Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 4 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Я подошел к столу и тяжело опустился на лавку.

– Доброе утро, – сказал я.

Нува молча поставила передо мной миску с дымящейся кашей и кружку с молоком.

– Инес, – глядя ей прямо в глаза начал я. – Прошло много времени. Срок, который я тебе дал, вышел. Что ты решила?

Она не отвела взгляда. Выпрямилась и гордо вскинув подбородок.

– Я думала, Дмитрий, – произнесла она ровным голосом. – Много думала.

Она подошла ближе и села напротив

– Я бы хотела, чтобы ты помог мне послать весточку брату. В Арагон. – Я удивленно приподнял бровь. Послание туда будет идти месяцами, если вообще дойдет. Но если у неё там осталась семья… Это был шанс. Шанс для неё вернуться в привычный мир, а для меня избавиться от проблемы красиво… Тем временем Инес продолжала, говорить. – Если он жив и готов приютить меня, я бы вернулась домой. Ты мне дал ясно понять, что мне здесь не место.

– Это разумно, – кивнул я. – Я дам тебе денег на гонца. Найдем надежного человека, может, через ганзейских купцов в Новгороде передадим. Но ты же понимаешь, ответ может идти полгода, а то и год.

– Понимаю, – кивнул она.

– И где ты будешь всё это время? – спросил я. – Я уезжаю в Москву. А когда вернусь, вскорости приведу сюда молодую жену. Ты не можешь оставаться здесь.

Инес едва заметно усмехнулась.

– Я знаю. Я не собираюсь мозолить глаза твоей княжне. Если до того момента, как твоя жена переступит порог этого дома, от брата не будет вестей… я перееду.

– Куда? – напрягся я.

– К Варлааму. – спокойно ответила она.

Я поперхнулся молоком.

– К кому⁈ – переспросил я, вытирая губы. – К Варлааму?

Игумен жил в том же доме что я ему выделил. Его привели в порядок и даже печь переложили и теперь она имела нормальный дымоход. С появлением учеников, сделали пристройки, так что там хватало места. Но брать к себе женщину… Честно – меня это удивило.

Я откинулся на спинку лавки, глядя на неё с нескрываемым удивлением. Варлаам, старый лис. Когда они успели спеться? Разумеется, я не думал, что речь идёт о каких-то романтических отношениях. Но всё же…

– И что ты там будешь делать? – спросил я. – Молиться?

– Жить, – пожала плечами Инес. – Я буду убирать в доме, стирать, готовить. Но главное, что можно будет питаться с его стола. Я не белоручка, Дмитрий. Жизнь в плену научила меня многому. А Варлаам сказал, что лишние руки ему не помешают.

Я помолчал, обдумывая услышанное.

А ведь это был идеальный выход. Инес уходит из моего дома добровольно. Она под присмотром церкви, значит никто не посмеет её обидеть или косо посмотреть. Слухи о моем «гареме» поутихнут, ведь бывшая наложница живет праведной жизнью при храме. Алёна будет спокойна. А сама Инес получает крышу над головой и надежду на возвращение домой.

– Это… – я покрутил в руках кружку. – Это не самый плохой вариант, Инес. Я бы даже сказал, отличный.

– Я рада, что ты одобряешь, – в её голосе проскользнула тень сарказма. – Значит, мы договорились?

– Договорились, – твердо сказал я. – Перед отъездом распоряжусь, чтобы тебе выделили всё необходимое для переезда. И денег велю дать Варлааму на содержание и тебе лично. На всякий случай.

Глава 6

Вскоре на крыльце послышались тяжелые, уверенные шаги, дверь отворилась и вошел Лёва. Он был уже собран в дорогу, кольчуга скрыта под дорожным кафтаном, сабля на поясе, за спиной – тугой лук в чехле.

– Садись кушать, – кивнул я на лавку напротив.

– Спасибо, Дима, уже поел, – отмахнулся друг, присаживаясь на край скамьи. – Авдотья меня перед отъездом так накормила, что, боюсь, конь подо мной просядет.

Я усмехнулся, представив эту картину.

– Так понимаю, жена твоя была не сильно рада твоему неожиданному отъезду? – спросил я, зная, как Авдотья трясется над мужем.

