Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 4 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

– Дмитрий, – наконец-то произнесла она.

– Да?

– А это правда, что до меня в твоем доме жила кастильянка? Инес… вроде бы так её зовут.

Вопрос прозвучал спокойно, будто она спрашивала о погоде. Честно, я ожидал этого разговора, но не думал, что он начнется вот так, прямо в поле.

Я поравнялся с ней, заглядывая в глаза.

Врать смысла не было. Да и зачем начинать семейную жизнь со лжи?

– Да, жила, – ответил я. – Её и Нуву я спас из плена мурзы Барая во время того похода. Инес была пленницей, ей некуда было идти. – Я сделал паузу, подбирая слова, продолжил. – Но с того дня, как зашла речь о нашем браке, я к ней не прикасался.

Алёна кивнула, глядя на гриву Зарника.

– Я знаю.

– Откуда? – удивился я. Нет, я, конечно, понимал, что в деревне ничего не скроешь, но такая уверенность…

– Бабы болтают, – она пожала плечами и, взглянув на меня, лукаво улыбнулась. – А я умею слушать и слышать, что говорят, а что придумывают.

– Ну, я им… – скривился я, мысленно представляя, как устрою разнос дворне за длинные языки.

– Не сердись. Правда, не сердись. Я же не маленькая девочка, Дима. Понимала я, когда меня тебе обещали, что постель тебе кто-то да грел. Ты мужчина молодой, сильный… – она сделала паузу. – Или ты забыл, как Ярослав тебя представил в первую нашу встречу?

– Такое забудешь, – хмыкнул я, вспоминая шуточки ее братца.

– Ну и забудь, – легко отмахнулась она. – И… спасибо, что сказал правду и не стал юлить… для меня это важно.

Некоторое время мы ехали молча.

– Ты не сердишься? – все-таки спросил я, чувствуя себя немного неловко.

– Нууу, – она картинно задумалась, накручивая повод на палец. – Не сказать, что я совсем не сержусь. Все-таки неприятно думать, что кто-то был здесь… раньше. Но не так, чтобы сильно. Это ж было до меня. Что было, быльем поросло. Главное, что сейчас.

Мы уже выехали на дорогу, ведущую к усадьбе. И я уже думал, что разговор окончен, но оказалось, это была лишь прелюдия.

– А почему ты спросила? – поинтересовался я. – Проверить меня решила, совру или нет?

– И это тоже, – честно призналась Алёна. – Но на самом деле… Из Нижнего с последним обозом вести пришли. Варлааму письмо передали через купцов ганзейских. – Она помолчала, собираясь с мыслями. – Насколько я слышала, пишут, что в землях гишпанских смута большая была. Восстание высшей знати против короля ихнего, Энрике. Год назад это было. И в той резне брат Инес погиб. Он на стороне короля был, кажется… или против, не разберешь их там. Но суть одна: рода больше нет. Дом их сожгли, а земли забрали.

– Вот оно как… – протянул я.

Новость была, мягко говоря, плохая. Я знал, что Инес тешила себя надеждой вернуться домой, к брату. А теперь… теперь она была никто. Чужеземка в дикой стране, без роду, без племени, без денег и без защиты.

– Деваться ей некуда, – тихо продолжила Алёна. – Бабы говорят, она плачет целыми днями. Подумывает постричься в монахини. Говорит, раз в миру ей места нет, так хоть Богу послужит.

Я нахмурился. И на секунду представил Инес монахиней. С ее-то темпераментом⁈ Девка она была, мягко говоря, гордая и горячая. Запереть себя в келье в чужой вере… Это явно от отчаяния, а не от призвания.

Мы уже подъезжали к воротам, и я все еще не понимал, к чему клонит Алёна. Почему она мне это рассказывает? Обычная женщина радовалась бы: соперница (пусть и бывшая) уйдет в монастырь, с глаз долой, проблема решена.

– Ты поможешь ей? – вдруг спросила Алёна, глядя на меня в упор своими зелеными глазами.

Я аж поперхнулся воздухом.

– Эм… чем? – растерянно спросил я. – Устроить её в монастырь побогаче? Или денег дать на постриг?

Алёна покачала головой, словно объясняла что-то непонятливому ребенку.

