Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 10 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Вот именно.

Я провёл ладонью по гриве Искры.

– Сёма, я не собираюсь в кости играть с Ахматом, когда на кону чужие жизни. Сорок пушек у меня, гранаты, порох. Мы полгода к этому дню готовились. Спрашивается – зачем?

Семён помолчал.

– Я понял.

Взобравшись на берег, я повернулся к Семену и Богдану.

– Усильте караулы. Особенно ночные смены, вдвое. Чую я, что Ахмату сегодня кто-нибудь попробует весточку послать. Сами понимаете, что этого допустить нельзя. Также все костры проверьте лично. Чтоб ни один не разгорелся выше пояса. Не хочу, чтоб с того берега считали по огням сколько нас.

– Слушай, Дим, – сказал Семен. – Неужели он всерьёз думал, что ты с ним поедешь в Сарай пушки лить?

– Наверное, да, – ответил я и добавил. – Татары в прошлом не раз стравливали русских князей друг против друга. Вот, видимо, и сейчас Ахмат хотел меня против Руси повернуть.

– Ну он и… – начал было Богдан.

– Богдан, Ахмат хитрый, этого у него не отнять. – Я сделал паузу. – И будь я на его месте, наверное, действовал бы также.

– Как-то это неправильно звучит, – сказал Семен.

– Так и есть, – согласился я. – Но почему-то в природе человека, смотреть на то, как живут соседи, и желать обладать его добром. И честно… – посмотрел я на Богдана, затем на Семена, – мы ничем не лучше.

* * *

Вернувшись в лагерь, я написал письмо Марии Борисовне о том, что хан Ахмат встал лагерем напротив нашего лагеря, и, если погода позволит, через пару дней начнётся битва.

На счёт погоды я не просто так упомянул. В сильный мороз никто сражаться не станет. И смотря правде в глаза, я бы не хотел, чтобы ударили морозы. Ведь чем больше идёт времени, тем больше шанс, что Ахмат узнает о засаде. Уже были разведаны тропки, где конница сможет выбраться на Суру, после чего ударить во фланг татарского войска.

В тот же день я съездил во второй лагерь и рассказал Григорию и Алексею о том, как прошёл разговор с Ахматом. Мы договорились, что как только татары начнут выстраиваться в боевые порядки, я пошлю к ним гонца.

– А как мы поймём, когда нам выдвигаться надо? – спросил Шуйский.

– Я вчера приказал построить между нами две башни. Как костры на них загорятся, так вам нужно будет выдвигаться. Выстраиваетесь в боевые порядки и идёте к нам на подмогу.

– Хорошо, – сказал Григорий.

На обратном пути нас перехватил гонец.

– Боярин! Князь Холмский меня к тебе послал.

– Что случилось? – напрягся я, подумав, что татары решили напасть прямо сейчас.

– Боярин Ощера ранен, – ответил гонец. И честно, глубоко внутри мне была безразлична его судьба.

– Как это произошло? – спросил я.

– Он поймал предателя. Им оказался десятник из Волоцкого полка. Он скрутил предателя будучи раненым в грудь.

– Десятник жив? – тут же спросил я. Честно, я бы скорее поверил в то, что Ощера хотел донести о нашем плане Ахмату…

– Да, жив, – ответил гонец. – Когда я отправлялся за тобой воевода, видел, как предателя тащат в один из шатров.

Думал я недолго и, пришпорив Искру, помчался в лагерь. Чтобы вначале осмотреть не нравившегося мне Ощеру, а потом уже потолковать с предателем.

Глава 13

Прибыв в лагерь, я развернулся к Семёну.

– Найди Холмского и послушай, что он успел вытащить из того десятника.

– А если против будет? – спросил он.

– Не будет. Холмский к тебе хорошо относится. Но, если что скажешь, что я послал. Тогда он вряд ли что-нибудь против скажет.

Семён кивнул, но исполнять моё указание не спешил. Он помолчал несколько секунд.

– Что?

– Богдана к тебе приставлю и троих дружинников, – ответил Семен.

– Зачем? – тут же спросил я.

– Один предатель уже попытался весточку Ахмату отправить. Что мешает второму тебя убить, пока ты с Ощерой разговариваешь?

Я уставился на Семёна. Честно, я об этом даже не подумал. Весь день думал о засаде, о сигнальных кострах, пытался предугадать планы Ахмата, а вот о своей безопасности как-то позабыл.

– «Видимо плохо ты, Дима, усвоил урок с отравлением!» – мысленно отругал я себя.

