Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 10 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Хорошо, – кивнув сказал я, – в этом ты можешь рассчитывать на меня. – И сделав паузу, серьёзно посмотрел на неё. – Маша, надеюсь ты понимаешь, что, если с Алёной что-то случится в Москве, я не прощу?

Мария Борисовна аж отшатнулась.

– Ты за кого меня принимаешь? – возмутилась она. – Я никогда бы так не поступила.

– Вот и хорошо, – сказал я, но не поверил. Потому что хорошо помнил, как Мария Борисовна, когда Глеб под пытками рассказал про них… сделала непрозрачный намек, чтобы я убил её мужа. Тот момент хорошо засел в моей памяти и, когда мы переберёмся в Москву, я позабочусь о безопасности Алёны и моих близких так, что муха не залетит.

На этом я посчитал, что разговор окончен, и поклонившись поблагодарил за еду.

Она усмехнулась.

– Иди уже, Строганов…

Когда полог её шатра закрылся Борисовна усмехнулась

– «Так даже интереснее. Ты можешь сколько угодно бегать от меня… но всё равно станешь моим!»

Я отправился в лазаретные шатры. И когда открыл полог, нос к носу столкнулся с Микитой.

– А ты чего здесь? – спросил я.

– Так это… – пропуская меня, начал отвечать он. – Григория Осиповича привёл, как ты велел.

Я кивнул, и внутри на столе увидел Григория.

– Ты как? – спросил я.

Но вместо ответа, он поднялся, распределяя нагрузку на здоровую ногу, и обнял меня.

– Ну ты и напугал меня. – И с усмешкой добавил. – Вот что значит – сон богатырский.

Только тогда я вспомнил про рассказ Микиты о том, как я вырубился вчера.

– Прости. Сморило.

– Да я уж понял, – похлопал Григорий меня по плечу.

– Ладно, давай посмотрим, что у тебя с ногой, – я усадил его обратно на стол и попросил закатать штанину.

Посмотрев на бедро понял, что дела не так хороши, как хотелось бы.

Гематома была большая и, что ещё хуже, глубокая. Кровь скопилась под мышцей и, если не трогать, через неделю может начаться нагноение. Я это знал и, Григорий по моему нахмурившемуся лицу догадывался, что я сейчас скажу.

– Колоть надо, – сказал я.

– Давай, – не раздумывая сказал он.

– Больно будет.

– Митрий, – сказал Григорий, – не трать своё время. Надо резать, режь.

Я кивнул, после чего начал готовиться. От конопляного взвара он отказался, и никакие уговоры и доводы не заставили его передумать.

Протер кожу хлебным вином, взял иглу потолще и медленно вошёл в зону скопления. Тут же вышла тёмная жидкость. Я работал без спешки, дренировал осторожно, чтобы не задеть сосуд, а когда закончил, намотал плотную повязку. За всё время операции Григорий даже не дёрнулся, внимательно следил за моими действиями.

– Ну вот и всё, – сказал я и добавил. – Можешь идти отдыхать. Желательно пару дней ногу не нагружать и от поездок на коне пока воздержись.

– Понял, – сказал он и тут же спросил. – Ты ел?

– Да, – ответил я.

– Ясно, – он огляделся по сторонам. – Ты остаёшься здесь?

Я кивнул.

– Видел же, раненных ещё много. Со вчера мучаются, ждут, когда их очередь настанет.

В этот момент Григорий меня перекрестил.

– Спасибо ещё раз, что прикрыл от сабли Ахмата.

Я улыбнулся.

– Ты бы сделал то же самое… отец.

Глава 23

Нижний Новгород

19 декабря 1467 года ( День Николая Чудотворца)

Роды начались в полночь. Инна ещё днём после осмотра поняла, что сегодня всё свершится. И начала готовиться, оповестив повитух и мать Алены, Ольгу.

Саму же Алёну волновать раньше времени не стала. Однако, когда отошли воды, она и сама всё поняла.