– Разумеется, не рада, – улыбнулся Лёва. – Ворчала, конечно, плакала немного. Но она баба умная, всё понимает. Видит же, что наша жизнь изменилась в лучшую сторону сразу, как ты стал здесь главным. И погреба полные, и ткани дорогие на платья, и серебро в доме водится… В общем, всё как всегда: поплакала, собрала, перекрестила. – Он хитро прищурился, глядя на меня. – Ты скоро сам женишься, вот тогда и поймешь все прелести семейной жизни. Когда жена и любит, и пилит одновременно, и всё это от чистого сердца.

– Утешил, – поднимаясь из-за стола хмыкнул я. – Ладно, идем. Время не ждет.

Через полчаса мы уже были во дворе. Слуги подвели моих лучших жеребцов, включая Бурана. Все вычищены до блеска, с раздувающимися ноздрями, чувствующие скорую скачку. На седлах уже были закреплены переметные сумы, туго набитые припасами для нас и овсом для лошадей. Я лично проверил подпруги… в такой дороге мелочей не бывает.

Провожать нас вышли Богдан и Семён. Десятник, опираясь на посох, хмурился, явно недовольный тем, что остается, но понимал необходимость.

Мы коротко обнялись.

– Берегите Курмыш, – сказал я. – И с Лыковым… будьте аккуратны.

– Езжай спокойно, Дмитрий Григорьевич, – произнёс Богдан, крепко пожимая мне руку. – Мы тут не дети малые, справимся. Главное, ты там… возвращайся.

Я и Лёва взлетели в седла и, взяв поводья заводных лошадей, не оглядываясь, выехали за ворота.

Первые сутки мы почти не спали. Мы гнали коней, пока солнце стояло высоко, переходя с рыси на галоп и обратно, щадя животных, но не жалея себя. Остановились мы лишь глубокой ночью, когда тьма стала хоть глаз выколи, у небольшого лесного ручья.

– Поить аккуратно, – уставшим голосом сказал я Лёве, сползая с седла. – Не давай им опиться. – Хотя, уверен, он и сам это прекрасно знал. Наши ноги гудели, спина, казалось, превратилась в деревянную доску.

Мы расседлали коней, дали им остыть, после чего долго растирали их пучками сухой травы, сгоняя мыльную пену и испарину. Это было важнее нашего собственного отдыха. Только когда животные обсохли и принялись хрустеть овсом из торб, мы позволили себе упасть на траву и пожевать холодного мяса с хлебом.

Благо, ночи стояли теплые и по-настоящему летние. А луна словно нам благоволила, хоть и плохо, но освещала дорогу.

– Едем дальше? – спросил Лёва, видя, что я смотрю на небо.

– Едем, – кивнул я и добавил. – Шагом, не спеша.

Мы снова сели в седла и двигались всю ночь.

На второй день, ближе к обеду, впереди замаячили купола Владимира. Мы не стали заезжать в центр, направившись прямиком на конный торг.

Наши заводные лошади, хоть и были крепкими, начали сдавать. Они выбились из сил, потеряли резвость, и дальше были бы нам только обузой.

– Не будь дураком, – сказал я Лёве, осматривая ряды. – Надо менять.

Друг нехотя согласился. Разумеется, своего Бурана я не продал. Но будем честны… Всю дорогу я его жалел больше всех, ибо этот конь был мне дороже остальных.

Торг прошел стремительно. Я не торговался, не высматривал каждую царапину. Мне нужны были ноги и выносливость. Я выбрал двух крепких, жилистых меринов, явно привычных к долгой дороге. Своих же, уставших и взмыленных, отдал барышнику почти за бесценок.

– С доплатой два рубля, – заявил мужик, почесывая бороду и хитро косясь на моих ухоженных, но уставших коней.

– Держи, – я бросил ему монеты, не вступая в спор.

Два рубля, деньги немалые, но сейчас они не имели никакого значения. После чего мы перекинули седла и снова рванули в путь, оставляя Владимир позади.

К исходу третьего дня, когда солнце уже начало окрашивать горизонт в багровые тона, вдали показались стены Москвы.

Мы въехали в город, лавируя в потоке телег и пешеходов.

– Куда теперь? – спросил Лёва, с любопытством оглядываясь по сторонам. Он первый раз был в Москве, и находился под впечатлением от столицы.

– К Шуйским, – пытаясь сориентироваться, ответил я. В прошлый раз я не особо запоминал дорогу, глазея по сторонам. Сейчас же узкие улочки казались одинаковыми, а повороты путались в уставшем мозгу. Плюс ко всему приходилось постоянно спрашивать прохожих… сверяясь со смутной памятью. Но в конце концов я узнал знакомый переулок.