– Не знаю. Ты же умный, – она усмехнулась, но глаза оставались серьезными. – Ты колеса водой крутить заставил, людей с того света вытаскиваешь. Вот и подумай. Не место ей в монастыре, пропадет она там. Жалко мне её, Дима. По-женски жалко. Одной, на чужбине, всех потерять…

Она пришпорила Зарника и, не дожидаясь ответа, поскакала к конюшне, оставив меня офигевать от нелогичности ситуации.

Я посмотрел ей вслед и покачал головой.

Вот сколько раз я слышал от мужиков с завода, с которыми работал в прошлой жизни, что все проблемы от женщин! А разгребать все это должен кто? Правильно, мужчина…

– «Ты же умный, вот и подумай», – пронеслись у меня в голове слова Алёны.

Легко сказать. И что мне теперь делать с благородной испанской сиротой, которую собственная жена просит пристроить в хорошую жизнь? Свахой поработать?

– Пиzдец какой-то! – выругался я. После чего вздохнул и, тронув бока Бурана, стал догонять супругу.

– «Ладно. Утро вечера мудренее. Но, черт возьми, какая же у меня все-таки необычная жена».

Утром после тренировки и занятий с учениками я направлялся к храму. Кстати, Варлаам, к моему удивлению, не получил повышение, хотя я почему-то был уверен, что вскоре он станет архимандритом. Но владыка Филарет этого не сделал, а я не стал лезть в это дело. Уверен, Варлаам не долго проходит в игуменах.

К храму я шёл не потому, что решил помолиться, а для того, чтобы разобраться, что делать с Инес. Просьба Алёны, честно признаться, сбила меня с толку. Нет, я, конечно, уже понял, что моя жена не из простых барышень, которые только и умеют, что в зеркало глядеться да сплетни собирать, но чтобы просить за бывшую любовницу мужа? Это был какой-то высший пилотаж женской логики или, наоборот, её полное отсутствие.

Варлаама я нашел в его келье. Он сидел за столом, заваленным какими-то свитками и берестяными грамотами, и при свете толстой восковой свечи что-то старательно выводил гусиным пером.

– Мир дому твоему, отче, – произнес я, переступая порог.

Варлаам поднял голову, прищурился, откладывая перо.

– С миром принимаем. Как и твоему дому я желаю мира, Дмитрий Григорьевич. – Он жестом пригласил меня сесть на лавку.

– Благодарю, – ответил я.

– С чем пожаловал? – тут же спросил Варлаам. – Или грехи замаливать пришел, или опять железяки свои обсуждать?

– Не угадал, – я сел, уперев локти в колени. – Разговор есть, так сказать, частный.

Варлаам внимательно посмотрел на меня, поглаживая седую бороду.

– О ком речь? – спросил он.

– Об Инес, – прямо сказал я. – Дошли до меня слухи нехорошие. Жена сказывала, письмо было из земель латинян. Правда ли, что в Испании смута и её родных под корень вырезали?

Варлаам тяжело вздохнул, перекрестился на образа в углу.

– Правда, сын мой. Горькая правда. Приходили купцы ганзейские, привезли весточку. Там сейчас кровь рекой льется, короли власть делят, а чубы у дворян трещат. Замок их сожжен, земли отобраны. Брат её, на которого она так уповала, голову сложил. Нет у неё больше дома, Дмитрий. Ни дома, ни родни.

Я помолчал, переваривая услышанное. Значит, Алёна не ошиблась. Инес теперь действительно одна на всем белом свете.

– А правда ли, – продолжил я, понизив голос, – что она в монахини постричься надумала?

Тут Варлаам удивленно вскинул брови.

– А вот этого я не ведал, – он задумчиво потер лоб. – Мне она о таком не сказывала. Хотя… – он помедлил. – Вижу я её каждый день. Ходит чернее тучи, молится истово, плачет часто. Душа у неё изранена, мечется. Может, и посещали её такие мысли от отчаяния.

Он вдруг резко подался вперед, и взгляд его стал строгим.

– А тебя, Дмитрий, это с какой стороны тревожит? – строго спросил игумен. – Девка намучилась, тяжкий был её путь. И если она придет ко мне и попросит убежища у Господа, я ей помогу, не сомневайся. – Варлаам сделал паузу. – Или ты имеешь другие на неё планы? Не блуд ли решил устроить, пока жена молодая не видит? Смотри мне, Дмитрий, грех это великий!

Я спокойно выдержал его взгляд.

– Нет, отче. Не о блуде я думаю.

