Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 4 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

У меня не было другого выбора, кроме как сослаться на «Чудотворца», ведь, как правильно заметил Шуйский: то, что я сделал, не поддаётся никакому объяснению.

– И что, вообще ничего нельзя сделать? – с надеждой в голосе спросил Шуйский.

– Природу не обманешь. Кость срастается в своё время, мясо – в своё. Самое лучшее и единственное лекарство для тебя сейчас – это сон, покой и время.

Дни потянулись… похожие один на другой. Кризис миновал, и теперь моей главной задачей было не мешать организму Василия Фёдоровича делать свою работу.

У меня появилось свободное время, и я находил отдушину в простых мужских радостях. Компания подобралась знатная: мой отец Григорий, Лёва, Ратибор Годинович и Андрей Фёдорович Шуйский.

Мы сходили в баньку Шуйских, в которой была сложена печка, как и у меня в Курмыше. И в парной было тяжело дышать не от дыма, а от жара, поступающего от каменки.

– Поддай-ка, Лёва! – уже красный, как рак, попросил Андрей Фёдорович.

Лёва плеснул ковш воды на раскалённые камни. Каменка отозвалась сердитым шипением, и облако невидимого, но ядреного жара ударило в потолок, чтобы тут же мягко опуститься на наши спины.

– Ух, хорошо! – выдохнул Ратибор, охаживая Андрея веником. И словно заговор произнёс. – Кости старые прогревает, всю хворь выгоняет.

– Сам ты старый! – возразил Шуйский, и тут же березовый веник в руках Ратибора стал мелькать быстрее.

После парной мы сидели в предбаннике, завернувшись в простыни, пили холодный квас или густое пиво, которое, кстати, варили здесь же, на подворье. Разговоры текли неспешно, и я больше слушал, чем сам говорил.

Ненадолго мой взгляд остановился на Ратиборе. За короткий срок я уже кое-что смог понять. Напрямую об этом не говорили, но хватало и простых оговорок.

Он вернулся из ссылки, но старые враги никуда не делись, а новые уже успели подрасти. И я отчетливо понимал, что его благополучие сейчас висит на тонкой ниточке – жизни Василия Фёдоровича Шуйского. Пока Шуйский жив и в силе, Ратибор под защитой. Не станет Василия, и Ратибору придётся нелегко. Оставался ещё Андрей Федорович, но он не имел той власти, что и его брат.

– Удалось что-то узнать? – спросил я у Андрея Фёдоровича, когда мы уже оделись и вышли на свежий воздух.

Шуйский остановился, посмотрел на меня тяжелым взглядом. Он словно взвешивал на невидимых весах: стоит ли говорить мне или лучше промолчать?

Я спокойно выдержал этот взгляд. Я знал, что заслужил право знать.

Наконец, он принял решение.

– След тянется к Новгороду, – произнес он негромко, чтобы не услышали случайные уши. – А именно, к Марфе Борецкой и её сыну. – Великий князь Иван Васильевич в ярости, – продолжил Андрей Фёдорович. – Он требует от Новгородского вече немедленной выдачи виновных. Гонцы скачут туда-сюда, коней загоняют. Но Новгород молчит. Тянут время, псы. Ответа пока нет. И вряд ли будет.

– И что будет, если не выдадут? – спросил Григорий, стоявший чуть поодаль.

– Война, – коротко бросил Ратибор. – Иван Васильевич этого так не оставит. Он давно ищет повод прижать Новгород к ногтю.

– Уверен, он хочет послать войско, – кивнул Андрей Фёдорович. – Руки у него чешутся наказать новгородцев. Вот только…

Он замолчал.

– Что только? – подтолкнул я его.

– С юга вести неспокойные, – поморщился Шуйский, словно от зубной боли. – Из Большой Орды. Хан Ахмат шевелится. Великий князь отказался платить им дань в этом году, послал баскаков куда подальше. Ахмат такого стерпеть не может, авторитет потеряет. Сейчас Орда собирается в набег на Русь. Хотят кровью умыть наши земли, показать, кто здесь хозяин.

Я нахмурился.

Это что получалось…война на два фронта? Это всегда плохо. Очень плохо. Новгород на севере, Орда на юге. Москва окажется в клещах.

