолия. Не в храм, а именно в терем, чтобы он сразу понимал иерархию.

Угостил его пивом, спросил про семью. Анатолий оказался из костромских, что меня слегка напрягло. Но проверять сложившуюся тенденцию было некогда, да и теперь он жил в Курмыше.

– «Теперь он не костромской, теперь он курмышский. Курмышский. Курмышский», – несколько раз проговорил я про себя.

Я не собирался затягивать и перешёл сразу к делу.

– Анатолий, храм твой, паства твоя. В твои дела я не лезу. Но если в стены Курмыша придут смутьяны или будут тебе присылать грамоты, в которых будет что-то, о чём мне лучше знать, ты тут же идёшь ко мне. Понял?

Анатолий сразу всё понял и без хитрости ответил.

– Меня это устраивает и на мой взгляд это будет честно.

На прощание я вручил ему мешочек серебра на нужды храма. И прежде, чем он ушёл, сказал.

– Варлаам сюда приехал дьяконом, а уехал епископом. Если будешь честно служить Богу, но и про меня забывать не станешь, – я сделал паузу, – поверь, не пожалеешь.

– Я понял, боярин, – сказал Анатолий, перекрестил поклонился и вышел.

И я понял, что с этим человеком будет полегче. Он мягче и, судя по всему, слабее, но с такими работать проще.

Глава 4

Я перестал считать дни после похорон Севы. Жизнь продолжалась, а опасность нападения татар никуда не делась. Поэтому просто делал своё дело, чтобы таких потерь я переживал как можно меньше.

Да и предаваться меланхолии у меня не было времени. Тренировки, закупки провианта, постоянные совещания с десятниками и сотниками, ну и, разумеется, контроль за работой в моём промышленном центре.

Вот так в один из дней я стоял у Доброслава и смотрел на новые стволы. Три из них были установлены на подставки. И каналы в них получились гладкими, без задиров. Я сунул руку в ствол по локоть, провёл пальцами. Они были практически ровными.

– Сколько прошли одним сверлом? – спросил я.

– Десять каналов, – Доброслав почесал подбородок. – Потом подточили, ещё три прошли, но само сверло ещё живое.

Я вытащил руку, отряхнул ладонь.

Тринадцать каналов одним инструментом… Это была хорошая новость, ведь в прошлый раз даже на два еле-еле хватало. Но теперь всё было по-другому. Тигельная сталь была ох как вовремя сделана. Доброслав с учениками ещё отлили новые свёрла и даже несколько заготовок под клинки. И мне было интересно посмотреть, что будет лучше, мною выкованная сабля или из тигельной стали.

– Третий ствол проверь до обеда, – сказал я. – И скажи Ратмиру, пусть лафеты завтра с утра подгоняет и на стрельбище их с пушкарями проверяет.

– Сделаю, – ответил Доброслав.

Вскоре я выехал со двора, придержал Искру у ворот и внимательно посмотрел на частокол. Я не обманывался, и прекрасно понимал, что, когда мне говорили о переносе производства, все были правы. Ведь сейчас мой промышленный центр находился под прямой угрозой.

Если армия Ахмата дойдёт до нас, этот частокол не продержится и часа. Порох я уже велел перевозить в дальний угол, подальше от печей, в специально вырытую землянку.

Механизмы печи, водяные колёса… всё, что нельзя унести, придется сжечь, а печи подорвать. Ведь лучше самим всё спалить, чем отдать секрет выплавки.

Но пока я задвинул эту мысль подальше, жаль было уничтожать столько трудов, и поехал к стрельбищу, чтобы срезать путь.

И слегка удивился, увидев там Иву.

Она стояла метрах в сорока от мишени. Детский лук в руках, стрела на тетиве. Подняла, натянула и не дышала секунды три, а потом выпустила.

– Дзинг, – пропела тетива.

Ива тут же взяла следующую. Наложила на тетиву и отпустила. Казалось со стороны, будто она мыслями не здесь. Просто стреляла, и в каждом её движении было что-то такое, от чего я, тяжело вздохнув, и пришпорил коня.

Она вколачивала в эту деревяшку всю свою боль утраты. Это было понятно без слов.

Подъехав к Семёну, что обучал стрелять из лука детей дружинников, он кивнул мне.

