Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 4 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– Скажи, Дмитрий, – тихо произнес он, чтобы не перекрикивать шум в мастерской. – Ты думал из этого металла лить орудия?

Врать было бессмысленно. Да и зачем? Он не дурак, сам все понял.

– Да, – глядя ему в глаза ответил я прямо. – Думал.

Шуйский медленно кивнул, словно подтверждая свои догадки.

– А пробовал? – тут же спросил он.

– Нет, – твердо сказал я. – Печь только поставили, чугун наладили. До пушек руки не дошли.

Он помолчал, разглядывая остывающие чушки. Потом вздохнул, и в этом вздохе я услышал некое облегчение.

– Давай прямо, – он повернулся ко мне всем корпусом. – Говорю с тобой как есть, без обиняков. Ты сделал выбор, Дмитрий, когда согласился взять в жены Алену. А чья кровь течет в ее жилах, я не вижу смысла напоминать. Ты входишь в семью.

– Я помню, Андрей Федорович. И на сей счет у меня был разговор с князем Бледным.

– Это хорошо, что помнишь. – Он сделал паузу, подбирая слова. – А теперь послушай меня внимательно. Великий князь Иван Васильевич… он правитель строгий, но справедливый. И он очень не любит, когда кто-то в его владениях становится слишком сильным без его на то ведома.

– К чему ты клонишь?

– К тому, – Шуйский ткнул пальцем в сторону дымящейся домны. – Если Великий князь узнает, что кто-то на его земле, в глуши, льет пушки без его дозволения и без его надзора… Как думаешь, что он решит? Что это? Усердие? Или подготовка к мятежу?

Я задумался. С такой точки зрения я на ситуацию действительно не смотрел. Я видел в пушках защиту для Курмыша, силу для себя, товар для продажи. Но я забыл, в каком времени живу. Здесь монополия на насилие принадлежит правителям.

– Вижу, понял, – кивнул Шуйский, заметив, как изменилось мое лицо. – Ты парень умный, но иногда заигрываешься. В общем, слушай мой наказ: не торопись орудия лить. Не лезь поперек батьки в пекло. Вернее, не так…

Он прошелся взад-вперед вдоль форм, заложив руки за спину.

– Я когда вернусь домой, поговорю с братом Василием. А потом и с самим Иваном Васильевичем разговор будет. Мы представим это… правильно.

– А если он решит, что я опасен? – спросил я. – Отберет все?

Шуйский остановился и посмотрел на меня с усмешкой.

– Буду честен, не уверен я, что печь у тебя эту не заберут. Государю нужны пушки. Много пушек. И если он увидит, что здесь их можно делать… он своего не упустит.

У меня внутри все похолодело. Столько трудов – и всё «дяде» отдать?

– Но, – продолжил Шуйский, подняв палец. – И тебя мы в обиду не дадим. Ты хоть и дворянин, – он сделал паузу и добавил: – новый… но знания имеешь уж больно опасные. Но, думаю, мы сможем донести до Великого князя, что без тебя эта груда кирпича работать не будет. Поэтому, скорее всего, будем ставить здесь, под Курмышем, княжеские мастерские, так сказать, пушечный двор.

– Княжескую мастерскую? – переспросил я.

– Именно. И управлять ею будешь ты. Под нашим приглядом, конечно, но ты.

Он снова посмотрел на домну, и в глазах его загорелся алчный огонек понимания перспектив.

– Шуйские всегда служили опорой трону. Если мы дадим ему новую артиллерию… наше положение станет незыблемым. А вместе с нами поднимаешься и ты. – Он повернулся ко мне. – Мы будем ставить здесь не одну печь. А несколько. И лить, лить и лить.

Я покачал головой.

– Андрей Федорович, при всем уважении… Не так быстро. Чтобы ставить новые печи, нужны еще водяные колеса. Нужны плотины. Нужен уголь, леса придется валить верстами. Нужна руда, болота вычерпывать. А главное – люди! У меня нет столько мастеров. Я этих-то, – кивнул я на своих чумазых работников, – с трудом обучил.

Шуйский слушал внимательно, не перебивая и кивал в такт моим словам.