– «Вот он!» – обрадовался я, увидев высокий частокол и резные ворота, за которым виднелась крыша богатого терема. Безусловно, это было подворье Шуйских.

Я подъехал к воротам и, не слезая с коня, тяжело застучал рукоятью плети по дубовым створкам.

– Отворяй! – крикнул я хриплым, сорванным голосом. – Лекарь из Курмыша прибыл!

– Кто на ночь глядя? – раздался настороженный мужской голос из-за высокого частокола.

– Я Дмитрий Григорьевич Строганов, – крикнул я, стараясь чтобы мой голос звучал как можно звонче. – Прибыл сюда по срочному вызову к боярину Василию Фёдоровичу…

– Ох, ё… – не успел я договорить, как за воротами послышалась какая-то возня, лязг засова и скрип петель.

Тяжёлые створки начали медленно отворяться, впуская нас во внутренний двор. Я едва держался в седле: ноги одеревенели, спина превратилась в сплошной комок боли, но, взяв волю в кулак, я выпрямил спину и попытался придать себе вид, будто вернулся с простой конной прогулки.

Да, понты. Но в это время ценилась именно сила!

Тем временем навстречу выскочил дружинник с факелом.

– Слава Богу, как же вы так быстро! – выдохнул он, оглядывая наших взмыленных коней, с которых клочьями летела пена. Он тут же развернулся к двум молодым караульным, застывшим в нерешительности. – Срочно бегите к боярыне Анне и сообщите, что лекарь прибыл! Живо!

Парни сорвались с места, а старший гаркнул на замешкавшегося конюха:

– А ТЫ ЧТО СТОИШЬ⁈ Коня у господина прими! И позаботься о них, как о родных!

Я перекинул ногу через круп лошади и сполз на землю. Колени подогнулись, и мне пришлось ухватиться за гриву, чтобы не упасть. Лёва спрыгнул рядом, выглядел он не лучше – серый от пыли, с красными от недосыпа глазами. Но, как и я, старался держаться ровно.

Перед тем как дать увести лошадей я погладил Бурана и отвязал с его седла медицинский саквояж. И не успел я сделать и пары шагов к крыльцу, как дверь терема распахнулась. На порог выбежала, именно выбежала, забыв о боярском достоинстве и чинном шаге, Анна Тимофеевна.

Она ловко, по-девичьи спрыгнула с последних ступенек и, подлетев ко мне, крепко обняла.

– Я молилась Богу, чтобы он принёс тебя к нам на крыльях, и, видимо, он услышал меня, – прошептала она мне в плечо. Голос её дрожал, в нём слышались слёзы, которые она из последних сил сдерживала.

Я слегка отстранился, заглядывая ей в лицо. Осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами, словно она постарела лет на десять с последней нашей встречи.

– Как Василий Фёдорович? – тут же спросил я.

Анна судорожно вздохнула.

– Плохо, Дима. Очень плохо. Со вчерашнего дня не приходит в себя. Жар такой, что к телу не прикоснуться. Его лечили лучшие лекари, какие остались в Москве, но… – она махнула рукой с выражением полного отчаяния. – После того, как Франческо казнили, многие иноземные лекари уехали из Москвы, испугались опалы. А наши… только молитвы читают да припарки ставят.

– А отец мой где? – спросил я, скользнув взглядом по фигурам, выходящим на крыльцо следом за хозяйкой.

И тут же увидел его. Григорий стоял чуть в стороне, опираясь плечом на резной столб. Даже в неверном свете факелов было сложно не заметить, что шрамов на его суровом лице поприбавилось… свежий рубец пересекал щеку. А левая рука покоилась в перевязи из широкой косынки.

– Смотрю, ты и здесь следуешь пути воина, – усмехнулся я, подходя к нему.

Сил на долгие приветствия не было, поэтому я просто аккуратно, стараясь не задеть его раненую руку, обнял его.

Григорий хмыкнул моей незамысловатой шутке, но в глазах его я увидел тревогу.

– Василию Фёдоровичу помоги, – коротко сказал он, кивнув в сторону терема. – На нас потом наглядишься.

– Ну, так я ради него и приехал, – серьёзно ответил я, поправляя ремень сумки на плече.