– Ты прав, лишним это точно не будет. – И добавил: – Спасибо, что беспокоишься обо мне.

– Приходится, – ответил Семён.

– Ладно, – улыбнулся я, – расходимся. Дел, как всегда, по горло.

Шатёр Ощеры я нашёл быстро и откинув полог сразу увидел Матвея и Фёдора, которые стояли над боярином. Ощера сидел, навалившись спиной на стол. Кафтан лежал рядом комом.

Я подошёл, посмотрел на рану.

– Как у вас тут?

Фёдор выпрямился.

– По касательной. Ребро задело, но вглубь клинок не ушёл. Промоем и шить будем. Можно сказать, повезло…

– Да уж, повезло, – проворчал Ощера. – Всем бы так везло.

Мы встретились с ним взглядами.

Я и Ощера…мы оба понимали, что никакой дружбы между нами нет и не будет. Но сегодня его поступок очень сильно помог не только мне, но и всей Руси, и такое без слов благодарности не должно оставаться.

– Как понял, что он предатель? – спросил я

– Я его ещё вчера заприметил, – сказал Ощера. – Он ходил вдоль лагеря, озирался. Раз твои его из кустов вывели, я потом к ним подходил, спросил, они сказали, что тот до ветру пристраивался.

Я сделал мысленную зарубку. Ведь мои сидели глубоко в лесу, и зайти туда до ветру… с трудом верится. Плохо, что мои отпустили. Это надо было разобрать с караульными отдельно.

– Сегодня что?

– Пошёл с запиской, – сказал Ощера. – Твои как раз караулы сменяли, а он брык и туда прошёл. Вот тогда-то я со своими к нему и двинулся. Стоило нам догнать его, так он сразу за кинжал. Я не успел среагировать, мои прикрыли…

– Они целы? – тут же спросил я.

– Целы, – ответил он. – Этот, – Ощера чуть прикрыл глаза, – проворный оказался, зараза. Моим… в общем, одному в морду, второму по яйцам, и оба повалились. Уже бежать собирался. Ну, я смог за сапог ухватить, он упал, и пока переворачивался, я уже на него забрался и от всей души в бороду заехал. Тот сразу и отрубился.

Я усмехнулся.

– Силушка ещё есть, значит.

Ощера тоже усмехнулся, сказал.

– На десятерых хватит.

Я хлопнул его по плечу, на что он скривился и зашипел. И я похлопал его по другому плечу, но всё равно причинил боль.

– Прости, – тут же сказал я.

– Знал же, что ты коновал, – проворчал без злости он.

– Василий Иванович, – не обратил я внимания на его слова, – честно, ты большой молодец. Марии Борисовне, как прибудет, я обязательно сообщу о твоём геройстве.

Он немного помолчал.

– Спасибо, – спустя непродолжительную паузу сказал он.

Я ещё раз посмотрел на рану. Фёдор и Матвей уже были готовы промывать рану, и подготовили шовный материал.

– Дайте ему конопляного настоя, – сказал я.

– Так его немного, – тут же сказал Фёдор.

– Дайте.

– Дмитрий Григорьевич, рана по касательной, пустячная почти… – попытался возразить Федор.

– Для тебя пустячная, – сказал я, – а ему не двадцать лет.

Ощера открыл рот… как мне показалось возразить, но я не дал.

– Не спорь. Я под Новгородом тоже рану получил, и решил, что без обезболивающего справлюсь, а потом еле стерпел, когда зашивали. А тебе в твоём почтённом возрасте незачем это геройство. Сердце ни к чему лишний раз нагружать.

Ощера несколько секунд молчал.

– Хорошо. Спасибо, Строганов.

– Это тебе спасибо, – сказал я.

Он посмотрел на меня как-то иначе, чем на совете. И, усмехнувшись, отвернулся.

– Федор, как закончишь здесь, найдёшь меня. Хорошо?

– Да, боярин, – ответил он, после чего я вышел на улицу, где меня уже ждал Богдан с тройкой воинов.

– Веди к пленнику.

Он кивнул и, пока шли, рассказывал, что ему известно.

– Холмский только начал. Десятник пока держится. Когда я уходил, кричал, что предатель сам Ощера, а он якобы пытался его остановить.

Я остановился. Богдан заметил и сразу добавил.

– Драку видели все. И то, что именно десятник за кинжал схватился, видели тоже. И как Ощера его предателем крикнул.