– Понимаю, – сказал он, когда я закончил. – Сложно. Но необходимо. – Он положил мне руку на плечо, тяжело, по-хозяйски. – Поэтому сделай вот что. Подготовь список всего, что нужно. Холопов, материалов, денег, леса, лошадей… В общем, пиши всё и не стесняйся. Всё это у тебя будет. Главное – дай нам пушки, Дмитрий.

После этого разговора я весь вечер ходил в раздумьях.

Шуйский указал мне на серьёзный просчёт. А именно на то, что я затевал столь серьёзное дело без одобрения Великого князя Ивана Васильевича.

Как я думал: построю пушки, буду от татар отбиваться, по ситуации действовать и землями обрастать. Разумеется, всё на пользу Московского княжества…

Но сейчас, после слов Шуйского, я поставил себя на место Ивана Васильевича. Вдруг мне сообщают, что дворянин стал пушки лить…

Вот что он подумает? Ну… скорее всего, он вызовет меня предстать перед ним. И что-то мне подсказывает, Великий князь прикажет мастерскую мою передать ему под руку. Повезёт если хоть немного заплатит. Но, скорее всего, просто отберёт. Потому что занимался отливом орудий без его разрешения.

А если я взбрыкну? Возьму и не поеду в Москву, потому что прекрасно понимаю, чем всё может окончиться. Уверен, тогда Иван Васильевич пошлёт карательный отряд. И сколько бы у меня орудий не было, всё равно у меня нет шансов на победу. Нет у меня той силы, чтобы диктовать условия. Курмыш возьмут в осаду и… на этом всё.

Поэтому предложение Шуйского было как нельзя кстати и, что не менее важно, выгодно.

* * *

Последний день, отведенный на приготовления, пролетел не успел я и глазом моргнуть. И все эти три дня я не видел Алёну. Любава и прочие женщины блюли традиции строже, чем стража на воротах Кремля. Невеста должна томиться, жених должен волноваться – таков порядок.

Но вот настал тот самый день.

Утро началось ни с петухов, а с суматохи. Меня подняли ни свет ни заря, потащили в баню… уже ритуальную – «смывать холостую жизнь», а потом начался процесс облачения.

– Тяжеленный, зараза, – проворчал я, когда Ярослав и Глеб, как друзья жениха, пыхтя от усердия, надели на меня подарок Андрея Шуйского.

Парчовый кафтан, густо расшитый золотой нитью, сидел как влитой, но весил, казалось, не меньше доброй кольчуги. Воротник, жесткий от жемчуга, подпирал подбородок, заставляя держать голову высоко, хочет того шея или нет. Пояс, сапоги из мягчайшего сафьяна и шапка с собольей опушкой. Честно, я чувствовал себя не живым человеком, а дорогой куклой, которую выставили напоказ.

– Терпи, Дима, – усмехнулся Глеб, подавая мне саблю. – Чай, не на плаху ведем, а под венец.

Кортеж выстроился внушительный. Мы двинулись к новому храму. Пыль, ржание лошадей, радостные крики толпы… народу собралось видимо-невидимо. Тут были мои крестьяне, как с окрестных сел, привлеченные слухами о дармовом угощении, так ещё и гости из Нижнего.

Алёну я увидел уже у входа в церковь. Она была прекрасна, и выглядела словно модель популярных журналов из прошлой жизни.

На ней был сарафан из алого шёлка, который, как и мой кафтан, был украшен золотой нитью и жемчугами.

Мы поздоровались с ней, но при этом не касались друг друга. Как я понял, была примета, и до венчания жениху и невесте не след касаться друг друга голой рукой – дабы не спугнуть счастье.

Так мы и вошли под своды храма.

Здесь еще пахло сырой известью и свежим деревом, но этот запах уже перебивал густой, сладкий аромат ладана. Десятки свечей отражались в дорогих оправах икон, привезенных Филаретом. Сам епископ, в полном облачении, стоял у алтаря. Рядом был игумен Варлаам.

Началось.

Мощный голос владыки Филарета заполнил пространство храма, отлетая от каменных стен. Хор грянул «О Тебе радуется…», и звук этот, густой и низкий, пробирал до костей, будто проникал в самую душу.

Я искоса глянул на Алёну. Она стояла рядом, такая хрупкая в своём тяжёлом наряде.

Над челом её сиял кокошник, с самоцветными камнями, а прозрачное покрывало из кисеи струилось по плечам.

Над нашими головами торжественно возложили венцы – символы царской власти и святости брака. К слову, их держали Лёва и Ярослав.