В спальне было душно. Две повитухи, выписанные матушкой Алёны ещё с осени, суетились у кровати, одна растирала Алёне спину, другая шептала молитву и перебирала пальцами что-то заговорённое, завёрнутое в тряпицу.

Но несмотря на это, главной в комнате была Инес.

– Ну как там? – спросила Ольга.

Инес, видя, что Алёна внимательно слушает их, улыбнулась и сказала с интонацией, будто ничего страшного не происходит.

– Схватки идут, да дитя что-то не торопится. Но так бывает. Сейчас посмотрим, что к чему.

Когда Инна опустилась рядом, Алёна покосилась на неё одним глазом.

– Долго ещё? – спросила она.

– Посмотрю.

Инна осторожно ощупала живот. Один раз и, нахмурившись, сделала движение рукой чуть сильнее.

– «Блин! – мысленно выругалась Инес. Дитя лежало поперёк. Не головкой вниз, как должно, а боком, упершись в стенки так, будто устроилось на ночь и вставать не собиралось. – Ещё вчера всё было в порядке».

– Да, подруга… – усмехнулась Инес, глядя на Алёну. – Смотрю, лёгких путей мы не ищем.

– Что такое? – спросила Ольга и обе повитухи подошли поближе.

– Поперечное предлежание, – сказала Инес.

– Бывает, – тут же сказала одна из повитух. – Господь управит, само перевернётся.

– Само не перевернётся, – тут же сказала Инес. – Уже не успеет, нам надо повернуть.

Повитуха, которую звали Аксинья, внимательно посмотрела на Инес.

– Как это… повернуть?

– Руками.

Наступила тишина.

– Это же… – прислонив ладонь ко рту, начала говорить Ольга.

– Больно, – покачала головой Инес. – Но иначе нельзя.

Олена, которая всё это время жалась у двери с полотенцем в руках и пыталась делать вид, что она незаметна, шагнула было к кровати, и Инна мотнула головой, не глядя на неё.

– Иди к Нуве. Сиди с детьми. На такое тебе смотреть ни к чему.

– Но я могла бы… – попыталась возразить Олена.

– Иди.

Что-то в голосе Инны не оставляло пространства для возражений. Олена постояла секунду и вышла.

Инна велела Аксинье принести горячей воды и чистых тряпиц, а сама отодвинула вторую повитуху, которая всё ещё шептала что-то над тряпицей, и наклонилась к Алёне.

– Слушай меня. Будет больно. Сильнее, чем сейчас, но надо повернуть ребёночка.

– Хуже некуда, – сказала Алёна сквозь зубы. И как раз в этот момент пошла схватка, и она судорожно выдохнула, вцепившись в край простыни.

– Амммм… – закусила она простыню.

– Некуда, – согласилась Инес. – Но ты должна не напрягаться. Лежать мягко. Понимаешь?

– Понимаю, – покрывшись потом сказала Алёна.

Ольга встала на колени у изголовья и взяла дочь за руку, стараясь поддержать. Перед тем как начать, Инна дала Алене немного конопляного взвара и, подождав пару минут, начала работать.

Она медленно, насколько могла развернула ребёночка внутри другого живого существа. Алёна почти не кричала. Она сжимала материнскую руку и смотрела в потолок, и тихий протяжный звук вырывался из горла только тогда, когда боль становилась совсем невыносимой.

Аксинья стояла рядом, молчала и смотрела. В какой-то момент Инна повернулась к ней.

– Придерживай здесь, – сказала ей Инес, и показала куда.

Аксинья придержала без слов.

Прошло, наверное, с четверть часа… или больше. Время в такие моменты тянется и одновременно пропадает.

Когда дитя наконец сдвинулось и легло правильно… головкой вниз, Алёна всхлипнула и закрыла глаза.

– Всё, – сказала Инес. – Теперь дальше само.

Аксинья выдохнула. Ольга прижала руку дочери к губам.

И дальше, правда, пошло всё быстрее. Схватки участились, сделались короче, и Инна командовала Алене.

– Давай, ну давай же! – будто уговаривала кого-то несговорчивого.

