Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 4 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

– Много болтал! – произнёс он, и следом достал из поясного колчана новую стрелу.

– Вжик! – тетива снова хлопнула.

Из кустов донесся сдавленный вскрик, и вскоре, со стрелой в груди, оттуда вышел человек. Он прошёл пару шагов, после чего упал на землю.

Честно, если бы сейчас меня спросили, кто круче – мечник или лучник, я бы однозначно занял сторону Семёна. Даже раненый, он был опаснее десятка здоровых рубак.

Тем временем бой продолжался. Смерть главаря, которым я считал Жуглина, не остановила нападавших. Враг дрался не за идею, а за деньги, которые, как они знали, лежали в моих седельных сумках.

Бросив быстрый взгляд по сторонам, я понял – наши дела плохи.

Я видел, что несколько человек из моей дружины уже лежали на траве, не двигаясь или корчась в предсмертных судорогах…

Но и силы врага иссякали на глазах. Меткая стрельба Семёна и наша яростная защита сделали свое дело. Их осталось не так много, но они были злы и отчаянны.

– Бей их! – заорал кто-то из разбойников.

На меня бросились сразу двое. Крепкие мужики в кольчугах, явно опытные воины, а не крестьяне с вилами. Один с топором, другой с саблей. Они решили задавить меня числом, пока я остался без прикрытия.

Я отступил на шаг, принимая боевую стойку. Щит с торчащим болтом стал неудобным, баланс нарушился, но бросать его было нельзя.

– Семён! – крикнул я, понимая, что мне не удержать двоих.

Краем глаза я увидел, как десятник попытался развернуться в мою сторону. Он тут же вскинул лук…

– Дзынг! – воин с топором, бежавший первым, ловко подставил щит, и стрела Семёна вонзилась в дерево, не причинив тому вреда.

– Черт! – выдохнул я.

Прикрытие не сработало, и пока Семен перезаряжался, я остался один против двоих. Топорщик замахнулся, метя мне в голову. На что я подставил щит, и в этот момент второй, с саблей, нырнул вниз, атакуя мои ноги. Серия ударов и мне пустили первую кровь.Острая сталь чиркнула по плечу. И будь на мне кольчуга, с большой вероятностью, я избежал бы ранения. Но нападение из засады стало для нас неожиданностью, и мы не успели подготовиться.

Я почувствовал, как горячая волна боли обожгла плечо, словно туда плеснули кипятком. Кость, судя по всему, не задели, ведь рука действовала, но кровавая борозда в мышцах мгновенно дала о себе знать. Рукав кафтана начал намокать.

– Они крадут наши деньги! – истошный крик одного из моих дружинников прорезал шум боя.

Я рискнул на долю секунды отвести взгляд от противников и скосил глаза в сторону телеги. То, что я увидел, заставило кровь вскипеть.

На нашей повозке, где под рогожей были спрятаны кожаные мешки с серебром, уже хозяйничал чужак. Он ловко перебрасывал тяжелые, звякающие грузом мешки своему подельнику, гарцующему рядом на коне.

– Серебро! – снова заорал дружинник, пытаясь прорваться к обозу, но его тут же оттеснили двое разбойников.

Двое воинов, наседавших на меня, были опытными… И увидев, что я отвлекся, они тут же усилили натиск.

– Дави его! – хрипнул тот, что с топором.

Они действовали слаженно. Один делал выпад, заставляя меня закрываться щитом, второй тут же пытался зайти с боку, метя саблей в незащищенные ноги или спину.

Мне приходилось крутиться волчком. Боль в плече пульсировала раскаленным гвоздем, но адреналин пока глушил её, позволяя двигаться.

Я постоянно смещался, уходя с линии атаки, не давая им зажать меня в клещи. Шаг влево, финт клинком, отскок.

Боковым зрением я видел, как двое воров у телеги закончили своё дело. И тот, что был на возу, спрыгнул прямо в седло подведенной лошади. А мешки с моим серебром уже были приторочены к их седлам.

Они ударили коней пятками и, пригнувшись к гривам, рванули прочь, поднимая комья земли.

– «Уходят!» – пронеслась в голове паническая мысль.

Мои же противники, почуяв, что их задача выполнена, начали действовать осторожнее, но хватки не ослабляли.