Мы вошли в терем. Здесь царила та гнетущая тишина, которая бывает в доме, где ждут смерти. Слуги передвигались бесшумно, как тени, стараясь не скрипнуть половицей.

Я поднялся на второй этаж. Анна шла впереди, указывая путь, хотя я и так помнил, где находится хозяйская спальня.

Стоило двери приоткрыться, как в нос ударил тяжёлый, сладковато-приторный дух. Запах гноя и разлагающейся плоти.

Я вошёл внутрь. В комнате было душно, окна плотно закрыты, видимо, боялись сквозняков. На широкой кровати, разметавшись в лихорадке, лежал Василий Фёдорович Шуйский.

Я подошёл поближе, поставил саквояж на столик и, не теряя времени, откинул одеяло.

Живот был вздут, кожа натянута, как на барабане. Повязка пропиталась сукровицей и гноем.

– Свечи, – скомандовал я, не оборачиваясь. – Больше света.

Служанка тут же поднесла канделябр.

Я осторожно снял повязку. Зрелище было удручающим. Рана вокруг входного отверстия почернела, края воспалились и отекли. Я аккуратно надавил пальцами чуть в стороне от раны.

Шуйский, не приходя в сознание, глухо, утробно застонал. Тело его дёрнулось, пытаясь уйти от боли.

– Перитонит… – прошептал я себе под нос. – Разлитой.

Осмотрев его внимательнее, я понял, что счёт идёт даже не на часы… Организм ещё боролся, но ресурсы были на исходе.

Я выпрямился, накрыл боярина простыней и вышел из спальни. Мне нужно было отдышаться и собраться с мыслями перед тем, как озвучить приговор.

В коридоре меня уже ждали.

Анна стояла, сцепив руки в замок так, что костяшки побелели. За её спиной я увидел знакомые лица. Ратибор Годинович, мрачный, как туча, его сын Глеб, выглядевший, как мне показалось, растерянным. Любава, поддерживающая мужа под локоть, увидев её я слегка поклонился. Эта женщина многое сделала для меня. И я искренне проникся к ней уважением. И последним я увидел Андрея Фёдоровича Шуйского, среднего брата. А вот третьего брата, Ивана, я не видел.

Все взгляды скрестились на мне.

– Как он? – с надеждой спросила Анна Тимофеевна. – Ты сможешь его спасти?

Я медленно покачал головой. Врать им сейчас было бы преступлением.

– Нет, – глухо произнёс я.

Услышав это, Анна пошатнулась, словно я ударил её. Ратибор нахмурился ещё сильнее, а Андрей Фёдорович скривился, как будто проглотил кислый лимон.

Видя отчаяние на лице Анны, я понял, что должен объяснить.

– Нет гарантий, – поправился я. – Шансы на его выживание один к ста.

Повисла тишина…

– То есть они есть? – с надеждой в голосе спросил Андрей Шуйский, делая шаг ко мне. – Хоть малые, но есть?

– Они очень малы, – честно ответил я. – Прошло слишком много времени. Инфекция уже в крови. Окажи я Василию Фёдоровичу помощь раньше, сразу после ранения, шансов было бы больше. Сейчас же… внутри всё горит.

– Так ты сможешь ему помочь? – не унимался Андрей, в его глазах читалась мольба. – Будешь лечить? Или оставишь умирать?

Я посмотрел на закрытую дверь спальни, за которой умирал один из самых влиятельных людей государства.

– Да, – немного подумав, ответил я. Решение было принято ещё там, в дороге. Я не мог просто стоять и смотреть. – Я буду лечить.

Я обвел всех тяжёлым взглядом.

– Но имейте в виду, – произнёс я. – Вероятнее всего, он не переживёт операции. Сердце может не выдержать боли, или зараза уже зашла слишком глубоко. Я сделаю всё, что в моих силах, и даже больше. Но вы должны быть готовы к худшему. – Я сделал паузу, давая им осознать мои слова. – Но без операции он умрёт наверняка. Сегодня, максимум завтра к утру. Выбор за вами.

Анна посмотрела на меня, потом на дверь спальни мужа.

– Делай, что должен. Если ты не справишься, значит никому это не под силу.

Я кивнул, и принялся раздавать указания.

– Мне нужна самая просторная комната в доме! – сказал я, смотря на Анну. – Спальня не годится, там душно и тесно.

– Гридница, – тут же отозвалась она. – Там места много.