Когда дитя появилось на свет, на миг наступила тишина, как вдруг раздался прекрасный крик.

Девочка кричала с таким негодованием, будто мир уже с первой секунды сделал ей что-то недопустимое. Инна приняла её, завернула в подогретое полотно, сделала что нужно. Потом подошла к Алёне и положила ей на грудь.

Алёна некоторое время молчала и смотрела на дочь. А потом тихо сказала.

– Аня.

– Красивое имя, – сказала Ольга.

Инна тем временем молча убирала инструменты. Она не подавала вида, но внутри она сильно переживала. Боялась как за подругу, так и боялась подвести Дмитрия, который ей доверил самое главное.

Ольга после Алёны взяла девочку и заплакала.

– Боже, какая же хорошенькая, – сказала Ольга.

Инна завязала сумку, вылила воду и вымыла руки.

– Спи, – сказала она Алёне, забирая Ольгу вместе с девочкой и двумя повитухами из комнаты.

– А когда её кормить? – тут же спросила Алена.

– Скоро, – ответила Инес. – Но не волнуйся, ты этот момент никак не пропустишь.

Алёна усмехнулась и с уставшей улыбкой на лице закрыла глаза.

Инна вышла в коридор и зашла в детскую комнату, в которой сидели Нува, Олена и дети.

– Как всё прошло? – тут же спросила Нува.

– Всё хорошо, – ответила Инес. – У Дмитрия родилась девочка.

– Девочка? – удивилась Нува.

– Ты что, не рада?

– У Дмитрия сильный дух, – серьёзным тоном сказала Нува. – Должен был родиться мальчик.

– Видимо, Бог решил иначе, – сказала Олена.

– Нет, – покачала головой Нува. – Бог не может влиять на такие вещи. Если только…

– Если только что? – спросила Инес.

– Ничего, – ответила Нува. И её лицо стало таким хмурым, что очень не понравилось всем находящимся в помещении. Разумеется, Инна хотела узнать, что именно выдумала в своей голове Нува. Однако услышала за дверью, что кто-то зовёт её.

Но когда Нува, прикрыв глаза, сказала:

– Господин обрадуется, – Инна выкинула плохие мысли из головы. Подумав, что ей просто показалось.

* * *

Через несколько дней я, по согласованию с Марией Борисовной, созвал военный совет.

И когда все расселились сказал, что пора всем по домам.

– А раненые? – с хитрым прищуром спросил Ощера.

Хороший вопрос, нечего сказать. Я и сам примерно час до совета прикидывал, что с этим делать.

– Раненых разместим в Курмыше, – сказал я. – Мои лекари займутся. Как окрепнут, отправятся домой. Кормить, поить и лечить, соответственно, всё за мой счёт.

Ощера помолчал немного, кивнул. И больше возражений не последовало.

Грамоту с распределением трофеев зачитывала сама Мария Борисовна. Она встала, развернула заготовленный лист, прочитала.

И выходило, что себе она оставила десятую часть. Остальное пошло по числу приведённых воинов, у кого больше голов, тому больше добра.

Честно говоря, я ждал спора. Здесь же сидели люди, которые привыкли торговаться за каждый хвост кобылы. Когда дошло до моей доли, Мария Борисовна сказала, что мне тоже десятая часть. Так сказать, с учётом того, что курмышане стояли на острие и истратили весь порох до последней крупицы.

– «Вот и хорошо», – подумал я и отказываться даже мысли не возникло.Десятая часть от сорока тысяч перебитых татар, это было немало. Доспехи, кони, обоз, котлы, меха. Не богатство великое, но точно обделённым себя не считал.

А уже утром лагерь начал сворачиваться.

Это был не быстрый процесс. Снять тысячи шатров по щелчку пальцев не получится. Это часов шесть шума, суеты, ругани и двух сотен мелких недоразумений, каждое из которых требует чьего-то внимания.

Я объезжал лагерь с раннего утра. Воины разбирали шатры, одни держали полотнища, другие вытаскивал колья. Сворачивали в рулоны, увязывали верёвкой, кидали на телеги. Лошадей запрягали тут же, пока одни разбирали, другие уже тащили хомуты, подтягивали постромки.