Я решил рискнуть. Дождавшись, когда воин с саблей сделает очередной выпад, я не стал отступать. Наоборот, я шагнул ему навстречу, принимая скользящий удар на сломанный щит, и вложил всю злость в ответный выпад.

Моя сабля, хищно свистнув, нашла брешь в его защите. Кончик клинка вошел ему в бедро, пробивая мягкую ткань штанов и, кажется, задевая кость.

– А-а-а! – взвыл он, отшатываясь и волоча ногу.

Он начал поспешно отходить, припадая на здоровую конечность, явно надеясь, что его напарник с топором прикроет отход.

Топорщик, действительно, шагнул вперед, занося свое оружие для страшного удара сверху…

Я начал поднимать щит, понимая, что могу не успеть.

– Вжих! – звук был таким близким и резким, что я инстинктивно дернул головой. Кажется, я почувствовал, как жесткое оперение стрелы буквально погладило меня по подбородку, царапнув кожу. Смерть пролетела в миллиметре от моего лица.

В следующее мгновение топорщик, уже начавший движение для удара, вдруг захлебнулся собственным криком. Он выронил топор, хватаясь обеими руками за горло. Сквозь его пальцы, из пробитой шеи, толчками била темная кровь, а сзади торчало оперение стрелы.

Он сделал пару неверных шагов ко мне, глядя остекленевшими глазами, и рухнул лицом в грязь.

Я резко обернулся туда, откуда прилетел этот смертельный подарок, и уже знал, что увижу Семёна.

Его лук был опущен. Когда я увидел рану в первый раз, мне показалось, что нога выгнута, что говорило о том, что стрела сломала кость. Такая рана была бы страшна и не факт, что даже я бы справился с ней. Но сейчас у меня было больше времени, и судя по тому, как стоял Семён, кость осталась цела.

Бой же резко стих.

Оставшиеся на ногах разбойники, увидев, что их главная цель достигнута – деньги украдены, не стали испытывать дальнейшую судьбу.

– Уходим! – крикнул кто-то из леса.Раненый воин с саблей, которого я достал в бедро, уже ковылял к деревьям, поддерживаемый кем-то из своих.

Я огляделся. Поляна была усеяна телами – и чужими, и моих людей. Но мой взгляд был прикован не к ним.

Вдали, там, где лесная дорога делала поворот, уже скрывались в облаке пыли всадники с моим серебром. Они ускакали не меньше чем на километр, и с каждой секундой это расстояние росло.

Ярость, холодная и расчётливая, затопила сознание.

Не раздумывая ни секунды, я сунул саблю в ножны и бросился к Бурану. Мой жеребец, увидев меня, дал себя схватить за повод.

– Дмитрий! – хриплый окрик Семёна заставил меня на миг замереть, уже занеся ногу в стремя. – Стой! Куда⁈

Я взлетел в седло, морщась от боли в плече.

– Семён, ты за старшего! – разворачивая коня крикнул я. – Собери людей, перевяжите раненых!

– Дмитрий, НЕТ! – заорал десятник, пытаясь подойти ко мне. Но боль в ноге не позволяла этого сделать быстро. – СТОЙ! Это безумие! Это может быть засада!

Но я его уже не слушал. Я ударил Бурана пятками в бока, и конь, почуяв настроение хозяина, рванул с места в карьер.

Почему я это делал? Из-за жадности? Из-за денег? Нет. К черту деньги, хоть их и было жалко до скрежета зубовного.

Дело было в другом.

Это серебро было вопросом уважения. Вопросом моей чести. Что я за дворянин, что я за Строганов, если позволю какой-то лесной швали ограбить меня средь бела дня? Если я вернусь в Курмыш побитой собакой, потерявшей казну, как на меня будут смотреть мои люди? Как на меня посмотрит Шуйский? Как на меня посмотрит князь Бледный?

Авторитет зарабатывается годами, а теряется за один миг слабости! Если я сейчас их отпущу…

– ХРЕН ВАМ! – прорычал я. – Достану и с дерьмом смешаю!

Я прижался к шее коня.

– Давай, родной, – прошептал я. – Не подведи. Мы должны их достать…

Погоня вымотала не только меня, но и Бурана. Конь шёл тяжело, храпел, с губ срывались клочья пены, но он держал темп, словно понимая: остановимся – потеряем всё.