– Так ещё Иван Васильевич большой поход на Югру собирался вести, – добавил Андрей Фёдорович с горечью. – Давно планировал, припасы готовил, людей собирал. Хотел богатые земли к рукам прибрать, пушниной казну пополнить. И старшими над войском хотел отправить опытных воевод Тимофея Васильевича Скрябу и Василия Ермолаевича из Вымеча.

– Скряба, боярин толковый, – вставил Ратибор. – Знаю его. В лесах воюет, как дома.

– Толковый-то толковый, – вздохнул Шуйский. – Но теперь вряд ли походу быть. Не до Югры сейчас, когда под боком пожар разгорается. Силы нам здесь понадобятся. И Скряба, и Василий Ермолаевич, и каждая сабля на счету будет. Если Ахмат пойдет всерьез, нам придется туго. А если и Новгород ударит в спину…

– А если этому Борецкому ответить той же монетой? – спросил я, глядя на Андрея Фёдоровича. Шуйский медленно повернул голову. В его взгляде мелькнул интерес.

И кажется, он понял ход моих мыслей. Если Новгород играет грязно, нанимая убийц, почему Москва должна соблюдать рыцарский кодекс?

– Меня тоже посещала эта идея, – наконец произнес он. – Клин клином вышибают. Если они думают, что могут безнаказанно стрелять, то пусть ждут гостей у себя.

Он замолчал, теребя край бороды, а потом вдруг резко подался ко мне, и его лицо стало жестким.

– Но не вздумай сам головой рисковать и вызываться, если вдруг Иван Васильевич предложит, – отчеканил он. – Ты лекарь, Дмитрий. Твои руки нужны здесь, чтобы штопать нас, дураков, а не держать кинжал в новгородской подворотне. У нас хватает лихих людей для грязной работы. Не лезь в пекло.

– Андрей, – произнёс Ратибор. – Иван Васильевич наверняка сам понимает его ценность, – показал он на меня головой. – Не станет он отправлять Строганова… Да и тем более…

– Ратибор, – повернулся к нему Шуйский, – ты, конечно же, прав. Вот только я Великого князя лучше знаю. Скор он на расправу. И в его палатах разговоры начали ходить, что арбалеты, что делает Дмитрий, опасны! Что такое оружие нужно запретить, и что вина в некотором роде лежит на Строганове!

– Что? – удивленно произнёс я.

– Не волнуйся, – тут же сказал Шуйский. – Иван Васильевич прекрасно понимает, что убивает не стрела, в нашем случае не болт, а человек, натягивающий тетиву.

Моё недоумение, видимо, отразилось на лице слишком явно. Оказывается, пока я тут относительно спокойно жил, наверху вокруг меня плелись интриги!

Ступор был настолько очевидным, что Андрей Фёдорович усмехнулся.

– Совсем забыл сказать, – проговорил он будничным тоном, словно речь шла о поездке на ярмарку. – Завтра ты и я на охоту поедем. Иван Васильевич великую честь нам оказал и пригласил на сие увеселение.

– Это большая честь, – произнес я.

Я скосил глаза в сторону Лёвы.

– Можно ли взять друга с собой? – спросил я. – Он стрелок отменный, да и в лесу, как дома. Не опозорит.

Шуйский проследил за моим взглядом, оценивающе прищурился, глядя на широкую спину Лёвы, и коротко кивнул.

– Бери. Лишняя стрела, да верный глаз на охоте не помеха. Иван Васильевич ценит справных воинов.

– А отца? – спросил я.

Андрей Фёдорович перевел взгляд на Григория.

– Раненый он у тебя, Дмитрий. Но… – он махнул рукой. – Пусть едет. Нам свита нужна достойная, а твой отец выглядит так, что сразу видно не из робкого десятка. Только пусть не геройствует с одной рукой. – В этот момент вперёд подался Ратибор, и Шуйский сразу понял, что он хочет попросить. – Нет, Ратибор. Ты останешься здесь за старшего. Не дай Бог враги решат ещё раз напасть на Василия.

– Но…

– Никаких «но», – перебил его Шуйский. – Я тебе доверяю, поэтому и прошу, как друга, остаться здесь.

Ратибор слегка нахмурился. Но спорить не стал.

– Хорошо, я остаюсь.

* * *

Едва разлепив глаза, я первым делом направился не к умывальнику, а в покои Василия Фёдоровича.

И только убедившись, что всё нормально, я позволил себе заняться сборами. Охота с Великим князем – это не прогулка за грибами.