Раза три я проехал мимо одного и того же десятника, который орал на холопов, чтобы полотнище не волокли по снегу. Холопы кивали и продолжали волочь… Ведь это было не своё, а значит не жалко.

Раненых грузили отдельно. Фёдор и Матвей к тому времени прошлись по всем нестабильным, к слову, их осталось немало. Их укладывали на сани, укрывали мехами и шкурами так плотно, что торчали только лица.

К полудню большая часть лагеря стояла пустыми пятнами примятого снега. Там, где ещё вчера кипела жизнь, торчали только ошмётки верёвок и одинокий котёл, который кто-то забыл и теперь тащился обратно за ним через всё поле, ругаясь себе под нос.

Суру покидали одной колонной.

А ближе к вечеру, когда мы остановились на ночлег, прибыл гонец из Нижнего Новгорода.

Гонец, увидев меня, соскочил с лошади и сунул мне свиток. Он буквально светился радостью. И ещё до того, как я развернул, понял, что он принёс добрые вести.

«Любимый муж, спешу тебя обрадовать. Ты стал отцом. 19 декабря у нас родилась дочь, которую, как мы и договаривались, назвала Аней. С нами всё хорошо. Целую, ждём нашего героя домой!»

Я стоял и смотрел в листок секунд пять, может десять. Потом сложил, убрал за пазуху.

– «Дочь, – попытался осознать я этот факт. – Аня…»

Григорий оказался рядом раньше, чем я успел открыть рот. Посмотрел на моё лицо, сощурился.

– Что случилось? – спросил он.

– Алёна родила, – ответил я.

Он помолчал пару секунд. Потом на его лице начала расплываться улыбка.

– Кто?

– Девочка.

Григорий кивнул и положил руку мне на плечо и сжал.

– Поздравляю, сын, – сказал он.

Потом я подошёл к Бледным.

Андрей Фёдорович с перевязанной рукой сидел у костра и что-то ел, пока Ярослав накладывал себе добавку в миску. Оба замолчали, когда я подошёл.

– Алёна родила, – сказал я. – Дочь. Обе здоровы.

Ярослав удивленно посмотрел на меня, и на его лице тоже появилась радостная улыбка. Он поднялся, крепко обнял меня, хлопнул по спине так, что чуть дух не выбил.

– Слава Богу, – выдохнул он. – Слава Богу.

Андрей Фёдорович встал, поморщившись от боли в руке, обнял одной рукой.

– Поздравляю тебя, Дмитрий, – сказал он.

– Я тебя тоже поздравляю. Теперь ты дедом стал. – Бледный кивнул, даже не вспомнив, что у Ярослава есть незаконнорожденный сын.

Оставив родичей, я отправился к Марии Борисовне.

Когда я вошёл в её шатёр, она о чём-то разговаривала со своей служанкой.

– Алёна родила девочку, – сказал я. – Хотел сообщить лично.

Мария Борисовна несколько секунд смотрела на меня. Сначала серьёзно, а потом её лицо смягчилось.

– Поздравляю тебя, Дмитрий Григорьевич.

– Благодарю.

– Обе здоровы?

– В послании сказано, что с ними всё хорошо. Так что, думаю, да.

Она кивнула, повторила.

– Поздравляю тебя. По возвращении в Москву попрошу митрополита Филиппа провести службу.

– Благодарю, – поклонился я и вышел из шатра.

Честно, в тот же вечер я хотел бросить всё и гнать в Нижний. Но у меня был долг перед людьми. Живыми и павшими.

Почти две тысячи раненых, которым было нельзя отправляться в дальнюю дорогу. Их надо было где-то разместить. Пленные, которых надо довести и не дать воинам зарезать их от скуки. Мёртвые… их надо похоронить как положено. Промышленный угол в Курмыше, который запрятали перед приходом татар, теперь надо было расконсервировать. Хотя тут я ещё не решил, что делать. Если переезжать в Москву, то смысла нет устанавливать обратно механизмы.