– То есть это он просто пытается сумятицу внести?

– Похоже на то.

– Понятно, – сказал я и пошёл дальше.

Пока шёл думал о том, что предатель, скорее всего, понимает своё безвыходное положение. И единственное, что он сейчас может, так только попробовать посеять подозрения.

Шатёр с пленным находился у обозных телег, подальше от основного лагеря. Двое нижегородских воинов стояли снаружи.

Я откинул полог.

Десятник сидел на земле, руки связаны за спиной к столбу. Выглядел… ничего особенного. Мужик лет тридцати пяти, с густой бородой.

Холмский тут же повернулся, увидев боковым зрением, что кто-то вошёл.

– Вот и воевода пришёл, – сказал он.

– Что успели? – спросил я.

– Твердит, что Ощера его нанял, что шёл остановить боярина.

– С кинжалом шёл остановить?

– Говорит, для защиты. Ощера сам ему угрожал, если не поможет.

Я посмотрел на десятника. Десятник посмотрел на меня.

– Как записку собирался передать?

Он не ответил.

– Кто должен был принять на том берегу?

И снова молчание.

– Ладно, – сказал я, понимая, что с чего-то начинать надо, поэтому перешёл к простым вопросам. – Хотя бы имя своё назови!

– Митрофан. Сын Прокопьев.

– Ясно.

Тогда я подошёл к нему, и он поднял голову.

– Ну и почём нынче, – спросил я, – предательство Руси, Митрофан?

Он сплюнул прямо мне под ноги.

И я, не раздумывая, врезал ему по печени. Без замаха, но так, чтобы дошло правильно. Он сложился, замычал, носом потянул воздух. А когда начал выпрямляться, я ладошкой ударил его по щеке. Не сильно, но обидно.

Митрофан долго смотрел в пол, я же следил за его реакцией.

– Слушай, – сказал я, – ты можешь молчать… Может, продержишься час, может, два. Дай Бог, до утра, может, продержишься. Но ты заговоришь… все говорят.

Я поймал себя на мысли, что слишком часто это повторяю. Но это была правда жизни.

Он молчал, и тогда я кивнул Семену.

Честно, Митрофан меня удивил. Ему прижигали предплечья. Прут к коже, чуть подержать, убрать. Давал ему минуту и по новой. Митрофан орал, плакал, но не сознавался. Твердил лишь одно, что его подставили. Что он видел, как Ощера готовил письмо. Что он шёл остановить, а не передать.

И знаете что? В этом было что-то. Он говорил это так, что хотелось поверить.

В какой-то момент пришёл Фёдор. Он встал у входа, кашлянул и я повернулся к нему.

– Боярина Ощеру обработали. Дали ему взвару с травой успокоительной, он спит.

– Хорошо. – Я помолчал. – Принеси мой саквояж.

Федор удивленно моргнул.

– Сюда?

– Сюда.

Он ушёл. Митрофан приподнял голову, посмотрел на меня.

– Митрофан, – сказал я пока мы ждали, – я до этого не лез. Не люблю я боль людям причинять… не моё это. Но ты вынуждаешь меня.

– Что вынуждаю? – спросил Митрофан.

– Больно тебе делать. И пока несут мою сумку с инструментом у тебя есть возможность этого не допустить.

Он не ответил.

В этот момент я подошёл к столу. Развернул послание, которое у него нашли. Короткое послание, которое могло поставить крест на моих планах. «Главные силы за лесом, у болота, верстах в семи. Пушек огненных сорок. Бить надо в обход.»

Ещё до моего прихода Холмский сравнил почерк. У Митрофана в личных пещах лежало письмо для жены. К слову, большая редкость среди воинского сословия найти образованного человека. Но меня мало волновало, где он получил образование. Больше меня интересовал почерк… а он был одинаковым.

Абсолютно один. «И» с одинаковым наклоном, «р» с одинаковым хвостом. Нет… не Ощера писал это письмо Ахмату.

И я не мог понять, почему Митрофан ещё не заговорил. Одно это послание изобличало его полностью.

– «Наверное понимает, что, когда он сознается, это станет его концом», – подумал я.

Вскоре пришёл Фёдор с саквояжем. И я кивнул двум дружинникам у стены.

– Разденьте его догола.

Они переглянулись, явно не ожидая такого приказа, но быстро принялись за работу.

Вот тут у Митрофана в глазах что-то изменилось. Нет, он не сломался, но в них появился абсолютно другой страх. Пока с него снимали кафтан, рубаху, он ещё держал лицо. Но когда дошли до портков, уже нет.