Когда песнопение закончилось, настал черед благословения родителей. Андрей Фёдорович Бледный перекрестил нас широко, размашисто, трижды осеняя крестом:

– Благословляю вас, чада, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.

Княгиня Ольга, не сдержав рыдания, прижала дочь к груди, затем поцеловала её в обе щеки и тихо прошептала:

– Будь счастлива, свет мой…

Подошла очередь моего отца. Григорий, воевода Курмышский, шагнул вперёд, держа в руках старинную икону Богородицы, родовой образ, передаваемый из поколения в поколение. Мне даже показалось, что его руки, привыкшие к рукояти сабли, чуть дрожали. Он посмотрел на меня, потом на Алёну, и в глазах его я впервые увидел безмерную нежность.

– Благословляю, дети, – произнёс он, и голос его дрогнул. – Да сохранит вас Пречистая во всех путях ваших.

Я увидел, как в уголке его глаза блеснула предательская влага и тут же скатилась в густую бороду. Я не мог поверить своим глазам: Григорий, этот… не побоюсь сказать, суровый, а порой и жёсткий человек, плакал.

Затем началось само таинство. Священник, облачённый в златотканые ризы, трижды обвёл нас вокруг аналоя, на котором лежали Святое Евангелие и Крест.

Филарет возгласил.

– Венчается раб Божий Дмитрий рабе Божией Елене, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Он взял общую чашу с красным вином, благословил её и дал нам испить по очереди трижды, как заведено.

После этого священник соединил наши руки, накрыв их епитрахилью, и произнёс:

– Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. Храните друг друга, как зеницу ока, любите друг друга, как самих себя. Муж да любит жену свою, как Христос возлюбил Церковь. Жена да повинуется мужу, как Церковь повинуется Христу.

В этот миг, словно ставя печать на свершившемся, над Курмышем ударил колокол.

Я взглянул на Алёну. Она слегка улыбнулась и вложила свою руку в мою. Мы оба знали, что таинство ещё не завершилось. Владыка Филарет жестом показал Лёве и Ярославу, чтобы те сняли венцы, после чего мягко коснулся моего плеча и кивнул в сторону невесты.

– Да скрепят ваши сердца взаимная любовь и верность, – произнёс он. – Ныне пред лицом Господа и свидетелей, да будет целование ваше во имя Его, во славу брака, в свидетельство любви и верности.

Я повернулся к Алёне. Она подняла на меня взгляд, и я осторожно приподнял край её кисейного покрывала, открывая лицо. В храме воцарилась абсолютная тишина.

Медленно я склонился к ней и прикоснулся губами. Сразу говорю, что он был более, чем целомудренный. Но даже так лицо Алёны приобрело красный оттенок.

Мы отстранились, но не разомкнули рук. Владыка Филарет улыбнулся и произнёс:

– Вот ныне вы единое целое. Да хранит вас Господь на пути вашем.

В этот миг звон колокола вновь разнёсся над Курмышем. Я сжал пальцы Алёны чуть крепче, и она ответила мне тихим, уверенным пожатием. Всё было сказано без слов.

Теперь мы были мужем и женой.

* * *

Пир горой – это не просто красивый оборот речи. Это когда столы ломятся так, что ножки гнутся.

Мы переместились в гридницу, которую пришлось расширить, разобрав одну из стен и пристроив огромный навес, чтобы вместить всех гостей. Пахло жареным мясом, чесноком, дорогими винами и медами. Гусли звенели, скоморохи, выписанные мною из Нижнего, кувыркались в проходах.

Я сидел во главе стола рядом с Алёной. Она, бедняжка, так и не притронулась к еде, лишь пригубила вино из кубка.

Надо было спасать ситуацию.

– Видишь вон того парня? – я наклонился к ее уху, указывая на Лёву. – Он держал мой венец в храме… – И рассказал ей про случай на великокняжеской охоте, когда мы в лесу медведя встретили.

Алёна скосила глаза.

– Зверя одной стрелой уложил? – с удивлением спросила она.

– Он самый. Великий князь его к себе звал, а он отказался. Сказал, в Москве скучно, медведей мало, а бояр много.

Губы Алёны дрогнули в улыбке.