Я преследовал их до самого вечера, не давая себе ни минуты передышки. Солнце уже давно скатилось за горизонт, окрасив верхушки елей в багровые тона, а затем и вовсе уступило место сумеркам. Лес превратился в непроглядную стену, и только луна, периодически выглядывающая из-за облаков, давала хоть какой-то ориентир.

Следы на дороге были отчётливыми. Глубокие рытвины от копыт говорили о том, что беглецы гнали лошадей не жалея. Они знали, что за ними идут. Не могли не видеть, как я преследую их.

В какой-то момент я выехал к развилке. Одна дорога уходила обратно к Нижнему Новгороду, другая вела в сторону Владимира. Я спешился, запалил огниво, прикрывая слабый огонёк полой кафтана, и склонился над землёй.

Свежие следы. Грязь ещё не успела подсохнуть. Они свернули на Владимир.

– Ну что, брат, – похлопал я Бурана по мокрой шее. – Ещё немного… Уверен, они устали больше нас.

Я снова взобрался в седло, морщась от боли в плече. Рана, полученная в стычке, отдавала тупой пульсацией болью в руку.

Мы двигались ещё несколько часов, пока ночь окончательно не вступила в свои права. И тут удача, наконец, повернулась ко мне лицом.

Прямо посреди дороги лежала тёмная туша. Буран шарахнулся в сторону, и я натянул поводья, заставляя коня успокоиться.

Присмотревшись, я увидел загнанную насмерть лошадь.

Тогда я усмехнулся в темноту.

– Вот вы и попались, – произнёс я. Враги потеряли одну лошадь. Значит, теперь они вдвоём на одном коне, или один идёт пешком. В любом случае, далеко им не уйти. Скорость их упала в разы. Теперь это был лишь вопрос времени.

Я пустил Бурана шагом.

Через версту лес расступился, открывая небольшую поляну, пересечённую серебристой лентой ручья. И у самой воды, привязанный к кусту орешника, стоял второй конь. Он понуро опустил голову, и даже издалека я слышал, как он тяжело дышит.

Вытащив саблю из ножен, я шагнул на поляну. Я понимал, что враги где-то здесь… Они ждут удачного момента.

– Выходите! – крикнул я. – Неужели вы вдвоём боитесь выйти против меня одного?

Ответом мне была тишина. Я сделал ещё шаг, внимательно всматриваясь в темноту.

– Ты либо храбрый, либо дурак, Строганов, – раздался насмешливый голос откуда-то справа. – Но это неважно. Ведь теперь ты умрёшь.

Я резко повернулся на звук, принимая боевую стойку.

В темноте драться было тяжело. Глаза, даже привыкшие к лунному свету, всё равно с трудом различали силуэты на фоне чёрного леса. Но если не считать численного превосходства мы были в равных условиях – я не видел их, они не видели меня.

Но я не собирался играть в благородство.

Я сунул саблю под мышку, освобождая руки, и быстрым движением выхватил из-за голенища сапога два метательных ножа.

Справа хрустнула ветка. Тень отделилась от дерева. Я метнул первый нож на звук, почти не целясь, повинуясь инстинкту.Тень согнулась пополам и рухнула в траву.

– «Один есть, – отметил я про себя. – Надо будет сказать спасибо Главу за науку».

Второй противник, поняв, что скрываться больше нет смысла, с рыком бросился на меня с другой стороны. Я развернулся и метнул второй нож.

– Дзинг! – промазал я и нож ударился о металл или камень.

– Чёрт! – выругался я, перехватывая саблю поудобнее.

Я парировал удар, и мы закружились в смертельном танце. Он теснил меня к ручью, пытаясь сбить с ног, заставить оступиться на мокрой траве.

– Сдохни! – делая выпад прорычал он.

Я ушёл в сторону, пропуская клинок в сантиметре от бока, и ударил в ответ. Моя сабля нашла цель. Лезвие с тошнотворным звуком вспороло плоть. Враг захлебнулся криком, выронил оружие и схватился за шею. После чего он ещё сделал пару шатких шагов и повалился навзничь, дёргаясь в агонии.

Тяжело дыша, я вытер саблю о вещи убитого мной человека.

– Всё, – выдохнул я.

– Ммм… – услышал я звук в кустах, и тогда я подошёл к первому нападавшему, тому, которого достал ножом. Честно говоря, я надеялся взять кого-то живым. Мне нужно было знать, кто навёл их на меня. Кто тот слуга в Нижнем? Кто заказчик?