Я открыл саквояж и достал самую длинную иглу. Подошёл к жаровне, где тлели угли, и положил иглу на них, придержал пару минут. Потом поднял кусачками, повертел медленно перед глазами Митрофана.

– Помни, – сказал я, – что как только ты заговоришь, я остановлюсь. Но до этого момента ты будешь испытывать чудовищную боль.

Я повернулся к дружинникам.

– Голову ему привяжите. Чтобы не видел, что внизу.

Они примотали голову к столбу ремнём, через лоб.

Я же присел на корточки, держа иглу, и провёл ею, почти не касаясь, по коже рядом с пахом. Просто близко… вот только он заорал так, будто его режут.

Я выпрямился и повернулся к Семёну.

– Тащи прут. Ему всё равно уже не понадобится….

– Что не понадобится? – тут же сорванным голосом воскликнул Митрофан.

– Хозяйство твоё, – сказал я. – Больше ни к чему.

– Стойте!

Я не торопился.

– Стойте, я всё скажу!

Семён посмотрел на меня.

– Говори, – сказал я.

Несколько секунд Митрофан молчал, а потом из него полилось, как из рога изобилья.

– Пообещай сначала, что пощадишь.

– Нет.

– Ну как же так, боярин…

– Судьбу свою ты выбрал, когда предал. Я ничего не решал за тебя. – Я поднялся ноги, чтобы смотреть на Митрофана сверху вниз, спросил. – Что он пообещал?

– Золото, – сказал Митрофан. – Много золота.

– Значит, дело только в деньгах?

– Дело всегда в деньгах. – Он усмехнулся. – Тебе этого не понять. Ты боярин. Кормишься с крестьян, обираешь их, что ни год – новая подать. А мне клинком добывать приходится. На семью. На детей. Тебе этого вовек не понять.

Я помолчал секунды три и усмехнулся. Вот же ж человек.

Конечно, я мог бы рассказать ему кое-что. Про кузню, где первый год почти ночевал. Про то, как зарабатывал каждую копейку. Как ловил рыбу, коптил, строгал арбалеты, работал в кузнице, учился сражаться. И сколько мне пришлось всего преодолеть. Но не стал. Не по той причине, что было жалко времени. Просто незачем… не для него этот разговор.

– С кем работал? – спросил я. – Кто ещё?

Митрофан отвёл взгляд.

Семён тут же подошёл и без предупреждения взял уголёк из жаровни щипцами и приложил к коже на внутренней стороне бедра. Митрофан заорал так, что у меня заложило ухо.

– Ааааа! СУКИ! Аааа! УБЕРИ… УБЕРИ! Стойте! Стойте, я скажу!

Семён убрал щипцы, и Митрофан со злостью вперемешку с обидой, посмотрел на меня.

– Кто ещё с тобой продался?

Митрофан назвал троих.

* * *

Ещё с четверть часа я его гонял по мелочам: о том, кто передал письмо, в каком виде, когда именно. После чего оставил Холмского и Семёна разбираться с остальными и пошёл к себе. Лёг, не раздеваясь. Буржуйка ещё тлела. Я закрыл глаза и, честно, думал, что не усну… слишком много всего крутилось в голове.

Но стоило мне прикрыть глаза, как провалился в сон.

Разбудил меня Семён. Он потряс за плечо, и я открыл глаза.

– Чего, до утра нельзя было подождать?

Он немного подумал.

– Можно. Но ты же просил сразу доложить, как закончим.

Я усмехнулся и сел потягиваясь.

– Ладно, рассказывай, коли уже пришёл.

И так я узнал, что голубя послал один из тех троих, кого сдал Митрофан. Голубь был заготовлен заранее, и должен был долететь в какое-то небольшое селение, расположенное на землях Большой орды рядом с нашей границей. Таким образом, разведывательная сеть Ахмата получила бы информацию в самые короткие сроки, если бы лучники Семена не сбили голубя.

Но когда Семен сказал кто привёз голубя, я присвистнул.

– Да ладно! – усмехнулся я. – Костромские торговцы, серьёзно?

– Серьёзно. Он имя купца вспомнил, так что это точно они.

– Так, а Митрофан какому боярину служил?

– Долматов. Из Углицких.

Я посмотрел на Семёна.

– Из Углицких.

– Да.

– И ты думаешь это совпадение?

Семён помолчал.