Я натянул стёганку, а поверх неё кольчугу. Сверху накинул кафтан, чтобы не светить железом почём зря. Хотя опытный глаз сразу заметит характерную тяжесть движений.

Выйдя во двор, я лично проверил сбрую. Подпруги подтянул сам, не доверяя конюхам. К седлу, справа, приторочил свой верный арбалет. Слева в чехле покоился лук. Бережёного Бог бережет, а небережёного конвой стережёт. Вскоре подтянулись Лёва и Григорий. Они, как и я, сами проверили сбрую и приделали к сёдлам оружие. И стоило нам вывести коней из конюшни, увидели, что нас у ворот уже ждёт Андрей Федорович.

Что я могу сказать… Выглядел он торжественно, в дорогом охотничьем костюме, словно не на охоту едем, а на приём в Кремль.

– Готовы? – бросил он.

– Всегда готовы, боярин, – отозвался я, взлетая в седло.

Мы выехали со двора и, миновав ещё сонные московские улочки, устремились за город.

Путь занял около полутора часов. Мы шли доброй рысью, углубляясь в лесные угодья. Вскоре лес расступился, и перед нами открылась широкая поляна, превращённая в настоящий муравейник.

Здесь уже стоял палаточный городок. Десятки слуг сновали туда-сюда, как ошпаренные. Лаяли своры охотничьих псов: поджарых борзых и мощных, злобных лоших*, рвущихся с поводков. Дымили костры, на вертелах уже жарилось что-то мясное…

Но самого Государя ещё не было.

*(на Руси для охоты на крупную дичь использовали «лоших» собак – мощных животных, способных справиться с крупным зверем).

– Ждём, – спешиваясь сказал Андрей Фёдорович.

Мы нашли место чуть в стороне от основной суеты. Я прислонился к тёплому боку коня, наблюдая. Бояре, уже прибывшие на место, сбивались в кучки по родовитости, сверкая дорогими кафтанами и шапками. На нас тоже поглядывали, но подходить не спешили.

Солнце уже начало припекать, приближаясь к зениту, когда на дороге заклубилась пыль.

– Едут! – пронеслось по поляне.

Суета мгновенно прекратилась, сменившись напряжённым ожиданием. Все выстроились, вытянули шеи.

Колонна Великого князя появилась торжественно и шумно. Впереди рынды* в белых кафтанах, за ними – сам Иван Васильевич на великолепном белом жеребце. Следом – вереница возков и свита.

*(Рынды – придворные чины в Русском государстве XV-XVII веков, выполнявшие функции почётной стражи и церемониальных сопровождающих при великом князе).

К моему удивлению, охота оказалась делом семейным. Из возков, едва те остановились, высыпала детвора. Няньки и мамки закудахтали, пытаясь собрать великокняжеских отпрысков в кучу, но те, почувствовав свободу, носились по траве с радостным визгом. И последней из возка вышла Мария Борисовна.

Началась суматоха приветствия. Все, кто был на поляне, ломали шапки и гнули спины.

– Челом бьём, Государь!

Я тоже поклонился, стараясь не слишком выделяться. Стоял я поодаль, в задних рядах, понимая своё место. Вокруг Ивана Васильевича тут же образовалось плотное кольцо из самых знатных бояр, каждый из которых норовил попасться на глаза, сказать слово, улыбнуться.

Я же просто наблюдал. Иван Васильевич выглядел довольным, но сосредоточенным. Он что-то говорил псарю, указывая плёткой в сторону чащи. Мария Борисовна, улыбаясь, что-то говорила детям и словно высматривала кого-то среди собравшихся людей. И кажется я понимал кого… Однако, Глеба здесь не было. Он, как и отец, остался на подворье Шуйских.

Прошёл ещё час, прежде чем прозвучал сигнал рога.

– По коням! – разнеслось над поляной.

Загонщики уже давно ушли в лес, чтобы гнать зверя на стрелков. Основная группа охотников, сверкая золотом и сталью, двинулась по просеке.

Мы с Лёвой и отцом держались в хвосте кавалькады.

Вдруг от головы колонны отделился всадник. Дружинник в богатом плаще гнал коня галопом, осаживая его на дыбы, едва не сбивая зазевавшихся. Он рыскал глазами по рядам.

– Строганов! – гаркнул он, перекрывая шум. – Кто здесь Дмитрий Строганов⁈

– Я! – отозвался я, поднимая руку.