– А о чем же тогда? – не унимался Варлаам. – Зачем пришел, зачем выспрашиваешь? Оставил бы её в покое.

– Жена попросила, – просто ответил я.

Варлаам замер, словно поперхнувшись воздухом.

– Кто? – переспросил он, будто ослышался.

– Алёна, – повторил я. – Жена моя. Сама рассказала мне о беде Инес и просила помочь. Сказала: «Жалко мне её по-женски, пропадёт одна». Велела придумать, как устроить её судьбу, чтоб не в монастырь от безысходности шла, а жить могла нормально.

Игумен откинулся назад, к бревенчатой стене, и долго молчал.

– Вот оно как… – протянул он наконец. – Дивны дела Твои, Господи. Чиста сердцем жена твоя, Дмитрий. Редкой души человек. Другая бы плясала от радости, что соперница сгинула или в келью затворилась, а эта… Береги её. Такое милосердие нынче на вес золота, а то и дороже.

– Берегу, – кивнул я. – И наказ её исполнить хочу. Только вот ума не приложу, как. Денег дать? Так они кончатся. В услужение взять? Гордая она, не пойдет, да и не место ей холопкой быть. – Я потер подбородок. – Варлаам, а может… может, замуж её выдать? Девка она видная, красивая, кровь благородная, хоть и иноземная. Неужто никто не заглядывался?

Варлаам грустно усмехнулся.

– Как не заглядываться? Заглядывались. И не холопы какие, а дружинники твои, да и из местных, кто позажиточнее, интересовались. Спрашивали меня, можно ли сватов засылать.

– И что? – оживился я. Вот оно, решение! Выдать замуж за хорошего парня, дать приданое и проблема решена. – Почему не сложилось?

– Потому что она всем от ворот поворот дала, – отрезал Варлаам.

– Почему? – спросил я. – Гордость взыграла?

Варлаам посмотрел на меня с какой-то странной, почти отцовской жалостью.

– Эх, Дмитрий… Умный ты муж, железо плавишь, людьми управляешь, а в делах сердечных слеп. Спрашивал я её. Говорил: «Присмотрись, Инес, воины хорошие, надежные. Хозяйство у них крепкое». А она мне в ответ одно твердит: «Нет».

– Да почему нет-то? – начал я терять терпение.

– Потому, – Варлаам вздохнул, глядя мне прямо в глаза, – что сказала она мне так: «Нет никого лучше него».

Я осекся.

– Ясно, – задумчиво произнес я.

Получалось, что я сам того не желая, стал для неё эталоном, и теперь любой другой мужчина в её глазах проигрывал. Это, конечно, потешило мое мужское самолюбие где-то очень глубоко внутри, но проблему не решало.

– М-да… – я встал и прошелся по тесной келье. – И что с этим делать?

– Время лечит, – спокойным тоном произнёс Варлаам. – И молитва. Оставь пока всё, как есть, Дмитрий. Не дави на неё. Может, переболит, смирится. А там, глядишь, и Господь управит.

Я кивнул, так как другого выхода пока не виделось.

– Спасибо, отче, за правду, – я поклонился игумену. – Пойду я.

– Иди с Богом, – перекрестил меня Варлаам. – И жене своей передай моё почтение.

Я тряхнул головой, отгоняя мысли об испанке, и решительно зашагал в сторону дома. Решив подумать, как дело ставить с пушками. Ведь чугун, мягко говоря, не самый подходящий металл для этого дела. Просто, он самый доступный из всех вариантов, что у меня были.

Вот я и прокручивал планы, как сделать пушки надёжнее.

– 'Обычное литьё? Залить металл в форму с глиняным стержнем? Хм… в принципе можно. Так наверняка делают на западе отливая пушки из бронзы. Но чугун был другим. При остывании он кристаллизуется неравномерно. Снаружи корка схватывается, а внутри металл ещё жидкий. Потом остывает нутро, сжимается и появляются пустоты – раковины. А ещё хуже, внутренние напряжения. Такая пушка может бахнуть при выстреле, разнеся в клочья не врага, а собственных пушкарей.

Я остановился у верстака, взял кусок заострённого угля и начал чертить на дощечке план.

Суть метода была проста и гениальна одновременно, как всё великое.

Обычно деталь остывает снаружи внутрь. Корка сжимается, а середина рыхлая. Но кто-то… не помню кто, предложил остужать отливку изнутри.