– Привет.

– Давно она так? – спросил я.

– С утра, – ответил он. – Я пришёл она уже была здесь. – Семен прищурился и с некоторым восхищением произнёс. – Да-а, ещё зим пять, и она меня обстреляет. Надо ж было дару у девчонки появиться…

– Ладно, – не стал я развивать эту тему. – Проследи за ней.

– Само собой, – ответил Семен. – Мог бы и не просить.

Тогда я тронул поводья и поехал дальше. А вечером разговор сам собой зашёл про Иву. Начался он с того, что Алёна сегодня ходила с детьми к Глафире. Дети играли с Иваном, а женщины пили чай и старались поддержать скорбящую мать.

– А я её сегодня на стрельбище видел, – сказал я.

– Знаю, – сказала Алёна. – Глафира рассказала. С её слов она и до гибели Севы часто там бывала, а сейчас домой только спать приходит да поесть.

Я сел на лавку, потёр лицо.

– Григорий что говорит не знаешь?

– Ничего не говорит, – Алёна повернулась ко мне, села рядом. – Он сам ей татарский лук собирается подарить. С Глафирой советовался на сей счёт, потому как переросла она уже детский лук.

Я поднял взгляд.

– Серьёзно? Боевой лук?

– Угу. – Она чуть улыбнулась. – Кажется, твой отец надумал из неё валькирию вырастить.

– Да-а уж, – протянул я и, заметив странное выражение лица Алёны, спросил.

– Ты как на это смотришь?

Алёна ненадолго задумалась.

– Сложно сказать. Стрелять учится, это одно дело. Но она-то о битвах грезит. – Алена серьёзно посмотрела на меня. – Но ты же не возьмёшь её с собой в бой?

– Я что, дурак?

– Нет, конечно, – ответила Алёнам. – Тогда… на мой взгляд, пусть стреляет, хуже от этого умения уж точно не будет.

Вот только у судьбы… вернее, конкретно у одной молодой особы, были абсолютно другие планы. И когда утром я поехал через стрельбище к Доброславу, мне дорогу перегородила Ива. Не успел я поздороваться, как она выпалила.

– Возьми меня в дружину! Я с тобой хочу по зиме татар бить!

– Чего? – у меня буквально глаз дёрнулся, потому как был уверен, что Алёна вчера не просто так задавала вопрос касательно боя.

– Ты меня слышал, – уверенно ответила Ива. Ты сам видишь, я умею стрелять, держу клинок, бегаю быстро. Испытай меня, как новиков своих, ты ведь знаешь, что я пройду испытание.

– Ива…

– Вот, смотри.

Она повернулась, натянула лук и примерно с шестидесяти шагов всадила стрелу в мишень. Не в центр, но уверенно. Будь там человек, получил бы рану.

Я слез с коня.

– Скажи, а ты сможешь вот так же в человека выстрелить?

Она открыла было рот, но отвела взгляд.

– Вот именно, – сказал я.

Мы помолчали, и я старался подобрать слова, чтобы быть услышанным. Но, как назло, ничего стоящего в голову не приходило.

– Занимайся луком, я не против. Но пойми меня правильно… дай Бог, он тебе не пригодится для того, о чём ты сейчас думаешь.

– Я учусь не для этого! А чтобы сражаться! Не по мне сидеть за вышивкой и в поле спину гнуть…

– Ива, – подошёл я к ней и встал на одно колено, чтобы посмотреть в глаза. – Война не сказка. Там кровь, боль, страдания и очень много смерти. Делать там девушкам нечего.

– Почему? Чем мы хуже?

– Ахр, – прорычал я, потому как совершенно не был готов к такому разговору. – Пойми, есть вещи в походах… Даже свои могут повести себя как последние твари. Стоит выпить, и в голову лезут плохие мысли… а про плен я вообще молчу. Там…

– Убьют, – перебила она меня.

– Ива, есть вещи хуже смерти. В твоём случае, особенно…

Она нахмурилась.

– Не понимаю, о чём ты.

– Я знаю, – тяжело вздохнул я. – Но сегодня я к этому разговору не готов.

– Потом расскажешь?

– Потом.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Она смотрела на меня ещё секунду. Потом кивнула и, поправив лук, вернулась к мишени. Я же, запрыгнув в седло, поехал к плотникам проверять лафеты.