– Я не знаю о нём ничего. Холмский вроде как его знает, но тебе лучше самому с ним поговорить.

– Услышал тебя, Семён.

Он кивнул. Потом спросил.

– Что с предателями?

Я уже думал об этом.

– К утру повесить. На самой видной сосне, чтобы все полки видели. И табличку на шею.

– Что писать?

– «Продался хану Ахмату». И без отпевания похоронить.

Семён посмотрел серьёзно.

– Может, не стоит? Без отпевания?

– Стоит. Все должны бояться предательства.

– Как прикажешь.

Он ушёл. Я ещё посидел, потом снова лёг, но в этот раз поворочался, прежде чем окунуться в царство Морфея.

* * *

Казнь состоялась на рассвете.

Все полки собрали у большой сосны на краю лагеря. На двух нижних ветвях заранее приготовили петли. Митрофан шёл с опущенной головой, ещё троих погоняли копьями, потому как они то и дело останавливались, не желая идти к месту, где их казнят.

Холмский вышел вперёд. Говорил он негромко, но так, что его слова разлетались на весь строй.

– Эти люди стояли рядом с вами. Ели из одного котла. Спали у одного огня. А потом взяли деньги у хана Ахмата и написали ему письмо о том, где стоят ваши братья. Чтобы татары знали, с какой стороны зайти и где ударить. Не по врагу… по нам. По тем, кто им доверял. Измена не знает разницы между боярином и дружинником, между мечом и луком. Она одна для всех. И приговор здесь один.

Я посмотрел на стоявших людей, и никто не шелохнулся.

– По закону русскому и по приказу воеводы московского войска, предатели будут казнены. А тела преданы земле без отпевания. – Он посмотрел на предателей, сказал. – Да простит вас всемилостивый Бог, ибо на земле вам нет прощения.

Вздёрнули их быстро и без суеты.

Я так и стоял в стороне, смотрел. И пока полки стояли здесь, Ярослав и мой тесть отправились к засадным полкам, чтобы привести боярина Долматова. Так уж получилось, что его дружина была разделена, потому как имела сто всадников и триста пеших, среди которых был и Митрофан.

Приказа хватать жестко я не давал, потому как Митрофан и его подельники даже под пытками говорили, что их боярин ни при чем.

Но даже так, я не собирался рисковать и хотел проверить эту ниточку.

К полудню прискакал гонец с верховья и сообщил, что Мария Борисовна выехала из Курмыша на рассвете и к вечеру будет в лагере.

Я немного подумал над этой новой вводной, повернулся в сторону сосны.

– «Нет. Незачем ей это видеть», – подумал я.

Поэтому позвал Богдана.

– Сними их, – сказал я. – И табличку убери тоже.

– Сразу или к её приезду?

– Сейчас.

Он кивнул и пошёл распоряжаться.

Пришли Холмский и Тверской. Михаил Борисович топтался рядом, явно хотел что-то сказать первым.

– Шатёр для неё готов, – сказал он. – Поставили в лесу, рядом с твоим.

– Понял.

– Там тепло будет?

Я посмотрел на Семёна.

– Две буржуйки, меха, лавки, стол, – ответил Семён.

– Хорошо. – Я ещё подумал. – Вели солому чтоб постелили на пол.

– Сделаю.

Холмский молчал рядом. Потом произнёс негромко.

– Долматов.

– Да, – сказал я.

– Я его знаю немного. Он при Андрее Углицком был, и на девичьем поле на его стороне бился. Но, – сделал он паузу, – не думаю, что он Ахмату продаться мог.

– Вернутся князь Бледный и его сын вместе с Долматовым, поговорим с ним. Посмотрим, как себя вести будет.

– То есть пытать не собираешься? – внимательно посмотрев на меня, спросил Хомский.

– Нет, – ответил я. – Однако, всё равно накажу.

– За что? – спросил Хомский.

– За то, что в своей дружине рассадник предателей устроил, – ответил я.

– И как же ты накажешь? – спросил Хомский.

Мне так и хотелось сказать Даниле Дмитриевичу: «что ты докопался?», но так было нельзя.

– В первую шеренгу его и его дружину поставлю. Кровью смоют позор за своих воинов.

Хомский серьёзно посмотрел на меня.

– Наверное, так будет правильно, – наконец сказал он. – Заодно и другим боярам урок.

Глава 14

Так уж получилось, что Мария Борисовна подъехала к лагерю ровнёхонько в тот момент, когда Бледный с Ярославом привезли Долматова.