Немного подумав, я начертил круг – срез ствола.

– «Если лить в холодную форму, – бормотал я, чиркая углем, – наружный слой остывает первым. Он становится твердым. Потом остывает внутренний. Он уменьшается в объеме и начинает тянуть наружный слой на себя. Внутри металла возникает растяжение. Это плохо. Порох рванет и ствол лопнет, потому что его уже распирает изнутри скрытая сила. – Я стер рисунок рукавом, размазывая сажу, и начертил новый. – А если наоборот? Мы остужаем канал ствола. Внутренний слой затвердевает первым. Он становится твердым кольцом. Потом начинает остывать следующий слой, и следующий… Наружные слои, остывая последними, сжимаются и обжимают внутренние. Как обручи на бочке!»

Меня охватил восторг понимания. Это же автофреттаж! (Суть процесса: к внутренней поверхности детали прикладывается давление, превышающее рабочее.) Только не давлением, а температурой. Наружные слои будут давить на внутренние с чудовищной силой. Ствол будет предварительно напряжен на сжатие. Когда пороховые газы ударят изнутри, им сначала придется преодолеть это сжатие, и только потом они начнут растягивать металл. Такая пушка будет практически неубиваемой!

– «Наверное», – одёрнул я себя. Звучит-то на бумаге красиво, а в моём случае на доске, испачканной углем.

Но как, черт возьми, реализовать это здесь, в 1465 году⁈ Я сел на лавку, обхватив голову руками.

Итак, мы имеем задачу… обеспечить охлаждение внутреннего стержня проточной водой.

Риск: если вода попадет в расплавленный металл… Температура плавления чугуна – больше тысячи градусов. Вода мгновенно превратится в пар, расширившись в тысячу раз. Это будет не просто взрыв, это будет катастрофа. Разнесет литейную и поубивает всех, кто будет рядом.

– Очень… очень сложно, – прошептал я в тишину.

Но план уже начал складываться. Мозг, привыкший решать инженерные задачи, заработал на полные обороты, отсекая невозможное и выстраивая цепочку действий.

Мне нужен стержень. Пустотелый. Металлический? Медь расплавится. Железо может повести. Труба внутри трубы, чтобы вода заходила по одной, а выходила по другой? Нет, слишком сложно для местных умельцев.

Проточная система. U-образная трубка? Нет, сложно гнуть без заломов.

– «Думай, Дима, думай».

Конечно, можно было лить орудия с толстенными стенками, но я хотел сделать сразу нормальные орудия.

Походив взад-вперёд, я снова схватил уголь.

Итак, форма. Она должна быть вертикальной. Ствол льем казенной частью вниз, дулом вверх. Так шлаки всплывут в прибыльную часть, которую мы потом отрежем.

В центре формы – стержень. Он формирует канал ствола. Этот стержень должен быть охлаждаемым.

– Труба! – сказал я громко. – Мне нужна медная труба.

– «Доброслав, хотя нет, лучше я сам… смогу ли сделать длинную трубку из полосы? Блин, вряд ли, швы не выдержат. Значит, ковать? Или…смогу?»

Главная проблема заставить металл остывать строго изнутри наружу. Если стержень будет холодным, и форма снаружи тоже холодной, затвердевание пойдет с двух сторон. В середине стенки ствола встретятся два фронта кристаллизации. И там будет рыхлая зона, пограничная линия. Слабое место.

– Значит, снаружи греем, – решительно произнес я и жирно обвел контур формы волнистыми линиями, изображающими огонь. – Мы должны греть форму снаружи, чтобы она оставалась горячей дольше, чем нутро. Мы должны заставить тепло уходить только в центр, в воду.

Я представил эту адскую конструкцию. Литейная яма. В ней – форма для пушки. Внутри формы – труба с ледяной водой, бегущей непрерывным потоком. А снаружи… костер? Печь?

Надо строить кожух. Кирпичный кожух вокруг литейной формы, и разводить там огонь. Поддерживать жар всё время, пока льем, и потом, пока остывает. Часами. Возможно, сутки.