Я перевернул тело носком сапога.

Нож торчал из груди, чуть ниже ключицы. Парень, кажется, только что потерял сознание, но был ещё жив, его грудь слабо вздымалась.

На всякий случай я быстро проверил пульс на шее. После чего осмотрел его внимательнее, и я понял, что мне повезло. Нож прошёл мягко, не задев крупных сосудов и, кажется, не пробив лёгкое. Крови было немного. А вот на лбу у него наливалась здоровенная шишка – видимо, падая он знатно приложился головой о выступающий корень дерева.

– Ну, везучий ты, сукин сын, – с некоторым возмущением произнёс я. – Жить будешь. По крайней мере до допроса.

Не теряя времени, я срезал с его пояса верёвку и туго связал ему руки за спиной. Потом перевязал рану куском ткани, оторванным от его же рубахи – не хватало ещё, чтобы он истёк кровью раньше времени.

Закончив с пленным, я подошёл к привязанному коню. Животное пугливо косилось на меня, но стояло смирно, видимо сил брыкаться у него уже не было.

Я проверил седельные сумки. Развязал горловину одного из трех мешков и лунный луч скользнул внутрь…

– Ну, слава Богу, – произнёс я, когда серебро тускло блеснуло в ответ.

Я прикрыл глаза, чувствуя, как отпускает чудовищное напряжение последних часов.

Оглядевшись, я оценил обстановку. Ночь была ещё глубокой и лошадям, как и мне, нужен был отдых.

– Ладно, – решил я. – Подождём рассвета.

Я привязал пленного покрепче к дереву и хорошенько проверил узлы. Но всё было в порядке. И как бы мне не хотелось отдохнуть, но нужно было обслужить коней. Первым делом я собрал хворост и разжёг огонь, после чего подошёл к убитому противнику, стал снимать с него одежду, которой сначала обтёр Бурана, вытирая испарину и разогревая мышцы, после чего проделал это же со вторым конём. И только когда шерсть более-менее просохла я повёл их к ручью напиться.

Минут через тридцать я сам полез в воду и после того, как просох у костра, сел привалившись спиной к стволу дуба и положил обнажённую саблю на колени. Как бы мне не хотелось спать, но я всячески боролся со сном. А когда начало немного светать, и пленник открыл глаза, я начал собираться в путь.

Разговор с ним у меня обязательно будет. Но не сейчас. Мне тоже нужен был отдых, на который я рассчитывал, как только вернусь к своим.

Глава 3

Обратный путь давался мне куда тяжелее, чем бешеная скачка в погоне за серебром.Адреналин, который до этого глушил боль и усталость, выветрился, оставив после ноющую пульсацию в плече и тяжесть во всем теле.

Ночью, у ручья, я сделал всё, что мог в полевых условиях. Без котелка, чтобы вскипятить воду, без моих медицинских инструментов и трав, оставшихся в седельных сумках на другой лошади, я мало чем мог себе помочь. Пришлось действовать по старинке, промыл рану проточной водой, надеясь, что она достаточно чистая, и туго перетянул плечо лоскутами, нарванными из собственной нижней рубахи.

И рано утром, когда дорога стала более-менее видна, я сел в седло, а следом, плелся мой пленник Тишка, привязанный к моему седлу длинной веревкой.

Этот парень оказался на удивление разговорчивым. Видимо, удар головой о корень дуба вышиб из него последние остатки храбрости. Стоило мне только заикнуться о том, что будет, когда мы вернемся к моим людям, как его прорвало.

– Господин, молю! Не губи! – заголосил он, спотыкаясь на каждом шагу и едва поспевая за шагом лошади. – Христом Богом молю, не губи! Я ж не по своей воле, меня заставили!

Я молчал, глядя вперед. Мне даже не нужно было задавать вопросы. Страх лучший дознаватель, куда эффективнее раскаленного железа. Тишка боялся не столько меня, сколько того, что ждет его впереди. Он понимал – за нападение на дворянина по головке не погладят. И его ждёт… смерть.

– Это всё Лыков! – выкрикнул он, и я натянул поводья, заставив Бурана замедлить шаг.

Лыков. Боярин, которого князь Андрей Федорович вышвырнул с пира за оскорбление. Тот самый, что грозил мне войной за переманивание крестьян.