В общем, решил, что первоначально доведу своих людей до Курмыша, потом к Алёне, а уже потом всё остальное.

Утром я передал Ярославу записку. Всего несколько строк. Что живой, что еду домой и что, как только освобожусь, сам приеду за ней.

На середине пути большая колонна разошлась. Московские, тверские, владимирские и другие полки уходили в сторону Нижнего Новгорода…

Нам же до дома было короче напрямую, через лес. Прощание прошло как-то скомкано. Видимо, все устали и хотели домой.

Холмский пожал мне руку. Ощера кивнул, и вроде бы мы зарыли топор войны. Вот только вопрос: надолго ли? Тверской окольными путями пытался узнать правда ли я собираюсь переезжать в Москву. Что-то про пушки заикался. Я так и не понял, что он хотел сказать: предупредить меня, что мне придётся нелегко в Москве, или отговорить вообще туда ехать.

В общем, ближе к полудню мы просто отделились от колонны и уже к вечеру увидели родные крепостные стены.

Ворота открыли ещё издалека, дозорные на башнях увидели наши стяги. Пока мы ехали последние полверсты, по посаду уже бежали люди. Сначала двое-трое, потом больше. Высыпали на дорогу, на стены, за ворота, кричали что-то, махали руками.

Я смотрел на это и думал: вот этого я не умею – радоваться вслух. Внутри было что-то тёплое и усталое, не то радость, не то облегчение от того, что всё, наконец всё закончилось.

Но радость и слёзы… это не одно и то же.

Жена Богдана стояла у края дороги. Она его не сразу увидела и искала среди конных воинов. Потом нашла взглядом, охнула, бросилась бежать.

Мать одного из дружинников держала перед собой ребёнка… маленького, года три… и что-то ему объясняла. Мальчик смотрел на колонну круглыми глазами. Вот только папы среди возвращавшихся не было.

Таких было немало. Я их видел и старался не задерживать взгляд… Это тяжкое бремя – видеть живых воинов и не видеть среди них своих родных.

Остановившись рядом с храмом, где уже собрались люди – воины, женщины, старики, дети, кто подходил близко, кто держался с краю – я встал на телегу, чтобы меня видели, и посмотрел на них.

– Слушайте меня, – сказал я. – Мы разбили Ахмата. Его войско ушло и больше не вернётся. Хан мёртв. Сын его, Сайид, мёртв. Ещё один его сын, Хасан, сидит в плену. – Я дал им секунду переварить. – Это настоящая победа. Не та, где враг просто отступил, а та, где мы сломали им хребет. Сорок тысяч врагов остались лежать на берегу Суры. Но, – я сделал паузу, – я не буду делать вид, что цена была маленькой. Игнат Воронов, Захар Верховой, Микитка-лучник, Прокоп… – ещё сорок шесть имён произнёс я.

Женщина справа прижала руки к груди упала на колени, расплакалась. Горе пришло в её дом. Парень слева присел рядом и помог ей подняться, повёл через толпу.

– Они не погибли зря, – несмотря на это продолжил я. – Это я говорю вам не для того, чтобы вам было легче, это просто правда. Каждый из них стоял там, где нужно было стоять. Каждый держал строй и никто, кто шёл под стягами курмыша, не опозорил своего имени. Они дали нам возможность вернуться домой. Я видел, как дрались ваши мужья и сыновья. Видел, как Захар прикрыл раненого соседа своим щитом. Как Микитка стрелял, пока не кончились болты, и взял в руки копьё. Они не испугались и не побежали, когда на нас шла конница в шесть тысяч сабель. – Я внимательно посмотрел на людей. – Мы похороним каждого с честью. А по весне мы поставим памятник, и через двадцать лет ваши дети придут к нему и прочитают, кто стоял на том льду и не отступил. – Я снова помолчал. – Те, кто вернулся живым, тоже заслужили своё. Вы сделали немалое дело. Вы держали строй против армии, которая числом превосходила нас в несколько раз, и вы не сломались. – Кто-то в толпе засмеялся сквозь слёзы. – Сегодня отдыхайте. Завтра начнём хоронить павших. Отпевание будет для каждого. Вдовы и сироты не останутся без помощи, это я вам говорю как воевода и как ваш сосед. Кому нужна помощь, приходите. Разберёмся и решим, что я могу сделать.