– 'Так, стержень всё-таки будет железный, кованый, толстостенный. – Я уже его представлял в голове. – Снаружи мы обмотаем его пеньковой веревкой угольной пылью! Толстым слоем. Это защитит трубу от прямого контакта с чугуном на первые секунды, пока вода не начнет забирать жар. Но что делать с водой? Хммм… а зачем городить там, где можно пойти лёгким путём? Поставим бочку на крыше литейной. От неё трубу вниз. Вода должна идти под напором, быстро, чтобы не успела закипеть внутри. Входить будет в одну трубку, до самого дна стержня, а выходить подниматься вверх по другой и сливаться прочь.

И пусть мне придется попотеть с высверливанием остатков арматуры, но я получу ствол с направленной кристаллизацией.

Потом я сел рисовать «сифон». Труба в трубе, где внешняя, глухая снизу – это корпус стержня. Внутренняя труба – туда будет поступать вода. При этом она не должна доходить на палец до стенок первой. Вода, по идее, будет бить вниз, омывая дно, после чего поднимется по зазору между трубами и выливается сверху.

Потом думал, как закрепить стержень строго по центру, чтобы стенки пушки были ровными. Как сделать отвод воды, чтобы пар не скапливался. Как обеспечить герметичность соединений наверху, над формой.

– А что, если стыки свинцом зальем… а сверху глиняный замок сделаем. Если пар пойдет – пусть лучше вверх свистит, чем в металл.

– «Блин, и нахер я этим решил заняться? – я тяжело вздохнул. – Ну почему я не попал в мир магии? Произнёс заклинание, трах‑тибидох‑тибидох или Авада Кедавра… и все накормлены, а враг повержен…»

Глава 21

Пока первые серьёзные морозы не сковали землю и не превратили дороги в ледяные желоба, я решил форсировать события. В голове крутился чертёж системы охлаждения для пушечной формы, и я понимал: если не сделаю заготовки сейчас, зимой работа встанет.

Самым сложным элементом во всей этой безумной конструкции был стержень. Тот самый, что должен был обеспечить правильную кристаллизацию чугуна.

И тут меня словно осенило. Я вспомнил про кучу лома, оставшегося от брака при литье колокола. И вот для моих целей он подходил лучше всего.

Три дня подряд я пропадал в кузнице с раннего утра до поздней ночи.

– Доброслав, тяни! – орал я, перекрикивая рев мехов. – Равномерно тяни, не рви!

Мы с кузнецом, мокрые от пота, несмотря на прохладу, колдовали над формой. Бронзу переплавили, добавив олова для тягучести, и теперь пытались отлить длинную полую трубку. Задача была архисложной для местных технологий. Приходилось использовать глиняный сердечник, который потом нужно было как-то выкрошить, не повредив стенки.

К вечеру четвертого дня, я был готов убивать взглядом. Было такое чувство, что кто-то сверху мне явно мешает… Ну не на рукожопость же свою и Доброслава мне грешить. Мы предприняли три попытки и все они закончились… пиZдецом.

Я уже собирался приказать гасить горн, когда дверь кузницы распахнулась с таким грохотом, будто её вышибли тараном.

В проёме стоял Артём. И одного взгляда на него мне хватило, чтобы понять, что произошло что-то плохое.

– Что случилось? – напрягшись спросил я.

– Беда, Дмитрий… – выдохнул он, и голос его сорвался на хрип.

– Это я и так вижу, – я схватил теплую куртку, накидывая её на плечи. – Говори толком. Что конкретно произошло?

Артём замотал головой, хватая ртом воздух.

– Олена… Олена пропала.

– Да твою мать! – не сдержавшись, выругался я вслух. В голове пронеслось воспоминание о нашем разговоре несколько месяцев назад. Тогда Артём боялся, что Олена сведёт счёты с жизнью…

– «Неужели дура-девка всё-таки решилась?»

Я выскочил из кузницы, на ходу застегивая пояс. Мы влетели в терем. Из горницы, услышав шум, навстречу вышла Алёна, за спиной которой маячила Нува.

– Дима? – жена тревожно посмотрела на меня, потом перевела взгляд на кузнеца. – Что стряслось? На вас лица нет.

– Олена, дочь кузнеца, пропала, – не останавливаясь бросил я коротко.

– Господи… – прошептала она, прижимая руку к груди.

Быстро переодевшись, я выскочил на крыльцо.

– КАРАУЛ! – рявкнул я так, что вороны сорвались с крыши конюшни. – ПОДЪЕМ! ТРЕВОГА!

Через минуту ко мне уже бежал дежурный десятник.