– Отлично. Тащите туда самый большой стол, какой найдется. И отмойте его! Не просто тряпкой смахните, а скоблите ножами, кипятком ошпарьте, щёлоком пройдитесь! Чтобы сверкал!

Слуги, подгоняемые моим рыком и окриками хозяйки, забегали, как муравьи.

– Простыни! – продолжал командовать я, на ходу скидывая дорожный кафтан и оставаясь в одной рубахе. – Самые чистые, что есть в сундуках. И как минимум две простыни бросьте в кипящую воду. Подержите их немного в ней, после чего выжать как следует и несите ко мне.

Началась суета, и когда я вошёл в гридницу, в которой, впрочем, уже бывал не раз, во время своего первого посещения, увидел, что слуги уже принялись скоблить стол.

– Свечи! – громко произнёс я. – Соберите все свечи в доме! Мне нужно, чтобы здесь было светло, как днем! Понадобятся люди, не боящиеся крови, с канделябрами вокруг стола, пусть светят прямо на рану. НО! Чтобы воск не капал!

Пока вокруг царил организованный хаос, я подошел к лавке и опустился на неё. Не знаю откуда взялись силы, но ноги вроде перестали дрожать.

– Взвар! – потребовал я. – Крепкий.

Совсем скоро передо мной возникла чаша, от которой шел густой пар. Я обхватил её обеими руками, чувствуя, как тепло разливается по всему телу.

Я откинул голову назад, глядя в потемневший от копоти потолок.

– «Господи, – мысленно обратился я, хотя никогда не считал себя истово верующим. – Если Ты слышишь меня… Если Ты зачем-то забросил меня в это время и в это тело… Если Ты не забрал жизнь Василия Фёдоровича сразу, а дал ему промучиться шесть дней до моего приезда… Значит, в этом есть какой-то смысл? – Я сделал еще один глоток, чувствуя, как горечь оседает на языке. – Не ради славы прошу, не ради награды. Просто не дай мне облажаться. Мне нужно чудо, Господи. Обыкновенное медицинское чудо. Сделай так, чтобы этот чертов болт не порвал полую вену. Пусть он не разворотил печень в фарш. Пусть аорта будет цела. Если там просто дырка в кишках – я зашью. Если перитонит – я вычищу. Но если там месиво из органов… тут даже я бессилен. Удержи его на этом свете еще хоть на час, пока я буду работать. А дальше… дальше я сам».

Я выдохнул, открыл глаза и резко встал. Страх ушел, уступив место холодной решимости.

– Лёва! – позвал я друга. Он был здесь, рядом, как и всегда. – Мой руки. По локоть. Спиртом протирай, не жалей. Будешь мне помогать. Держать, подавать, светить – что скажу, то и сделаешь.

– Понял, – кивнул Лёва, уже закатывая рукава.

Вскоре стол был накрыт белоснежными простынями. Вокруг стояли слуги с подсвечниками, и все взгляды были прикованы ко мне. В углу на жаровне кипел котел, в котором булькали мои инструменты.

– Несите боярина, – скомандовал я. – Осторожно и не вздумайте трясти его!

Четверо дюжих холопов внесли Василия Фёдоровича на носилках. Его аккуратно переложили на стол. Шуйский снова застонал, не приходя в сознание.

Я подошел к столу, проверяя раскладку инструментов. Скальпель, зажимы, иглы, шелк… И, конечно, флакон с эфиром. Мой главный козырь и мой самый опасный враг.

– Анна Тимофеевна, – я повернулся к хозяйке, которая стояла у дверей, сжимая платок, – тебе лучше уйти. И всем остальным тоже. Зрелище будет нелицеприятное. Останутся только те, кто держит свет.

Она кивнула, перекрестила мужа и, едва сдерживая рыдания, вышла. За ней потянулись и остальные родичи. Мы остались одни: я, Лёва, умирающий боярин и десяток бледных слуг со свечами.

Я взял маску для наркоза – простую конструкцию из проволоки и марли, которую смастерил еще в Курмыше.

– Ну, с Богом, – прошептал я, откупоривая флакон с эфиром и резкий, химический запах ударил в нос…

Глава 7

Я взял флакон с эфиром и сладковато-удушливый химический запах мгновенно ударил в нос, заставив Лёву поморщиться.

– Не отворачивайся, – бросил я другу, не сводя глаз с лица раненого. – Привыкай. Сейчас здесь будет пахнуть куда хуже.