– А вон тот, хмурый кто такой? Такой серьезный, – прошептала Алёна. – Хммм, почему мне кажется, что я видела его раньше…

– Это Ратмир, – ответил я. – Мой ближник.

Я не стал вдаваться в подробности, что еще полгода назад он был таким же холопом, как и Микита с Гаврилой. Что я купил его, дал оружие, а потом и вольную. В ее мире это могло прозвучать дико. В моем же мире Ратмир, Воислав, Глав, это были не бывшие холопы, а верные соратники, проверенные в боях.

В какой-то момент рядом с нами пронёсся Иван. Он убежал от Нувы, которую приставили сегодня следить за детьми.

– Это Иван, – сказал я просто. – Мой брат.

Алёна удивленно вскинула брови.

– Брат? Но я думала… мне говорили, что твой брат погиб. И матушка умерла.

– Старший погиб. А это младший. – Она посмотрела на меня внимательно, но расспрашивать не стала. Просто кивнула, принимая этот факт.

Тем временем начались дары.

Первым поднялся Ратибор.

– Прими от меня коня, – прогудел он. – Аргамак кровей восточных, летит, как ветер. Ведь такому доброму воину без доброго коня никуда.

Я вышел на крыльцо, где мои холопы, дожидаясь меня, держали под узды прекрасного коня – статного, вороного жеребца, который стоил, наверное, как половина моей деревни. И как бы мне не хотелось запрыгнуть на него прямо здесь и сейчас, но, увы, это было не подходящее время.

Поэтому, поблагодарив Ратибора и его семью за подарок, я всех обнял, после чего вернулся к жене.

Следом выступил Ярослав. Он хитро подмигнул мне и велел слугам внести огромный ларь.

– А это, сестра и брат, вам для уюта, – объявил он. – Стекло богемское, прозрачное, как слеза. Чтобы жизнь ваша была такой же чистой и звонкой.

Два кубка и столько же чаш сияли в свете факелов, вызывая завистливые вздохи женщин. Подарок был царский… И я даже не мг представить сколько Ярослав потратил на него. Потом начали поздравлять остальные. И я был рад, когда вечер покатился к ночи.

Факелы догорали, хмель ударил в головы даже самым стойким.

Настало время главного обряда.

Любава и княгиня Ольга подошли к нам.

– Пора, молодые, – сказала Любава с многозначительной улыбкой. – Опочивальня готова.

Нас провожали с шутками, прибаутками, от которых Алёна заливалась краской до корней волос. И длилось это пока мы не остановились у дверей моей спальни.

Дверь закрылась. Шум пира, музыка и пьяные голоса остались где-то там, далеко.

А мы остались одни.

Алёна стояла посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Плечи её снова напряглись. Вся её княжеская гордость вдруг куда-то делась, осталась просто испуганная девушка.

Я подошел к ней.

– Алёна, – позвал я. Она подняла на меня глаза. И я не стал ничего говорить. Просто взял её лицо в ладони и поцеловал.

Она замерла, потом судорожно вздохнула и… ответила. Неумело, но ответила. Ее руки легли мне на плечи. С каждой секундой скованность уходила, и скоро она стала вести себя увереннее.

Я отстранился первым, глядя в её раскрасневшееся лицо.

– Садись, – улыбаясь сказал я. – Кушать будем?

– А? – она моргнула, словно просыпаясь. – Чего?

Алёна посмотрела на меня так, будто я предложил ей сейчас пойти ковать подковы. Вся романтика момента, казалось, должна была вести на кровать, но никак не к столу.

– Я видел, что ты весь вечер крошки во рту не держала, – пояснил я, беря её за руку и подводя к небольшому столику, который я предусмотрительно приказал накрыть здесь же. На блюде лежала холодная курятина, сыр, хлеб и стоял кувшин с легким вином. – Да и я, признаться, тоже голодный, как волк.

Алёна растерянно перевела взгляд на кровать, потом на еду, и её живот вдруг предательски громко уркнул. Она вспыхнула, закрыв лицо ладонями.

– Прости… – прошептала она.

– За что? – я рассмеялся, усаживая её рядом с собой и наливая вина. Сделав вид, будто ничего не произошло. Алёна смотрела на меня и не понимала, что происходит. Тогда как я вложил ей в руку кубок и отломил кусок хлеба с сыром.

– А как же… – смущаясь, она снова скользнула взглядом по широкой кровати.