– Лыков, говоришь? – переспросил я.

– Он, господин, он! Истинный крест! – Тишка закивал так усердно, что я побоялся, как бы у него голова не отвалилась. – Он своих людей дал, дружинников, те, что в кольчугах были… А нас, мужиков простых, с деревень согнал. Сказал, дело верное. Говорит, купчишка поедет богатый, без охраны почти.

– Купчишка… – усмехнулся я. – А про то, что этот «купчишка» – дворянин Строганов, он вам не сказал?

– Сказал, – всхлипнул Тишка. – Потом уже сказал. Мол, этот выскочка поперек горла ему встал. Сказал, кто его голову принесет – тому пять рублей серебром даст. А кто живым возьмет – тому и все десять.

– «Значит, это был не просто грабеж. Это был заказ, – сообразил я. – Лыков не простил унижения на пиру. Не простил того, что его выставили за дверь, как шелудивого пса. И решил смыть оскорбление моей кровью, прикрыв это обычным лесным разбоем».

– А ты, значит, решил пять рублей заработать? – спросил я ледяным тоном.

– Да какие пять рублей, господин! – взвыл Тишка. – Мне б хоть живым уйти! Староста наш сказал: иди, Тишка, ты парень ловкий, авось и перепадет чего. А я ж не душегуб какой! Я ж только мешки помочь перекинуть…

– Помощник, – сплюнул я в дорожную пыль. – Твои «помощники» моих людей положили.

Тишка заскулил, что-то бормоча про нечистого, который попутал, и про голодных детей. Но я его не слушал, думая о том, что Лыков перешел черту. Одно дело споры из-за беглых крестьян – это решается в суде, пусть и долго и муторно. Другое дело вооруженное нападение на дороге и попытка убийства. Это уже война. И если он думал, что я сглотну, что испугаюсь и забьюсь в свою нору в Курмыше, то он совершил главную ошибку в своей жизни.

Мы двигались медленно. И Тишка, видя, что я не бью его и не обещаю немедленной расправы, немного осмелел и продолжал изливать душу.

– Он ведь, Лыков-то, злой как черт был, когда вернулся с Нижнего, – тараторил он, стараясь забежать вперед лошади, чтобы заглянуть мне в лицо. – Слуги сказывали, кубки бил, орал на весь терем. Кричал, что изведет тебя, что костьми ляжет, а Строганова в землю закопает. А потом позвал десятника своего, Прохора, и шептался с ним полночи. Вот Прохор-то и собрал нас…

– Прохор? Это тот, который с топором был? – спросил я.

– Не, тот с топором это Кузьма. А Прохор… он на коне был, во время нападения он в лесу остался, наблюдал. – Он сделал паузу. – По началу, когда мы серебро утащили, думали, что это он нас преследует.

– А ты, Тишка, откуда родом будешь? – спросил я.

– С Березовки я, барин. Лыковская деревня, почитай, в двадцати верстах отсюда.

– И много вас таких «ловких» с Березовки пошло?

– Да, почитай, мужиков десять набрали. Кого посулами, кого угрозами. Староста сказал, не пойдете – Лыков подати вдвое задерет. А куда нам деваться? Урожай в прошлом годе плохой был, и так лебеду жрали…

Я покачал головой. Типичная история: боярин самодурствует, а холопы расплачиваются своими головами. Но жалости к Тишке я не испытывал. Он сделал свой выбор, когда взял в руки нож и пошел на большую дорогу.

Лес начал редеть. Знакомые очертания деревьев подсказали мне, что мы приближаемся к месту засады.Когда мы выехали на ту самую поляну, где вчера разыгралась трагедия, я невольно задержал дыхание.

Тела убитых разбойников сложили в кучу прям у дороги. Над ними уже кружили вороны, оглашая лес карканьем. Мои люди не стали их хоронить, видимо не до того было.

Первым я увидел Семёна, он сидел на расстеленном плаще, привалившись спиной к колесу. Нога его была вытянута и забинтована тряпками. Рядом с ним, на корточках, сидел один из выживших дружинников и что-то варил в котелке над небольшим костерком.

Услышав стук копыт, Семён вскинул голову. Его рука инстинктивно дернулась к луку, лежавшему рядом, но, узнав меня, он бессильно уронил её на траву.