Я прикрепил свою самодельную маску к лицу Василия Фёдоровича. Его дыхание было частым, я б даже сказал поверхностным. Было очевидно, что организм из последних сил цеплялся за жизнь, но силы эти утекали…

– Лёва, внимание, – мой голос звучал жестко. – Положи два пальца вот сюда, на шею. На сонную артерию. Чувствуешь толчки?

Друг осторожно, приложил пальцы к шее Шуйского.

– Чувствую, – отозвался он.

– Хорошо. Руку не убирай. Слушай меня внимательно: если дыхание станет редким…

– Редким? – перебив меня переспросил друг.

– Эмм, с большими паузами, – я показал на себе, что я имею в виду, и после того, как он кивнул, я продолжил: – Тогда немедленно сдергивай маску. Лучше он будет орать от боли, чем умрет от остановки сердца. Понял?

– Понял, – кивнул Лёва, при этом его лицо было крайне бледным.

Тем временем, напряжение, сковывавшее тело князя даже в беспамятстве, начало уходить и мышцы расслаблялись. Я выждал еще минуту, проверяя глубину сна. Приподнял веко – зрачок расширился, на свет свечи реагировал вяло.

– Спит, – выдохнул я и отставил флакон в сторону. – Теперь главное – не дать ему проснуться раньше времени. И не отправить на тот свет.

Оглядевшись, я увидел лица слуг, державших канделябры. Бледные, с расширенными от ужаса глазами, они смотрели на мои манипуляции, как на черное колдовство. Нужно было их как-то успокоить.

Я перекрестился широким, истовым крестом.

– Господи, благослови руки мои грешные, – произнес я вслух, достаточно громко, чтобы слышал каждый в этой комнате. – Отче наш, Иже еси на небесех…

Слова молитвы текли привычно, успокаивая окружающих, а моя рука уже тянулась к инструменту.

Резать по старой ране – черной, отекшей и сочащейся сукровицей, – было бессмысленно. Там мертвая ткань, через это месиво я ничего не увижу. Мне нужен был чистый доступ.

– Свечи ближе! – скомандовал я.

Я приставил лезвие к коже чуть ниже грудины, строго по срединной линии. Надавил. Скальпель пошел мягко, рассекая кожу. Показалась желтоватая жировая прослойка, под ней – красные волокна фасции. Крови почти не было – давление у боярина упало ниже критического, сосуды спались. Это было плохо для жизни, но удобно для хирурга.

Вскрыв брюшину, я едва сдержал рвотный позыв.

Сладковато-тошнотворный, тяжелый запах гноя и разложения ударил в лицо с такой силой, что, казалось, его можно потрогать руками. Слуги тоже шарахнулись, но вроде бы никто не свалился в беспамятстве.

– Стоять! – рявкнул я. – Светить!

Зрелище внутри было удручающим. Вместо живых, розовых петель кишечника я увидел воспаленную, багровую массу, плавающую в мутной жиже. Разлитой гнойный перитонит. Классика. Смертный приговор в пятнадцатом веке.

– Тряпки! – потребовал я. – Те, что кипятили!

Лёва подал нарезанные лоскуты простыни. Я начал буквально вычерпывать гной. Горстями, тряпками, промакивая и выбрасывая пропитанные зловонной жижей комки в ведро. Гной скопился везде: в малом тазу, под печенью, между петлями кишок.

– Воду! Теплую!

Лёва плеснул из кувшина кипяченую воду прямо в разрез. Туда, где я указывал. Я же промывал, снова вымакивал.

– Солевой!

Теперь пошел слабый раствор соли. Он должен был вытянуть часть дряни из тканей. Я действовал руками, прощупывая каждый сантиметр, скользя пальцами по горячим, воспаленным внутренностям.

– Так… Печень… – пробормотал я себе под нос, ощупывая плотный край органа. – Цела. Слава Богу. Селезенка тоже.

Значит, болт не задел крупные органы. Это было то самое чудо, о котором я молился. Но источник заразы все еще был где-то здесь.

Я начал перебирать скользкие петли кишечника, как мясник перебирает требуху.

– Ага, вот ты где… – выдохнул я.

Дырка. Рваная, с неровными краями, в тонком кишечнике. Из неё сочилось содержимое, продолжая отравлять организм.

– Иглу! – и тут же мне её подал Лёва.