Я выругался про себя, подумав, что не хватало ещё, чтоб Великая княгиня с порога увидела, как мы боярина под белы рученьки ведём. Но потом решил: а что такого? Воины Долматова знатно накосячили, и причины с ним побеседовать у меня есть.

Поэтому, не скрываясь, махнул князю Бледному рукой. Тот понял мой жест и, кивнув, повернул коней в сторону. Долматов вроде бы начал что-то говорить, но тесть его осадил и вскоре они исчезли за крайними шатрами.

Я же пошёл встречать Великую княгиню.

Мария Борисовна в этот раз ехала верхом, а не как обычно в возке. И это меня малость удивило, всё-таки дорога-то не близкая, а тут она по морозу в седле…

– Здравствуй, княгиня-матушка, – я поклонился в пояс.

Она кивнула. Потом оглядела сбежавшихся со всех сторон воинов, выпрямилась в седле и громко, так, чтоб слышали и в задних рядах, крикнула.

– Здравствуйте, воины русские!

Никакого слаженного «ура» в это время ещё не было. Не дрессировали, как потом будут. Кто крикнул «здравствуй, матушка», кто «здрав будь, государыня», кто просто «княгиня, княгиня». Голоса в разнобой, кто-то ещё шапку с головы сорвать не успел. Но общее приветствие вышло тёплым.

Мария Борисовна улыбнулась им и спрыгнула с коня сама, не дожидаясь пока кто-то подаст руку. Юбки оправила, повернулась.

– Пойдём, Дмитрий Григорьевич. Покажешь, что у тебя тут.

Я на мгновение замешкался.

– Прямо сейчас, матушка? Может, отдохнёшь с дороги?

Она посмотрела на меня снизу вверх и прищурилась.

– А ты, Дмитрий Григорьевич, что думаешь, Ахмат завтра на нас не пойдёт? Подождёт, когда я отдохну с дороги?

Я задумался на секунду, но не над вопросом, а над тем, каким тоном он был задан.

– Нет, такой уверенности у меня нет, – ответил я.

– Вот именно поэтому, – она сделала шаг ко мне, – и пойдём, покажешь мне всё прямо сейчас. А заодно расскажешь, что за боярин у тебя там под охраной поехал.

– «Вот же ж…» – я еле сдержался, чтоб не усмехнуться.

– Расскажу, матушка. Всё расскажу, – кивнув ответил я.

Подтянулись Холмский и Бледный, тут же поклонились. Тесть сказал мне, что передал Долматова в руки Семена и Богдана. У обоих моих дружинников уже была, если так можно сказать, репутация среди знати. И все знали, что им я доверяю.

Тем временем мы прошли через лагерь. Я впереди на полшага, чтоб показывать, Мария Борисовна рядом, Холмский с тестем чуть позади. А за ними шли рынды и служанки Марии Борисовны.

Нахрена она их потащила с собой я не понимал. Видимо, она не понимала, что в войске девкам не место. Теперь ещё придётся отряжать воинов, чтобы за ними приглядывали…

Я провёл её к самой кромке берега. Туда, где Сура изгибалась дугой и где стояли мои «рыси».

– Вот, Великая княгиня, орудия здесь решил поставить. На холме обзор на полверсты вдоль реки. Ниже – колья и рогатины, видишь? Они вмороженные. Их теперь до весны не выковырять.

Мария Борисовна смотрела внимательно.

– А ров? – спросила она.

– Ров перед пехотой прикрыт рогатинами.

Она кивнула. Потом обернулась к лесу слева.

– А что ему мешает нас обойти? Лес большой, обогнёт стороной и в тыл.

Я переглянулся с Холмским. Тот еле заметно улыбнулся в бороду.

– Великая княгиня, – подбирая слова, начал я. – Слева от нас густой лес. Конницу через него так просто не проведёшь. Даже малыми силами намучаются.

– Но возможно? – тут же перебила она.

Я выдохнул.

– Возможно. Поэтому там у меня небольшой отряд. Всего около сотни. Больше там не надо, потому как на конях не пройти.

Она повернулась ко мне всем корпусом.

– И ты думаешь этого хватит? – спросила она. Складывалось впечатление, будто она не услышала про непроходимый лес. Тем временем она продолжила… умничать… – На том направлении, откуда хан Ахмат может в тыл ударить, всего сотня, Дмитрий Григорьевич?

В этот момент Холмский кашлянул и шагнул вперёд, привлекая к себе внимание.