По его лицу расплылась слабая улыбка.

– Живой… – выдохнул он, когда я подъехал ближе и спешился, стараясь не морщиться от боли.

– Живой, Семён. И серебро вернул, – я кивнул на лошадь, где висели тяжелые мешки. – И «языка» привел.

Семён окинул его холодным взглядом, после чего приказал воину, что стоял у костра, заняться пленником.

Несмотря на усталость, нужно было осмотреть Семёна. Я сходил за инструментом, откинул край плаща, начал срезать перевязочный материал. Рана воспалилась, став горячей на ощупь.

– Скверно, Семён, – сказал я, глядя ему в глаза. – Если сейчас не почистим, останешься без ноги. А то и вовсе…

Договаривать я не стал. Он и сам всё понимал.

Я поднялся и оглядел выживших. Пятеро. Из них двое на ногах, трое – тяжелые. И я сам, с раной в плече.

– Так, слушать мою команду! – обратился я живым, но уставшим воинам. – На костер котел с водой. Соли и хлебное вино сюда несите.

Пока парни суетились, я тщательно вымыл руки, а затем, когда котел закипел, бросил туда инструменты. Пусть проварятся.

– Ну что, Семён, – я вернулся к десятнику, держа в одной руке кружку с хлебным вином, а в другой – нож, прокаленный на огне. – Будет больно. Очень.

– Не впервой, – подобрался он.

– Пей до дна, – помог выпить своему десятнику, чтобы хоть как-то уменьшить боль. Глаза его заслезились, но взгляд остался ясным.

– Режь, Дмитрий Григорьевич, раньше начнём, раньше закончим.

Я кивнул двоим дружинникам.

– Держите его. За плечи и за здоровую ногу. Крепко держите, если дернется всё испорчу.

Зрелище было не для слабонервных. Входное отверстие от стрелы затянулось коркой, под которой скапливалась всякая дрянь.

Приготовив крепкий солевой раствор, я начал промывать рану.

Семён зарычал сквозь стиснутые зубы, выгибаясь дугой. Парни навалились на него, прижимая к земле.

– Терпи, надо потерпеть! – приговаривал я, старясь работать как можно быстрее.

Вода смывала грязь и сукровицу, открывая истинный масштаб бедствия. Стрела вошла глубоко, но кость, слава Богу, не раздробила – лишь скользнула по ней, содрав надкостницу. Но проблема была в другом.

– Ага, вот ты где… – пробормотал я, увидев в глубине раны что-то темное. Пинцета у меня не было, пришлось действовать кончиком ножа и пальцами. Я подцепил инородное тело и медленно потянул.

Семён взвыл в голос, но я не остановился.

На свет показался кусок грязной, пропитанной кровью и гноем ткани. Обрывок штанины, который наконечник стрелы увлек за собой вглубь мышцы. Вот он, источник заразы. Оставь я его там и через три дня Семёна можно было бы отпевать.

– Всё, вытащил! – выдохнул я, отбрасывая мерзкий комок в сторону. – Самое страшное позади.

Я снова обильно промыл рану солевым раствором, вымывая остатки гноя, а затем щедро плеснул туда спирта, который всегда лежал в сумке с инструментом. И в этот момент Семён дернулся и обмяк, потеряв сознание от болевого шока.

– Так даже лучше, – пробормотал я.

Зашивать рану наглухо я не стал. Нужно было оставить отток для сукровицы. Наложил повязку, пропитанную всё тем же крепким солевым раствором.

Когда я закончил с Семёном, солнце уже коснулось верхушек деревьев, окрашивая лес в багряные тона. Но отдыхать было некогда. Меня ждали еще двое раненых.

Следующие пару часов слились для меня в бесконечную череду промываний, стонов, запаха спирта и крови. Одному пришлось зашивать глубокий порез на боку, другому вправлять вывихнутое плечо. Я работал как автомат, отключая эмоции, оставляя только голый профессионализм.

Когда последний стежок был сделан, на лес уже опустились сумерки. Я выпрямился, чувствуя, как хрустнула спина, и только тогда огляделся.

– Ночевать будем здесь, – объявил я, вытирая руки тряпкой. – Выставьте дозоры. Дров натаскать на всю ночь, огонь поддерживать большой.

Люди, шатаясь от усталости, побрели выполнять приказ.