Шить живую плоть при неверном свете свечей – то еще испытание. Тени плясали, скрадывали объем. Я щурился, стараясь разглядеть края раны. Вкол – выкол – узел. Я накладывал швы, стараясь не стягивать слишком сильно, чтобы нить не прорезала воспаленную, рыхлую ткань.

И вдруг, когда я уже затягивал третий узел, стенка кишки под моими пальцами дрогнула.

Дыхание Шуйского сбилось. Он задышал часто, поверхностно, словно рыба, выброшенная на берег. Мышцы живота начали твердеть, напрягаться, выталкивая внутренности наружу.

Просыпается!

– Эфир! – крикнул я, не отнимая рук от раны, пытаясь удержать петли кишечника внутри. – Маску на лицо, быстро!

Лёва, не убирая пальцев с пульса, второй рукой схватил флакон и щедро плеснул на марлю.

Я замер, чувствуя, как под моими пальцами пульсирует жизнь, готовая оборваться в любой миг. Если он сейчас дернется, рванет – кишки вывалятся наружу, швы разойдутся, и всё будет кончено.

Раз вдох. Два. Три.

Дыхание начало выравниваться, стало глубже. Мышцы живота, каменевшие под моими руками, снова обмякли.

– Успели, – вытер я плечом пот со лба. – Держи маску, Лёва. Не отпускай.

Я вернулся к шитью. Закончив с первой дыркой, я продолжил ревизию. Не могло быть так, чтобы болт пробил кишку только в одном месте. Должен быть выход.

И я нашел его. Чуть ниже, в другой петле. Здесь края были еще хуже – размозженные, синюшные. Пришлось иссечь скальпелем мертвую ткань, прежде чем сводить края.

Снова игла, снова шелк. Ткань была рыхлой, как мокрая бумага. Я понимал: герметичности нет. Я лишь сближаю края, давая природе призрачный шанс. Если кишки превратятся в кашу, если швы прорежутся – это конец. Никакой второй операции Шуйский не переживет.

– Воду! Еще! – потребовал я.

Я снова и снова промывал брюшную полость, вымывая остатки гноя и фибрина*, пока вода не стала относительно чистой.

(Фибрин – это нерастворимый белок плазмы крови, который играет ключевую роль в свёртывании крови и формировании тромба.)

Закончив, я наклонился к самому лицу Василия Фёдоровича. Принюхался.

Запах изменился. Тяжелый, сладкий дух гниения отступил. Теперь пахло сырым мясом, кровью, но больше всего пахло эфиром.

Я снова проверил зрачок. Сузился. Бог и правда был сегодня на моей стороне.

Теперь самое главное. Закрывать рану наглухо было нельзя. Там, внутри, всё еще оставалась инфекция. Если я зашью брюшину наглухо, гной снова скопится, начнется абсцесс, и Шуйский сгорит за сутки. Нужно было делать отток.

– Жгуты, – попросил я.

Я взял заранее скрученные полоски льняной ткани, пропитанные смесью топленого масла и меда – единственного доступного мне сейчас антисептика, который не даст дренажам присохнуть к ране. Аккуратно ввел их в разрез, подводя концы к местам ушивания кишки и в самый низ живота, где скапливалась жидкость.

– Шьем кожу.

Я наложил всего несколько швов, оставив между ними зияющие промежутки, из которых торчали концы льняных дренажей.

– Всё, – сказал я, положив на поднос собственной выделки иглодержатель. – Убирай эфир.

Лёва снял маску. Лицо Василия Фёдоровича было серым, заострившимся, но он дышал.

Я отошел от стола и ополоснул руки в тазу с окровавленной водой. Ноги гудели так, что казалось сейчас подломятся. Про спину вообще молчу… она казалась одеревеневшей.

Как только я вышел из гридницы, на меня навалилась свинцовая тяжесть. Адреналин, державший меня в тонусе последние часы, схлынул окончательно, оставив после себя лишь гудящую боль в ногах. Казалось, что я постарел лет на двадцать за этот час.

В коридоре меня ждали. Анна Тимофеевна, Ратибор Годинович, Глеб и Андрей Шуйский – все они замерли, боясь, как мне показалось, даже вздохнуть.

Я глубоко вздохнул, стараясь, чтобы голос не дрожал от усталости.