– Успеем, – сказал я, обнимая её ладонь своей. – Никуда это от нас не денется, Алёна. Мы теперь вместе. И у нас с тобой… у нас с тобой вся жизнь впереди.

* * *

🔥🔥🔥 Дорогие читатели!🔥🔥🔥

Мы снова обращаемся обращаемся к Вам за помощью. На 3 книге получилось обойти прошлый результат и набрать почти на семьдесят лайков больше!!! 🔥🔥🔥

Как мы не раз говорили, это (лайк) очень помогает продвигать книгу! /work/530238 – Рассвет русского царства. Книга 4

Глава 18

– Расскажи о себе, – вдруг попросила Алёна.

Прошло уже, наверное, не меньше часа с того момента, как за нами закрылась дверь, отрезая нас от шумного пира. Но свадебный гул пробивался даже сквозь толстые брёвна. Там, в гриднице и во дворе, веселье только набирало обороты.

Здесь же, в полумраке опочивальни, мы сидели рядом за маленьким столом, плечом к плечу. И первое напряжение начало понемногу таять.

Я посмотрел на Алёну. Она уже сняла тяжёлый венец, и теперь её волосы, заплетённые в косу, свободно лежали на плече. Она крутила в руках кубок с вином, глядя на меня с нескрываемым интересом.

– А что ты хочешь узнать? – спросил я, подливая ей немного красного вина из кувшина. – Как я жил или чего я хочу от жизни получить?

Алёна задумалась, склонив голову набок. Вино сделало своё дело, и она стала вести себя чуть смелее.

– Наверное, и то, и другое, – ответила она.

Я усмехнулся.

– Ну, что ж, – пожал я плечами. – Слушай.

И я начал рассказывать.

Начал с того момента, как наша семья – я, мой отец Григорий и тогда ещё живой брат, перебрались в эти края вслед за опальным боярином Ратибором. Я говорил, стараясь не сгущать краски, но и не приукрашивать чрезмерно.

Разумеется, о том, каким забитым был настоящий Митька, я умолчал. В моём рассказе я предстал перед ней обычным парнем, который в какой-то момент просто резко повзрослел.

– Жить как-то надо было, – говорил я, отламывая кусочек сыра. – Отец службой занят был, и он мало уделял времени хозяйству. Это он сейчас более-менее стал втягиваться в дела, но тогда… – сделал я паузу и, тяжело вздохнув, продолжил: – В общем, тяжело было. Когда мне одиннадцать зим было я задал себе простой вопрос: если не я, то кто позаботится о нас? И начал с рыбы. Понял, что река кормить может не хуже пашни, если с умом подойти. Коптильню поставил, снасти свои придумал.

Алёна слушала внимательно, не перебивая, только кивала иногда, словно примеряя мои слова на себя.

– А потом понял, что мало рыбу ловить, надо уметь и себя защитить, и дом свой. – Потом рассказал про работу в кузнице, как по началу было тяжело. Слова лились сами собой.

Потом я рассказал ей про первый настоящий бой. Когда татарина лошадью придавило.

Алёна слушала, затаив дыхание. Но когда я перешёл к истории о спасении Лёвы, её взгляд изменился.

– Это когда ты в Казань ходил? – переспросила она.

– Туда, – кивнул я. – Лёва мне как брат. Я не мог его там оставить. Мы втроём пошли. Я, Ратмир и Семен, отец Лёвы. – Я горько усмехнулся. – Безумие, конечно, если сейчас подумать. Но тогда я только об одном думал: что он там, в яме сидит, и ждёт.

Я рассказал, как мы пробирались лесами, как нас предали, как пришлось драться насмерть.

В этот момент я заметил, как она посмотрела на меня. В её глазах читалось неподдельное уважение. История с освобождением Лёвы оставила в её памяти неизгладимое впечатление.

И так, постепенно, перескакивая с одного на другое, я добрался до недавних событий. Упомянул вскользь о болезни Великой княгини Марии Борисовны, про покушение вообще вспоминать не стал. Потом рассказал про последний набег на татарскую деревню и взятие крепости Барая, про то, откуда взялось серебро на покупку железа и найм людей.