Я же тяжело опустился на бревно у костра. И теперь моя собственная рана напомнила о себе.

Я стянул с себя кафтан, шипя от боли.

– Эй, Прошка! – позвал я одного из уцелевших, молодого парня. – Иди сюда.

Тот подошел, опасливо косясь на мою окровавленную рубаху.

– Иглу держать умеешь? – спросил я.

– Ну… лапти подшивал, господин, – неуверенно ответил он.

– Сойдет. Руки помой, спиртом протри… иглу тоже. Будешь меня штопать.

Прошка побледнел.

– Господин, да как же я… Я ж не умею, в живое-то мясо… А ну как испорчу?

– Не испортишь, – отрезал я, протягивая ему иглу с вдетой ниткой. – Я буду говорить, куда колоть, а ты делай. И не трясись ты так, не девку на сеновале щупаешь.

Процедура была, мягко говоря, не из приятных. Прошка, хоть и старался, но руки у него дрожали, а стежки выходили кривыми и неравномерными. Каждый прокол кожи отдавался болью, и я сидел, вцепившись здоровой рукой в бревно, словно вымещал свою боль на нём.

– Ближе край бери… Тяни… Теперь узел… Еще один…

Когда он закончил и перевязал плечо чистой тряпицей, я был мокрым от пота, настолько, что казалось будто вышел из бани.

– Молодец, – выдохнул я, накидывая кафтан на одно плечо. – Считай, боевое крещение прошел.

– Эм… спасибо, – растерялся Прошка, после чего я налил ему хлебного вина, для успокоения нервов. И когда он залпом выпил всё содержимое, я налил уже себе. И тоже выпил.

Сил больше не было. Я ощущал не только физическую, но и моральную усталость. Поэтому я привалился спиной к стволу дерева, вытянул ноги к огню и провалился в сон, даже не заметив этого.

– Дмитрий Григорьевич… Дмитрий Григорьевич!

Голос пробивался сквозь сон. Кто-то тряс меня за здоровое плечо.Я дернулся, открывая глаза, и тут же схватился за рукоять сабли.

– Тихо, тихо, свои! – надо мной склонилось лицо Семёна.

Десятник полусидел-полулежал рядом.

– Ты чего вскочил? – спросил я севшим после сна голосом.

– Поешь давай. Парни кашу сварили, – произнёс Семен.

Я огляделся. Костер горел… вокруг спали мои люди, кроме часового, маячившего тенью у края поляны. Перед моим носом появилась деревянная миска, от которой шел умопомрачительный запах.

– Спасибо, – я принял миску.

– Тебе спасибо, Дмитрий, – по-доброму произнёс Семён. – Если б не ты… сгнили бы мы тут все.

Я зачерпнул ложкой горячее варево. Простая каша с салом казалась сейчас вкуснее любых боярских разносолов.

– Ешь давай, – буркнул я с набитым ртом. – Нам завтра до дома дойти надо.

* * *

– Дмитрий Григорьевич, – позвал меня один из дружинников. – Видать уже ворота.

Я поднял голову. Действительно, впереди, за поворотом дороги, показался частокол Курмыша. Но сейчас возвращение не приносило радости.

На башне нас заметили еще издалека и ворота начали медленно, со скрипом отворяться.

Мы въехали внутрь.

Обычно нас встречали шумом, криками… Но сегодня, сегодня люди, видя наши понурые фигуры, перевязанных раненых и, главное, телегу, накрытую рогожей, из-под которой торчали сапоги мертвецов, замолкали.

Я спешился у своего терема. Ко мне уже спешили Богдан, Ратмир и Лёва.

Богдан подошел ближе, оглядывая наш побитый отряд.

– Кто? – коротко спросил он.

– Лыков, – выплюнул я это имя. – Нанял разбойников. Хотел серебро забрать и меня кончить.

– Я соберу людей, – произнёс Ратмир. – Мы вырежем их, всех до единого.

– Не сейчас, – отрезал я. – Сейчас раненых лечить и мертвых хоронить. Виру семьям выплатить. Щедрую виру. Чтобы ни одна вдова, ни одна мать нужды не знала. Серебро есть, – я кивнул на мешки. – Не жалеть. – Я повернулся к Богдану. – Распорядись. Похороны завтра. А сейчас… Семёна ко мне в терем заносите!