– Операция, – на современный лад сказал я, – прошла успешно! – И по коридору пронесся общий выдох облегчения. Но я тут же поднял руку, останавливая преждевременную радость. – Но радоваться рано. Сейчас остаётся только ждать. Первые трое суток будут самыми тяжёлыми. Организм боярина истощён, и зараза сидела в нём слишком долго.

Я перевёл взгляд на Анну Тимофеевну. Она стояла, прижав руки к груди.

– Анна Тимофеевна, – сказал я мягко. – Мне нужно, чтобы с Василием Фёдоровичем постоянно кто-то находился. Ни на минуту не оставляйте его одного. Если начнёт метаться, бредить, если повязки промокнут слишком сильно или, не дай Бог, кровь пойдёт алая – сразу зовите меня.

– Конечно, Дима, – торопливо закивала она, делая шаг ко мне. Она порывисто обняла меня, и я почувствовал, как её плечи вздрагивают. – Я сама буду сидеть. И девок приставлю самых толковых. Спасибо тебе… Спаси тебя Христос.

Я лишь слабо кивнул, чувствуя, как силы покидают меня. Лёва стоял рядом и, кажется, держался на ногах только благодаря стене, к которой он прислонился.

– Анна Тимофеевна, – произнёс я. – Мне и моему другу… нам бы отдохнуть. Мы трое суток в седле, а теперь ещё и это…

Она тут же отстранилась.

– Ох, прости, Христа ради! Я совсем голову потеряла! – засуетилась она, поворачиваясь к слугам. – Глашка! Марфа! Живо готовьте покои! Те, что рядом с моими, чтобы лекарь близко был!

Она снова повернулась ко мне.

– Конечно, Дима, сейчас же всё будет готово. Спальня твоего друга будет рядом с тобой. Отдыхайте, милые, отдыхайте… Еду вам туда принесут, или вы позже спуститесь?

– Позже, – отмахнулся я. – Сейчас только сон.

– Иди, иди, – она подтолкнула меня к лестнице.

Перед тем как уйти, я ещё раз, уже более детально, объяснил ей, что именно нужно делать: как смачивать губы водой, как следить за дыханием. Она и ещё две служанки слушали внимательно, ловя каждое слово.

И вскоре мы с Лёвой поднялись наверх.

– Дима… – пробормотал Лева. – Я думал… там упаду. Когда ты кишки эти доставал…

– Забудь, – оборвал я его, доставая из своего саквояжа флягу с хлебным вином. – Не думай об этом. Честно, ты большой молодец, справился. Не каждый бы смог!

Я налил в два стакана мутноватой жидкости.

– Держи, – я протянул стакан другу. – Для успокоения нервов.

Лёва принял стакан двумя руками и залпом опрокинул в себя.

– Ух… крепкая, зараза.

Я тоже выпил, чувствуя, как огненная жидкость прокатилась по пищеводу и упала в желудок, разливаясь теплом по всему телу.

– Всё, спать, – стягивая сапоги скомандовал я. – Если что случится, нас разбудят, а пока… отбой.

Стоило моей голове коснуться подушки, как сознание выключилось, словно кто-то задул свечу.

Мне снился дом. Не терем в Курмыше, не боярские палаты, а моя старая добрая «двушка» в панельном доме. За окном шумел город… машины, трамваи, привычный гул двадцать первого века. На кухне работало радио, бормоча какие-то новости.

Мама стояла у плиты, что-то помешивая в кастрюле. Я сидел за столом, маленький, лет десяти, и болтал ногами.

– Дима, ты уроки сделал? – не оборачиваясь спрашивала она. Голос её был таким родным, тёплым, что у меня защемило сердце.

– Сделал, мам, – разглядывая узор на клеёнке отвечал я.

Она что-то рассказывала мне – про работу, про соседку, про то, что нужно купить хлеба. Слова её текли плавно, но я никак не мог уловить смысл. Я пытался вслушаться, понять, запомнить, но всё было тщетно.

– Мам, я не слышу… – хотел сказать я, но язык не слушался.

Внезапно картинка дёрнулась, пошла рябью. Мама обернулась, но вместо её лица я увидел размытое пятно.

Меня кто-то тряс, настойчиво вырывая из сладкого морока.

– Эй! Дима! Вставай!

Я с трудом разлепил глаза. И в полумраке комнаты надо мной нависала тёмная фигура. Инстинкт сработал быстрее разума – рука дёрнулась под подушку, ища нож, которого там не было.