– Слушай мою команду! – я говорил быстро. – Поднять всех свободных от караула. Разбить на тройки. Обыскать всё! Каждый сарай, каждый сеновал, каждый колодец.

Я повернулся к Семёну.

– Семён! Бери людей, факелы – и к реке. Внимательно смотрите на снег. Следы! Ищите любые следы, ведущие к воде!

– Понял, – кивнул старый лучник и тут же начал раздавать команды.

– Лёва! – крикнул я другу. – Седлай коней. Мы едем проверять дальний берег.

Через полчаса Курмыш гудел, как растревоженный улей. Десятки факелов заметались по улицам, освещая заборы и сугробы. Люди перекрикивались, слышался лай собак.

Я вскочил на Бурана.

Только этого мне сейчас не хватало. Самоубийство… Ночь была темной, хоть глаз выколи. Выпавший недавно снег немного помогал, отражая свет факелов, но его было мало.

Мы с Лёвой и ещё парой дружинников прочесывали берег Суры. Я ехал, опустив факел почти к самой земле, всматриваясь в белый наст.

– Есть что? – крикнул я Ратмиру, который проверял участок у мостков.

– Пусто, Дмитрий Григорьевич! – отозвался тот из темноты. – Рыбацкие следы утренние есть, свежих, бабьих – нет!

Это было и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что не было явных следов прыжка в воду. Плохо – потому что мы не знали, где она.

Мы кружили до глубокой ночи. Проверили рощу, проверили старое капище, проверили дорогу к Нижнему. Ничего. Девка словно сквозь землю провалилась.

– Может, к кому в сани прыгнула? – предположил Лёва, когда мы остановились передохнуть у кромки леса. Пар валил от лошадей клубами.

– Кому она нужна? – огрызнулся я, вытирая снегом разгоряченное лицо. – Да и кто поедет в ночь?

Мысли лезли самые черные. Волки? Разбойники? Или она всё-таки нашла тихое место у реки, где мы не посмотрели?

Мы вернулись в крепость ни с чем. Артём сидел на крыльце своего дома, и при виде меня он вскочил, с надеждой заглядывая в глаза.

Я лишь отрицательно покачал головой.

– Не нашли, Артём, – сказал я. – У реки следов нет. Это добрый знак. Значит, жива.

– Где ж она тогда… – простонал он.

– Найдем, – пообещал я, хотя уверенности в голосе поубавилось. – Утром найдем.

Едва стало светать, я снова был на ногах. План на утро был прост, прочесать всё по новой. И я поднял не только дружину, но и всех мужиков Курмыша.

Ближе к обеду, когда я уже всерьёз планировал расширять радиус поисков до соседних деревень, во двор влетел новик.

– Дмитрий Григорьевич! – заорал он ещё от ворот. – Беда! Ещё одна пропала!

Я нахмурился. Утром я приказал доставить Егора, подмастерье Артёма. Я знал, что он испытывал чувства к Олене. И логично предположить, что он знает где девушка. Но он клялся и божился, что ничего не знает. Разумеется, на слово ему я не поверил, и Семен несколько раз прошёлся по его рёбрам. Причём это произошло, когда меня не было рядом. А когда я вернулся, запретил кому-либо его трогать.

Что-то внутри мне подсказывало, что подмастерье тут ни при чём.

И сейчас я уверился, что был прав.

– Кто? – коротко спросил я, сходя с крыльца.

– Дочка бондаря, Настёна. Семнадцати зим девка.

– Когда хватились? – я подошёл к парню вплотную, глядя ему в глаза.

– Так вот только сейчас и поняли! – затараторил он. – Родные думали она вчерась к бабке в соседнюю избу пошла ночевать, там часто так бывает… А бабка думала, что она дома осталась. Утром хватились, нет девки. Думали, по воду пошла, а её всё нет и нет. Побежали к бабке, а та ни сном, ни духом!

Я медленно выдохнул.

– Это не может быть совпадением, – произнёс я, оборачиваясь к Лёве, который стоял рядом и хмуро слушал доклад.

– Согласен, – тут же отозвался друг. – Две девки за одну ночь в воду не прыгают. И волки двоих разом из разных дворов не таскают.

– Именно, – кивнул я.

Картина начала складываться. Если бы пропала только Олена, версия с самоубийством из-за неразделённой любви выглядела бы самой правдоподобной. Артём сам себя накрутил, меня накрутил… Но две девушки? В одну ночь? Без шума и крика?