Пока дружинники вместе с Лёвой, переживающим за отца, аккуратно переносили Семёна в дом, я успел заметить, как к телеге с мертвыми сбегаются люди. И тут раздался первый женский крик. Пронзительный вой, от которого кровь стыла в жилах. Это кричала мать Федьки.

У меня сейчас не было сил на это смотреть, и я пошёл в терем, оказывать помощь Семёну. Ещё утром я понял, что что-то пошло не так. Семён хоть и выглядел лучше, но, судя по ране, это было ненадолго.

В моей «операционной» светлой комнате, которую я оборудовал по последнему слову этого времени, уже всё было готово.

Семёна уложили на стол. И помыв руки я разрезал повязку, которую накладывал в лесу. От раны пахнуло жаром и тем самым сладковатым запахом гноя, который я так ненавидел.

– Дрянь дело, – пробормотал я, осматривая отекшее бедро.

Вчера, в полевых условиях, при тусклом свете костра, видимо я пропустил что-то важное. Я был уверен, что вычистил всё, но воспаление говорило об обратном.

– Лёва, держи отца, – бросил я другу. – Крепко держи. Сейчас больно будет.

Я взял скальпель и, подождав примерно 5 минут пока выпитый спирт начнёт действовать на Семёна, произнёс.

– Ну, с Богом.

Я вскрыл рану по старому разрезу. Гной хлынул наружу, и Семён застонал сквозь зубы.

В самом низу раневого канала, в кармане, образованном разорванной мышцей, прятался крохотный, с ноготь мизинца, лоскуток ткани. Видимо ещё один кусочек, что оторвался от штанины вместе со стрелой. Вчера я его просто не заметил.

– Вот ты где, зараза, – выдохнул я, подцепляя этот кусок пинцетом.

И я снова промыл рану – на этот раз не жалея спирта и крепкого солевого раствора. Затем начал шить. Стежок за стежком, аккуратно сопоставляя края, но оставляя небольшой дренаж, чтобы сукровица могла выходить наружу.

– Ну, вроде бы всё, – сказал я Лёве, вытирая руки. – Теперь главное уход, питье, покой, перевязки.

– Спасибо, Дима… – произнёс он. И мы вместе вышли из операционной. До вечера я отдыхал у себя в спальне, и стоило мне открыть глаза, как в дверях появилась Инес.

Мне не хотелось оттягивать этот разговор. Тем что более, что я хорошо помнил обещание, данное Алёне: «В моем доме будет только одна хозяйка».

Я тяжело поднялся. Разговор предстоял неприятный.

– Инес, – глядя ей прямо в глаза сказал я, – нам нужно поговорить.

После чего прошел мимо нее в горницу, жестом приглашая следовать за собой. Там, налив себе в кубок воды из кувшина, я повернулся к ней.

– Я женюсь, Инес.

Она замерла.

– Женишься? – переспросила она. – На ком?

– На княжне Алёне Бледной. Её отец воевода в Нижнем Новгороде, – пояснил я.

Инес выпрямилась, вскинув подбородок.

– И что теперь будет со мной? – спросила она. – Ты выбросишь меня на улицу? Или подаришь своим холопам, как вещь?

– Я не торгую людьми, с которыми делил ложе, – жестко ответил я. – И на улицу не выброшу.

Я поставил кубок на стол.

– У тебя есть выбор, Инес. Я дам тебе денег. Ты сможешь уехать в Москву, а оттуда и дальше, в Европу. Сможешь начать новую жизнь, найти себе мужа, достойного твоего происхождения. Я дам тебе охрану до Нижнего, договорюсь с купцами.

Она молчала, сверля меня взглядом.

– А второй вариант? – спросила она.

– Второй вариант… ты остаешься здесь. Но не в моем доме. Я выдам тебя замуж за достойного человека из моей дружины. Ты будешь жить в достатке, под моей защитой, но… наши отношения закончены. Навсегда.

Инес горько усмехнулась.

– Выбор… Какой щедрый выбор, Димитрий. Стать женой простолюдина или уехать в неизвестность.

– Это лучше, чем быть пленницей в татарском гареме, – напомнил я ей. – И лучше, чем быть бесправной содержанкой при живой жене. Подумай, Инес. Я не гоню тебя сию минуту. Но к моменту свадьбы тебя в этом тереме быть не должно.