– Матушка-княгиня, дозволь… – Поклонился и, дождавшись кивка, продолжил. – Основной удар мы ждём здесь. На берегу. Где русские полки стоят.

– Почему?

– Потому, матушка, что мы сделали всё, чтоб хан Ахмат поверил, будто Москва больше двадцати тысяч выставить не смогла. Лагерь, – обвёл он рукой шатры, – вот он, на виду. Ахмат идёт сюда, потому что думает, что сковырнёт нас здесь и пойдёт дальше. Если б он думал, что засада, он бы послал разъезды по сторонам ища другое место, где нас обойти. Но он стоит на месте и это хороший знак.

Мария Борисовна слушала, сведя брови к переносице. Потом перевела взгляд на меня.

– Вот оно как, – сказала она и тут же спросила. – А наши, главные силы где?

– За лесом, в семи верстах отсюда. Болота там и поляны хорошие, конницу укрыть можно. Во главе поставил Григория и Шуйского. – Я сделал паузу, наблюдая за реакцией на мои назначения, но её не последовало. И я продолжил. – Как татары увязнут в нашей пехоте, они ударят им во фланг и в тыл.

– Я читала об этом в твоём донесении.

– И?

– Тем не менее, мне кажется слишком опасным разделять войска.

Я тяжело вздохнул.

– Великая княгиня, – начал я, – ты доверила мне взятие Великого Новгорода?

Она чуть наклонила голову набок.

– Доверила, – нехотя ответила она.

– Вот и здесь доверься мне.

Сказал и сам поморщился… на мой взгляд, вышло жёстче, чем хотел. Будь передо мной её покойный муж, с ним бы я так не разговаривал… Хотя вряд ли я вообще полками командовал бы…

– Ладно, доверюсь, – спустя непродолжительную паузу сказала она. – Есть что ещё мне показать али сказать?

– Единственное, о чём я тебя прошу… позволь твой шатёр к засадным полкам перенести. Нечего тебе на передовой здесь делать.

– Нет, – сказала Мария Борисовна. – Я приняла решение. Или ты решил его оспорить? – строгим… довольно-таки резким голосом спросила она.

Я тут же поклонился, сделал шаг назад.

– Как скажешь, Великая княгиня.

Она хмыкнула. И пошла дальше, по утоптанной снежной тропке к крайнему орудию.

– Данила Дмитриевич, – позвала через плечо.

Холмский тут же зашагал вперёд, обогнав меня.

Тесть же пристроился ко мне сбоку, негромко сказал.

– Смотрю, не в духе она.

– Ага.

Он серьёзно посмотрел на меня.

– Дал маху где-то? За что она серчает на тебя?

Я пожал плечами.

– Да нет, вроде. Донесения слал точные… всё по делу писал.

Бледный придержал меня ладонью.

– Сухие, – сказал он.

– Что?

– Донесения, говорю, сухие слал?

Я не сразу понял. Но потом до меня дошло…

Андрей Фёдорович увидел, что я понял, и глаз не отвёл.

– Как отец, – сказал он шёпотом, – я тебя понимаю. И радуюсь, что верность моей дочери хранишь. Радуюсь, Дима, без обиняков.

– Спасибо.

– Но как воевода… – он сделал паузу, подбирая. – Гибче тебе надо быть.

– Это как? – спросил я.

Бледный посмотрел мимо меня, туда, где Мария Борисовна с Холмским уже подошла к пушке. Она трогала рукой в рукавице литой ствол. Холмский что-то ей говорил, показывая на запальное отверстие.

– Не знаю, – ответил тесть. – Честно, не знаю, чего тебе посоветовать.

– Андрей Фёдорович…

– Дай договорить, – он чуть нахмурился. – С одной стороны… вот то, что Мария Борисовна решила тут находиться, это неправильно. Это плохо. Понимаешь?

– Понимаю, – сказал я, однако, не совсем осознавал к чему он клонит.

– Тебе, мне, Холмскому… нам всем теперь о ней думать. Не об Ахмате. О ней. Не дай Бог стрела шальная, не дай Бог лошадь понесёт, не дай Бог простудится баба, с нас же три шкуры спустят. В Москве всё на ней держится, и пока её сын не вырос, мы все ходим на острие ножа. Потому как если её не станет, Юрий Васильевич не простит нам смерти своих братьев.

Он плюнул со злостью на снег.

– Дурёха. Вообразила себя… воительницей великой. А нам теперь разгребай.

– Тише, – сказал я.