Когда я замолчал, в комнате повисла тишина и я снова наполнил её кубок. Алёна сделала большой глоток, и мне показалось, что вино и мой рассказ сделали своё дело: её плечи окончательно расслабились, она откинулась на спинку стула, глядя на меня уже не как на чужака, назначенного ей в мужья, а как на близкого человека.

Я накрыл её руку своей ладонью.

– А теперь расскажи о себе, – попросил я мягко.

Алёна удивлённо моргнула.

– О себе? – она растерянно улыбнулась. – Дмитрий, да что обо мне рассказывать? Даже не знаю с чего начать… – Она посмотрела на меня, словно ища подсказки. – Просто ты… ты столько видел, столько сделал. А я? Моя жизнь… она не была такой насыщенной, как у тебя. Стены терема, сад, да поездки в церковь.

– Начни с простого, – улыбнулся я, легонько сжав её пальцы. – Что ты любишь? Что умеешь? О чём мечтаешь, когда никто не видит?

Алёна ненадолго задумалась, глядя на пламя свечи.

– Ну… – начала она неуверенно. – Меня грамоте учили. Батюшка настоял, хоть матушка и ворчала, мол, девке это ни к чему, только ум смущать. А я люблю читать. Жития святых, летописи старые… Там про другие времена написано, про людей сильных.

– Умная жена – гордость мужа, – искренне похвалил я.

Она зарделась от похвалы, и продолжила уже смелее.

– Вышивать умею… Нас всех учат. Но… – она оглянулась на дверь, словно боясь, что её услышит мать, и заговорщически прошептала: – я это дело терпеть не могу! Сидишь часами, спина ноет, глаза слезятся, и тычешь иголкой в одну точку. Тоска смертная!

Я рассмеялся.

– Значит, не буду заставлять тебя рушники вышивать. Купим готовые.

– Правда? – её глаза блеснули озорством. – Ловлю на слове! А люблю я… Коней люблю. Знаешь, когда ветер в лицо бьёт, и ты летишь по полю, и кажется, что ещё чуть-чуть – и взлетишь? Помнишь, как мы на охоту ездили? Ты, я и Ярослав?

– Помню, – кивнул я. – Ты тогда держалась в седле не хуже брата.

– Это был один из лучших дней, – призналась она. – Свобода… Редко удаётся так выбраться. Обычно всё чинно, благородно, шагом… А хочется галопом!

Её лицо оживилось, и глаза засияли. Но вдруг её улыбка погасла.

– Я ведь… я ведь думала, что моя жизнь по-другому сложится, – тихо проговорила она, опуская взгляд на скатерть. – Пётр… Пётр Морозов… Сговаривали нас. Я думала, он достойный человек, а он… – Она запнулась, голос дрогнул. – Изменник, – чуть ли не выплюнула она. – Как можно было…

Я не дал ей договорить. Мягко, но при этом настойчиво, я сжал её ладонь.

– Тише, Алёна, – сказал я, глядя ей прямо в глаза.

Она вскинула на меня растерянный взгляд.

– Давай договоримся. Сегодня мы будем говорить только о нас. Только о хорошем. Не надо тащить сюда предателей и старые обиды. Им нет места в этой комнате. Есть только ты и я. И наше будущее.

Алёна замерла, осмысливая мои слова. Потом медленно выдохнула, словно сбрасывая с плеч тяжёлый груз, и кивнула.

– Ты прав, – прошептала она, и в уголках её губ снова появилась робкая улыбка. – Только ты и я. – Она отставила пустой кубок в сторону. – Скажи, – как-то робко произнесла она. Её взгляд метнулся в сторону огромного ложа, а затем снова вернулся ко мне. – Ты собираешься?..

Она не договорила, но жест её тонкой руки в сторону кровати был красноречивее любых слов. Я наклонил голову, внимательно глядя на её разрумянившееся лицо, и, не удержавшись, усмехнулся:

– А тебе не терпится?

Услышав мои слова, Алёна вспыхнула, как маков цвет. Она прищурилась, в её зелёных глазах мелькнула озорная искра, и она слегка толкнула меня в бок локтем.

– Дурак, – беззлобно фыркнула она, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

– Ладно-ладно, я больше не буду, – примирительно поднял я руки, хотя с лица так и не сходила улыбка. Я стал серьёзнее, поймал её взгляд и тихо добавил. – Я просто хотел, чтобы у нас всё было по-человечески. Не как обязанность, понимаешь, о чём я?