* * *

Осень выдалась на удивление сухой. Поэтому я совсем не удивился, когда в середине октября к нам прискакал Ярослав. И стоило ему въехать через ворота, как повалил снег. Словно только его приезда и дожидался.

Он легко соскочил с коня, кинул поводья подбежавшим конюхам и пошёл ко мне. Мы обнялись.

– Ну, ты раздался в плечах, брат, – отстранившись, сказал я. – Видать, жена хорошо кормит.

– Не жалуюсь, – он ухмыльнулся. – У печи она, конечно, не стоит, но следит, чтоб в чашку подкладывали изрядно.

– Оно и видно. Видать, забыл уже, с какой стороны клинок держать.

– Обижаешь, я занимаюсь с дружиной почитай каждый день. Но доброе питание ещё никому не мешало.

– Ну, добро. Вечером проверю, – попытался поддеть я Ярослава.

– С удовольствием покажу.

Мы прошли в горницу, где Алёна сидела у окна с вышивкой. К слову, живот уже стал заметный. Ярослав подошёл к ней аккуратно и обнял. Алёна была рада видеть брата, и тут же накинулась с вопросами, на что Ярослав сказал, что приехал не на один день, и у них будет время наговориться. Но прежде он должен обсудить дела со мной и отписать отцу как можно быстрее, потому как дороги с каждым днём будут становиться только хуже, и гонцу, прибывшему с ним, придётся тяжело добираться обратно.

– Ну, хорошо, – сказала Алёна, – тогда не буду вам мешать.

Когда она ушла, в горницу зашла Нува и, как ни в чём не бывало, поставила кружки и вышла. Ярослав при этом на неё даже не посмотрел.

– Гонца получил? – спросил я, нарушая тишину.

– Получил. Мария Борисовна сама собирается возглавить войско.

– Ты же понимаешь, что это только на словах, – ухмыльнулся я.

– Разумеется, – ответил Ярослав, и сделав паузу продолжил. – Однако, если нас вдруг постигнет неудача, последствия проигрыша лягут на её плечи, и тогда она может не усидеть на троне.

– Я тоже об этом подумал, – сказал я, – и уже написал Шуйскому, чтобы он попробовал отговорить Марию Борисовну.

– И что он?

– Не знаю, – ответил я. – Гонец ещё не вернулся.

– Ясно. Ну, тогда ты знаешь, что сбор основных сил будет у Нижнего проходить. После чего войско переправится к тебе. Поэтому у меня вопросы.

– Какие?

– Что тебе надо? – спросил он. – Продовольствие, фураж, шкуры, одежда, дрова, – загибал он пальцы. – Говори сейчас, чтобы я гонца отправил, а отец начнёт закупать всё. – Он улыбнулся. – Не думал же ты, что мы тебя бросим одного разбираться с этим?

Я нахмурился, потому как умел читать между строк.

– Я так понимаю, ты тоже думаешь, что другие воеводы пришлют никчёмные дружины.

Ярослав с явной неохотой кивнул.

– Да, есть такое. Конечно, мы надеемся на лучшее, но сами плошать не собираемся. Ведь одно дело, когда мы между собой грызёмся. Другое, когда Орда идёт. Они же никого не жалеют, ладно бы хоть стариков в живых оставляли, коли в полон не забирают, но нет же. Словно на потеху убивают, как и младенцев, что дорогу не переживут… Одно слово… нехристи.

– Ну, всяко бывает, – сказал я.

– Всяко, но всё равно чаще бывает так, как я сказал, – он протянул кружку чая, чтобы чокнуться. – Но мы постараемся сделать так, чтобы вы выстояли. Других у нас с отцом планов нет.

Я усмехнулся.

– Не поверишь, у меня тоже, – стукнулись мы кружками.

Мы говорили ещё около часа. Ярослав сам видел, как мы углубили ров. Я рассказал про колья на дне, про готовящуюся заливку брёвен водою на морозе, чтобы стены рва превратились в ледяной каток. Потом перешли к отливке орудий. Строительство гуляй-города я отложил, потому что возлагал самую большую надежду на артиллерию.