Я оглядел их ещё раз… всех, кого видел. Детей, что жались к матерям. Стариков, которые пережили уже многое и знали, что это значит, когда возвращаются не все. Воинов, у которых на лицах было то, что бывает после боя… не торжество и не горе, а что-то третье, для которого нет хорошего слова.

После этого я слез с телеги.Больше ничего говорить не стал. Всё главное уже было сказано, а лишнего не надо.

Почти две тысячи раненых, это совсем немалая цифра. И снова начали устанавливать шатры. Благо, у нас были как свои, так и трофейные. Ставили мы их вдоль крепостных стен с внутренней стороны, там хоть ветер не бил.

Холопов я согнал всех: варить похлёбку, носить воду, стирать перевязочный материал. Припасов выделил из своих запасов: сушёное мясо, крупа, соль. Не пир, но с голоду не умрут.

Похороны, как я и говорил, провели следующим утром.

Пятьдесят один человек. Сорок из тех, что стояли рядом со мной у Суры, прикрывали пушки, держали строй, пока засадные полки ещё шли. Одиннадцать, пали в конной сшибке.

Честно, я воспользовался своим положением в войске и отправил большую часть своей дружины в засаду именно потому что, там было шансов выжить куда больше, нежели на берегу.

Отец Анатолий провел службу, и кресты поставили в тот же день, на которых были вырезаны имена, год рождения (хотя бы примерный) и год смерти.

На следующий день началась делёжка трофеев.

Трофеи делили по счёту. Кони, доспехи, меха, котлы. Часть в общую казну, часть воинам, часть оставил на хозяйство. Спорных вопросов почти не возникло… после битвы люди были более смирными. Это всегда так. Проходит дней десять, и снова начинают грызться за каждую полушку…

Богдана вызвал вечером, после ужина. Он сидел напротив с перевязанной рукой.

– Дружину тебе больше не водить, – сказал я. – Сам понимаешь.

– Понимаю, – сказал он.

– Займёшься другим. Дом, крестьяне, слуги. Следишь за всем, что внутри. А главное, моя семья. Когда вернётся Алёна, её безопасность на тебе. Слуг проверяешь сам, всех, кто в доме работает. Чужих не пускаешь без моего слова.

Богдан помолчал секунду.

– А Глав?

– Глав по-своему. Ты отвечаешь за мою безопасность, а он за внешнюю. Но работаете вместе. Понял?

– Понял. – Он помедлил. – А жалованье.

Я усмехнулся.

– Не обижу, ты же меня знаешь.

– Хорошо, я согласен.

Проводив Богдана, я начал собираться в Нижний Новгород. Григорий оставался за старшего. Что ему делать, он и так знал.

– Надолго уедешь? – спросил он.

– Как выйдет.

– Ясно.

– Ногу береги, – усмехнулся я.

Он посмотрел на меня и хмыкнул.

– Езжай уже к жене, да моих вези побыстрее. А то скучно одному в доме.

– Добро, – сказал я.

Собирался я быстро. Дорожный мешок, запасной кафтан, аптечный саквояж, который, по большому счёту, всегда был со мной. Двадцать воинов и Семён. Меня он не отпустил… так сказать, одного.

И рано утром мы выехали в путь. Ехали налегке и к вечеру, покрыв большую часть пути, встали в небольшой деревне, где нас пустили в сарай и дали горячего. А утром снова тронулись.

До Нижнего оставалось немного.

Чего я не ожидал увидеть при въезде, так это стягов Великой княгини над воеводскими воротами.

Я придержал коня.

– Семён. Мне это мерещится?

– Нет, Дмитрий, – ответил он.

– И какого лешего она ещё здесь? – я пришпорил коня, сказал. – Она должна была быть уже за Владимиром.