Алёна на некоторое время задумалась, теребя край скатерти. Видимо, мои слова нашли отклик в её душе, потому что напряжение в её плечах окончательно исчезло. Она медленно подняла на меня глаза, а после сама потянулась ко мне губами.

Поцелуй вышел неловким, но искренним. И через несколько минут я подхватил её на руки, после чего положил на кровать. Алёна оказалась неожиданно лёгкой, несмотря на обилие украшений. Она прижалась к перине спиной, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

Я начал раздевать её. Дело это было непростое: шнуровка, тяжёлая ткань летника, расшитая жемчугом, всё это требовало терпения. Но хмель немного раскрепостил Алёну. Она не лежала оцепенев, а даже пыталась помогать мне, приподнимаясь, когда нужно, и распутывая сложные узлы своими тонкими пальцами.

В какой-то момент тяжёлый верхний наряд упал на пол, за ним последовала юбка. Она осталась в одной нижней сорочке из тончайшего отбеленного льна. Ткань была настолько легкой, что мне хватило света единственной оставшейся на столе свечи, чтобы разглядеть, что под ней ничего нет. И силуэт её тела, дразнил воображение.

Я замер, любуясь ею. Алёна заметила мой взгляд и инстинктивно попыталась прикрыться руками, но я мягко отвёл их в стороны и снова поцеловал. И оторвавшись от её губ, я поднялся и стал сам медленно раздеваться. Снял тяжёлый парчовый кафтан, бросив его прямо на сундук, расстегнул ворот рубахи, стянул сапоги.

Алёна смотрела на меня, не отводя глаз. В этом взгляде было любопытство, ведь она никогда не видела мужчину вот так, открыто.

Когда я остался в одних трико, подошёл к кровати. Моё форма отличалась от боярских сыновей, которые в большинстве своём либо заплывали жиром от пиров, либо были жилистыми, но сутулыми. Работа в кузнице, постоянные тренировки с саблей, бег, подтягивание, отжимание, пресс…всё это дало результат. Мне было чем похвастаться и гордиться.

Я подошёл к ней вплотную. И Алёна затаив дыхание, робко провела ладонью по моему животу, касаясь твёрдых кубиков пресса. Её пальцы были прохладными, и от этого прикосновения по моей коже пробежали мурашки.

– Нравится? – спросил я.

Алёна подняла на меня затуманенный взгляд, лукаво улыбнулась.

– Нравится.

Она вдруг потянулась к столику у изголовья, намереваясь задуть огарок свечи, чтобы погрузить комнату в темноту.

Но я перехватил её руку.

– Нет, – твёрдо сказал я.

– Но мне… – снова заливаясь румянцем начала было она. – Как-то… стыдно при свете.

– Нам некого стесняться, – глядя прямо в глаза перебил я её. – Ты моя жена. И ты прекрасна. Я хочу видеть тебя.

Я мягко повалил её обратно на подушки. И, не дав ей возможности возразить, стал целовать, медленно задирая край тонкой сорочки вверх.

Я не торопился, прекрасно понимая, что спешка сейчас всё испортит. Я разогревал её, заставляя кровь приливать к коже, заставляя её дыхание сбиваться, а тело выгибаться навстречу. Мои руки и губы изучали её. В какой-то момент она присоединилась ко мне и уже её руки блуждали по моей спине, гладили волосы, но каждый раз, когда её ладонь скользила ниже, к поясу трико, она, как мне казалось, испуганно отдёргивала руку.

Когда я почувствовал, что она готова, что страх отступил, я решил наконец-то перейти к делу. Я навис над ней, заглянул в потемневшие глаза и, вцепившись в её губы жадным поцелуем, сделал Алёну своей.

* * *

Я проснулся от того, что полоса солнечного света, пробившаяся сквозь слюдяное оконце, упорно щекотала мне веко. Потянулся, чувствуя приятную ломоту в теле, которая бывает только после хорошо проделанной работы. Или… после брачной ночи, если уж называть вещи своими именами.

Рядом, мирно сопела Алёна. Она спала, заняв большую половину кровати отбросив тяжелое одеяло. Ее волосы разметались по подушке, и присмотревшись я заметил на шее след от моего вчерашнего… усердия.

Я улыбнулся, осторожно встал, стараясь не скрипнуть половицами. Одеваться не стал, только накинул на плечи легкий льняной халат и взяв с полки шкафа штаны, вышел в горницу.