Подпустить врагов как можно ближе. Залп из первых орудий, пока те перезаряжаются, бьют вторые, за ним третьи, а по проскочившим врагам стреляют лучники с арбалетчиками. Конечно, я понимал, что на словах всегда звучит хорошо. И что враг далеко не дурак.

Ближе к вечеру зашёл отец. Ярослав встал, подошёл, сказал тихо, что слышал про Севу. Что сочувствует. Григорий обнял его, помолчал, сказал спасибо за слова. Потом сели все вместе.

За столом стало живо. Алёна расспрашивала брата про Софью, тот отвечал охотно, смеялся, обрадовав нас, что они тоже ждут ребёнка. Алёна обняла Ярослава и крепко сжала, поздравляя. Всё было хорошо, пока не начался вечер.

К тому времени Ярослав ушёл ночевать на второй этаж, а мы с Алёной прошли к себе.

Я не сразу начал говорить. Сел на кровать, снял сапоги, посмотрел, как Алёна стоит у окна и расплетает косу.

– Ты поедешь с Ярославом в Нижний Новгород, – сказал я.

Она остановила руки.

– Зачем?

– Потому что там безопаснее. Инна поедет с тобой, так что тебе не о чём переживать.

– Здесь обо мне тоже могут позаботиться, и я не маленькая девочка.

– Для меня – маленькая, – серьёзным тоном сказал я.

Она повернулась.

– Я никуда не поеду. Я твоя жена, моё место здесь.

Я встал.

– Снег ляжет и на санях доедешь без тряски до Нижнего Новгорода. Так будет правильно.

Она несколько секунд смотрела на меня.

– Ты думаешь, что не выстоишь?

– Выстою, – ответил я.

– Тогда зачем мне уезжать?

– Потому что, если мы будем в осаде, это нервы. Грохот, пожары, постоянные атаки и много крови. Не дай Бог что-то случится… Ты же сама себе этого никогда не простишь. Тем более, подумай об Анфисе и Юре. Им здесь разве будет безопасно?

– Дима, я дочь князя. Не растаю от вида крови.

Это стало последней каплей.

– Прежде всего, ты моя жена и мать моего будущего ребёнка! – я повысил голос. Впервые между нами произошла ссора. Алёна нахмурилась, но взгляда не отвела.

Я прошёлся по комнате, подбирая слова.

– Ты сейчас не о ребёнке думаешь, а о своей гордости.

– О себе⁈ – Она шагнула ко мне. – Я думаю только о тебе!

– Вот именно! Обо мне думать не надо. Думай о себе и о ребёнке. Мне будет спокойнее, если я буду знать, что ты в безопасности. – Она поджала губы. – Думай, что хочешь! Обижайся, не обижайся. Но ты поедешь с Ярославом в Нижний Новгород. Поняла меня? У тебя есть достаточно времени, пока снег не ляжет.

– Это мы ещё посмотрим, – прошипела с обидой она.

– Посмотрим.

Мы легли и отвернулись в разные стороны, так и уснули.

Ночью она заворочалась и повернулась, обняла меня сзади, прижавшись лицом к лопаткам. Так сказать, по привычке, и я аккуратно поправил её одеяло, закрывая плечи.

А утром она включила режим молчания. Ярослав сидел напротив, смотрел на нас обоих, жевал хлеб и помалкивал.

Но когда мы вышли во двор, Ярослав пристроился рядом и негромко спросил:

– Из-за Нижнего Новгорода?

– Из-за него.

– Другого от неё и не ожидал, – он пнул ком снега с порога.

– Поговоришь с ней? – спросил я. – Может, она тебя сможет услышать?

– Куда я денусь. – Ярослав немного помолчал. – Я тоже понимаю, что так лучше для всех нас.

– Анфису, – сказал я и тут же добавил, – да и Юрия с Нувой тоже надо будет перевезти. Им тоже здесь не место.

Ярослав задумался ненадолго.

– Да, конечно, – ответил он. – Я его хоть и не признал, но видел пару раз. Хороший мальчишка растёт, а цвет кожи (мулат)… такой интересный. Спасибо, что заботишься о нём.

– Пожалуйста, – я перекинул поводья через шею Искры. – Только вот ничего, что там Софья? Чудить не будет?

Ярослав наклонил голову, ухмыльнулся.