Бледный осёкся. Глянул в её сторону… Мария Борисовна стояла шагах в тридцати, и на ветру, вряд ли бы она это услышала.

– Не дай Бог, ещё услышит, – тем не менее добавил я.

– Да слышу я, чего ты.

Мы немного молча постояли.

– В общем, я тебе так скажу, – продолжил тесть. – Не надо, чтоб кто-то думал, что у вас разногласия. Особенно бояре, потому как могут воспользоваться этим. – Он сделал паузу. – Сегодня к ней зайди и поговори. По-человечески и не как воевода, а как…

– «Как кто, Андрей Фёдорович? – вертелось у меня на языке. – Как любовник, что ли? Так нет у меня такой должности и не будет… надеюсь».

Но вслух я этого не сказал.

– Услышал тебя, – наконец сказал я.

– И?

– Подумаю.

– Дим…

– Подумаю, Андрей Фёдорович. Обещаю.

Он смотрел на меня секунду или две. Потом кивнул. Без улыбки. Как кивают человеку, которому только что доверили нести не свою ношу.

– Ну и слава Богу, – сказал он, и мы пошли к Холмскому и Марии Борисовне.

Она обернулась и громко хмыкнула.

– Наговорились?

– Наговорились, Великая княгиня, – тут же встрял Андрей Фёдорович. – Построения обсуждали. Где какой полк встанет, как тыл прикрыть.

Соврал, да так гладко, что я сам бы поверил, если бы не знал правды.

Мария Борисовна усмехнулась. По глазам было видно, что она не поверила, но кивнула и пошла дальше.

– Андрей Фёдорович, – обернулась она через плечо, когда Хомский сказал про три линии пеших, вооруженных копьями. – А ты что думаешь?

Тесть подобрался.

– Думаю, на берегу пехоту в три линии мало. Я бы четвёртую добавил. Из боярских.

– А ты, Дмитрий Григорьевич?

– Три, – сказал я. – Четвёртая упрётся во второй ров с рогатинами. Будем своих же спинами на колья выдавливать.

– Понятно.

И снова пошла, при этом в её тоне отчётливо чувствовалось раздражение. Я скосился на Холмского. Тот еле заметно повёл плечом. Мол, не лезь, само пройдёт.

Не проходило… Мне было понятно, что она так выказывает обиду. И о причине было несложно догадаться.

Мы проводили её до шатра. Внутрь заскочили служанки, а рынды развернулись у входа, скрестили топорики.

Мария Борисовна, перед тем как исчезнуть в шатре, обернулась на пороге.

– Дмитрий Григорьевич.

– Да, Великая княгиня.

– Зайди ко мне через час. Расскажешь всё подробнее. В особенности хочу послушать про того боярина, что ты под охраной привёл.

– Великая княгиня, – начал я, – под охраной я его держу до выяснения, а уже сегодня…

– Через час, Дмитрий Григорьевич. Не вечером, не завтра. Через час. Ты меня понял?

Я поклонился.

– Понял, Великая княгиня.

Она кивнула и скрылась в шатре.

Я выдохнул, постоял несколько секунд, глядя на этот полог, как будто он мне сейчас что-то ответит. После чего повернулся к Бледному и Холмскому.

– Андрей Фёдорович, что говорит Долматов? Удалось с ним поговорить?

Тесть встрепенулся, перешёл на дело. Видно, ему самому полегчало, что тему сменили.

– Говорил. Правда, по дороге мало времени было, но кое-что вытянул. Митрофан ему служил, он этого не отрицает, и те трое тоже. И что он, мол, берёт на себя полную ответственность за их проступок. За свою дружину и за себя.

– Вот даже как, – сказал я.

– Угу.

– Ты сам-то как думаешь, причастен он?

Бледный серьёзно посмотрел на меня.

– Нет, Дим, не думаю.

– Тогда чего делать? – спросил я.

– Тогда… – он чуть помолчал, подбирая слова. – Будь я на твоём месте, всё равно его как можно дальше от себя держал бы. Из-за того, что человек дружину свою прохлопал. А кто прохлопал раз… прохлопает и второй.

Холмский кашлянул.

– Дмитрий его в первые ряды поставить хочет, против татар.

Бледный посмотрел на меня.

– Вот оно как.

– Угу, – сказал я.

– Решение… – он пожевал ус. – Серьёзное. Жёсткое. Ты же понимаешь, Дим, что шанс выжить в первой шеренге не такой уж и большой.