Дом, как мне казалось, должен был спать тяжелым, похмельным сном.

Но стоило мне лишь приоткрыть дверь спальни, как из коридора на меня тут же налетели няньки.

– Доброго утречка, Дмитрий Григорьевич! – зашептала одна, дородная баба в красном платке. – Как почивать изволили? Как молодая?

Они заглядывали мне за плечо, пытаясь рассмотреть подробности прошедшей ночи. Я лишь усмехнулся, прикрывая дверь плотнее.

– Спит молодая, – стараясь говорить тихо ответил я. – И вы её не будите пока. Пусть сил набирается. А как проснется – тогда и идите.

Няньки довольно переглянулись, хихикнули в кулак и зашаркали прочь, видимо, докладывать княгине Ольге, что «всё свершилось».

Самому мне спать уже не хотелось. Тело, привыкшее к нагрузкам, требовало движения. И, выйдя на крыльцо, на улице никого ещё не было. И я ни кого не стесняясь надел быстро штаны и побежал.

Просто бег трусцой вокруг крепостной стены, чтобы разогнать кровь и проветрить голову от вчерашнего хмеля. Курмыш тоже уже просыпался. Вчера празднование проходило не только в моём доме. И я не поскупился на пир для простых крестьян. Тем не менее, где-то уже стучали топоры, мычали коровы, которых выгоняли на водопой.

Ноги сами принесли меня к дому отца. И у колодца я застал Глафиру.

– Здравствуй, Глафира, – окликнул я её, останавливаясь и переводя дух.

– Здравствуй, Дима, – она подошла ко мне. – Теперь могу тебя поздравить с законным браком!

– Спасибо, – кивнул я. – Как там батя? Давно вернулся?

Глафира вздохнула, опуская ведро на сруб.

– Да вернулся… Уже ближе к утру пришёл.

– Пьяный? – прямо спросил я.

– Ты же сам знаешь, Дмитрий, – она вытерла руки о передник. – Он что пьёт, что не пьёт. По нему никогда не сказать, что принял лишнего. Молчит, хмурится, только глаза тяжелые становятся. Лёг сразу, даже сапоги не стянул. Спит сейчас, как убитый.

– Ясно, – протянул я и тут же дополнил. – Ты не трогай его пока, пусть выспится. Но как откроет глаза, передай, что гости никуда не делись. Сегодня второй день, и он должен быть.

– Передам, – по-доброму улыбнулась Глафира. – Рассолу ему наварю, огуречного. Быстро на ноги встанет.

Я попрощался и побежал обратно к терему.

Когда я вернулся в спальню, Алёны там уже не было. Кровать была аккуратно заправлена, окна распахнуты настежь, пропуская утреннюю свежесть.

– «Шустрые, – подумал я про нянек. Всё-таки утащили невесту… тьфу ты… жену, марафет наводить».

Недолго думая, я подхватил полотенце, и вышел во двор, где ополоснулся колодезной водой, после чего вернулся в дом переодеваться.

Потом я прошел через горницу, где всё ещё витал запах вчерашнего пира, и оттуда вышел на кухню. Там, в дальнем углу, в прохладном погребце, у меня была припрятана особая ценность.

Бутылка вина. Купцы, продавшие мне её за бешеные деньги, божились, что это самое настоящее бургундское. Бутыль была пузатая, из темного стекла и запечатанная сургучом.

Я достал её, сдул пыль. Потом взял небольшую корзину, заранее сплетённую местным умельцем. На дно положил чистое полотенце, веточку калины с яркими, словно капли крови, ягодами, и пару тугих хлебных колосьев. Символ плодородия и достатка. Сверху аккуратно уложил бутылку.

Поймав в коридоре одну из служанок княжеской четы Бледных, я вручил ей корзину.

– Передай князю Андрею и княгине Ольге, – велел я. – Лично в руки. И скажи от зятя, с благодарностью за дочь.

Девка заглянула внутрь, увидела калину – знак девственности невесты, сохранённой до брачной ночи, и хлеб – знак принятой хозяйки. Служанка уважительно поклонилась, чуть не коснувшись лбом пола. Она прекрасно понимала, что значит сей подарок. Это было подтверждение чести их дочери и моего уважения к роду.