Вероятнее всего её… вернее их похитили.

Пешком с двумя пленницами далеко не уйдёшь, а если бы они кричали, их бы услышали. Значит, увозили.

– А теперь думаем, – шагая к коновязи быстро заговорил я. – Кто у нас был недавно? Кто уехал вчера или сегодня? Чужие.

Лёва потёр подбородок.

– Так купцы же были. Те, что за кожами приезжали.

Точно! Купцы!Я вспомнил их, а именно, двоих братьев. Они приезжали к нам уже не в первый раз, брали выделанные кожи, иногда мои железные изделия. Я их запомнил, потому что они всегда торговались до последнего, но платили серебром. Я им даже скидку делал, как постоянным клиентам, чтоб их…

– К кожевникам! – воскликнул я Лёве, взлетая в седло Бурана. – Живо!

Мы рванули с места, поднимая снежную пыль.

В слободе пахло кислой овчиной, дубильными веществами и дегтем. Запах специфический, но для денег – самый приятный.

Я осадил коня у ворот главного дома. Навстречу вышел глава семейства, кряжистый мужик с руками, дублёнными до черноты.

– Здравия, Дмитрий Григорьевич! – поклонился он. – С чем пожаловал?

Я сразу перешёл к делу.

– Купцы! Руслан и Рустам… Когда они ушли?

Мужик почесал бороду, соображая.

– Дык… днём ещё, вчерась. Ближе к вечерней, почитай. Загрузили товар, расплатились и убыли. Сказывали, торопятся, пока снег большой не лёг.

– А кроме кож, ничем не интересовались? – я буравил его взглядом.

– Да, вроде, нет…

Я сжал поводья так, что кожа заскрипела. Вчера днём, значит далеко уйти не могли, тем более с телегами они идут медленно…

Я перевёл взгляд за спину кожевника и увидел, как из дверей сарая выходит женщина с корзиной.

Мила. Моя бывшая зазноба, вдова, с которой я крутил любовь. Сейчас она была замужем за братом Марьяны. Она остановилась, увидев меня и гарцующего Бурана. И я увидел её уже заметно округлившийся живот – срок был большой.

Наши взгляды встретились на мгновение. Я кивнул ей, просто как знакомой. Она так же сдержанно кивнула в ответ и поспешила уйти в дом, прикрывая живот рукой.

– Куда они пошли? – спросил я кожевника, возвращаясь к делу.

– На юг, вестимо. По крайней мере они говорили, что в Мухшу им надо. Там тракт наезженный.

– Спасибо, – бросил я и развернул коня.

Во мне закипала ярость. Ладно бы это были залётные татары, дикари, с них спрос короткий – саблей по шее. Но эти… Эти приезжали к нам, ели наш хлеб, пили наше вино, улыбались, торговались, получали от меня скидки! Я их, по сути, привечал!И они отплатили тем, что украли наших девушек. И не кого-нибудь, а дочь моего кузнеца!

Я вернулся в терем злее чёрта.

– Общий сбор! – гаркнул я караульному. – Зови Григория, Ратмира, Семёна, Глава ко мне!

Через десять минут мы стояли у конюшни.

– Те купцы, что вчера ушли, прихватили с собой Олену и Настёну. Это похищение.

По рядам прошел глухой ропот. Григорий сплюнул в снег, глаза его сузились. Ратмир поправил перевязь с саблей.

– Мы идём за ними, – жестко продолжил я. – Со мной едут: ты, батя, – кивнул я Григорию, – Лёва, Ратмир, Семён, Глав. Плюс пятнадцать лучших бойцов. Тех, у кого кони самые выносливые.

– Сделаем, – коротко отозвался Ратмир.

– И ещё, – я поднял палец. – Берём заводных коней. По два на каждого. Гнать будем без остановок. Если загоним лошадей – пересядем, но догнать мы их должны до границы с Диким Полем.

– До Мухши путь неблизкий, – заметил Семён, проверяя тетиву лука. – Но с обозом они быстро не пойдут. Тем более, если они гружёные.

– На это и расчёт, – кивнул я.

Сборы были молниеносными. Никакой лишней поклажи, только оружие, немного сухарей да воды, ну и, разумеется, зерно для лошадей. Кольчуги, шлемы, сабли, арбалеты, копья и щиты.

Я проверял подпругу у Бурана, когда подошёл Артём-кузнец. Он выглядел постаревшим лет на десять за эту ночь.

– Дмитрий Григорьевич… – начал он дрожащим голосом. – Неужто… неужто правда? Жива?

Я посмотрел на него.

– Надеюсь, что жива, Артём, – сказал я, кладя руку ему на плечо. – И, думаю, что украли её. А если так, то я их из-под земли достану.

– Спаси её, Дмитрий! – взмолился он, пытаясь схватить меня за руку. – Век молиться буду!

– Иди домой, Артём, и жди, – после чего вскочил в седло, а рядом уже гарцевали на конях мои ближники.

– В поход! – скомандовал я.

Отряд вылетел за ворота Курмыша. Двадцать с лишним всадников и табун сменных лошадей. Мы шли рысью, переходящей в галоп. Снег летел из-под копыт, а я смотрел на дорогу, уходящую в даль, и в голове билась только одна мысль: «Я вам улыбался. Я вам руки жал, и я вас убью…»

Мы гнали лошадей на пределе. Заводные кони мотали головами, фыркали, покрываясь пеной, но темпа мы не сбавляли. И только когда темнота стала совсем непроглядной, а кони начали спотыкаться на каждом шагу, я был вынужден отдать приказ остановиться.

– Дим, – догнал меня Григорий. – Пора останавливаться. Людям и коням нужен отдых. И там, – показал он рукой, – неплохое место для ночёвки. Есть ручей и низина, где можно от ветра спрятаться.

Я немного подумал и кивнул.

– Привал! – достаточно громко крикнул я. Вскоре мы свернули с тракта в небольшую лощину, скрытую от ветра, как и говорил Григорий, со всех сторон оврагом и ельником. Разведя костры начали готовить ужин и греть воду не только себе, но и лошадям. Перед этим мы обтёрли их от пота, и накрыли сухими попонами.

Только потом мы начали обустраиваться сами на ночлег. Ратмир и Глав, привычно работая в паре, начали ставить мою палатку. Смотреть, как парни возятся с колышками в мерзлой земле, пока я стою столбом, совесть не позволила.

– Давай сюда, – произнёс я, подходя к Ратмиру и перехватывая у него край полотна.

– Дмитрий, мы сами… – начал было он.

– Вместе быстрее, – отрезал я.

Через десять минут лагерь был разбит. Григорий быстро распределил караулы, оставив самых свежих на первую смену. Мы наскоро пожевали жесткого мяса, запили горячим отваром и повалились спать.

Но стоило серому рассвету лишь коснуться верхушек елей, как лагерь уже был на ногах. Завтрак на ходу, кусок хлеба в зубы, глоток кипячённой воды и снова в седло.

Ближе к обеду удача, наконец, улыбнулась нам. Или, вернее, злобно оскалилась. Сначала мы увидели свежие следы. Тяжелые телеги глубоко врезались в грязь. А спустя полчаса, выехав на пригорок, мы увидели и их.

Обоз полз по дороге. Пять телег с высокими бортами, груженные кожами и другим товаром, приобретённым в других городах. Вокруг них суетились люди, человек двадцать, не меньше.

– Они, – коротко бросил Лёва, прищурившись.

– Надо убедиться, – процедил я, хотя адреналин уже ударил в голову. – Вдруг это всё-таки не они. Сам понимаешь…

– Понимаю, – ответил Лёва.

Мы пустили коней рысью, спускаясь с холма. Расстояние стремительно сокращалось. Возницы заметили нас, началась суета. Охранники хватались за оружие, кто-то кричал, указывая в нашу сторону. Но как бы мы не спешили, они успели въехать в лес, вот только это им уже не могло помочь.

Ведь я уже увидел её!

Я успел разглядеть знакомую русую косу. И ошибки быть не могло, это была Олена!

Она сидела, прижавшись к борту телеги, а рядом, похоже, лежала связанная Настёна.

Все сомнения испарились, и я выхватил саблю. Клинок свистнул, рассекая воздух.

– В АТАКУ! – заорал я.

– БЕЙ ИХ! – крикнул Григорий.

Мы пришпорили коней, переходя в галоп. Купцы поняли, что дело пахнет не просто жареным, а паленым. Один из братьев, старший Рустам, выбежал вперед, махая руками, словно пытаясь остановить лавину. Его лицо перекосило от страха – он узнал меня.