Дружинник резко развернул коня ко мне.

– Великий князь требует тебя! Живо!

Я переглянулся с Григорием и Лёвой, пришпорил коня.

Вырвавшись вперёд, я увидел Великого князя. Он ехал шагом, держа поводья одной рукой, и о чём-то беседовал с князем Патрикеевым. Увидев меня, он жестом остановил собеседника.

– Звал, Великий князь?

Иван Васильевич осмотрел меня с ног до головы.

– Звал, – ровным голосом произнёс он. – Говорят, Василий Фёдорович до сих пор жив. И всё благодаря тебе.

– Жив, Государь, – ответил я. – Опасность миновала, теперь на поправку пойдёт, если Бог даст.

Князь чуть наклонил голову, и в его голосе прозвучали тёплые нотки.

– Василий нужный человек для моего княжества. Правая рука моя во многих делах. И замены ему сейчас нет. Ты не просто боярина спас, ты мне верного слугу сберёг.

– Служу тебе, великий князь… – начал было я.

Но договорить не успел.

Слева, из густого подлеска, раздался треск ломаемых веток. Такой громкий, будто там ломился не зверь, а таран. Кони всхрапнули, шарахнулись в сторону.

– Зверь! – крикнул кто-то из свиты.

В следующее мгновение на просеку, буквально в двадцати шагах от нас, вылетел лось. Огромный, с ветвистыми рогами, он был весь в мыле, глаза выкачены от ужаса. Он не бежал… он летел, не разбирая дороги, спасаясь от чего-то страшного.

Лось пронёсся мимо, едва не сбив коня Патрикеева, и исчез в чаще на другой стороне.

Но никто не успел даже вскинуть лук. Потому что следом за лосем, ломая кустарник, вывалилась бурая гора мышц…

Медведь.

Огромный…

Увидев перед собой стену из людей и коней, он на мгновение замер, встал на дыбы, оглашая лес жутким рёвом. Забыв про лося, он рухнул на четыре лапы и рванул вперёд.

Всё происходило очень быстро.

– ВЖИХ! – резкий свист рассёк воздух прямо над моим ухом.

Медведь споткнулся на бегу. Его голова дёрнулась назад. Он сделал ещё шаг по инерции и рухнул мордой в землю, пропахав носом мох.

К слову, эта огромная туша замерла всего в пяти шагах от коня Великого князя. Правда, его закрывали со всех сторон дружинники, и опасность ему хоть и грозила, но не такая уж и большая.

Я смотрел на медведя. Из его левого глаза, войдя по самое оперение, торчала стрела. Это был просто идеальный выстрел.

Я обернулся. И чуть позади меня, опустив длинный лук, сидел на коне Лёва.

– Как тебя зовут? – раздался голос Великого князя.

Глава 10

Лёва, осознав, что произошло, поспешно спрыгнул с седла. Лук он уже убрал за спину и теперь, стянув шапку, низко поклонился, замерев в таком положении.

Великий князь Иван Васильевич медленно, не сводя глаз с поверженной туши, спешился. Он подошёл к медведю.

Иван Васильевич наклонился, внимательно разглядывая левый глаз зверя. Из него, глубоко уйдя в мозг, торчало оперение стрелы. Выстрел был не просто точным… он был снайперским. Да ещё и в движении, когда счёт шёл на доли секунды…

Князь медленно подошёл к Лёве, который так и стоял, согнувшись в поклоне, не смея поднять глаз на государя.

– Как тебя зовут? – прозвучал властный голос Великого князя.

– Лев Семёнович, Великий князь, – не разгибая спины ответил друг.

– Кому служишь? – тут же последовал второй вопрос.

– Дворянину Строганову.

Иван Васильевич медленно повернул голову в мою сторону.

– Вот оно как… – задумчиво протянул он. – Что ж тебе так везёт, Строганов? И лекарь ты от Бога, и люди у тебя… золото.

Он снова перевёл взгляд на Лёву, который всё так же стоял перед ним, уставившись в землю.

– Пойдёшь ко мне десятником над лучниками? – спросил Иван Васильевич. – Да выпрямись ты, хватит гнуть спину.

Лёва медленно выпрямился. Он посмотрел прямо в глаза самому могущественному человеку на Руси, потом перевёл взгляд на меня. В этом взгляде я прочитал растерянность.

– Мне подумать надо, Великий князь, – произнёс Лёва.

По рядам свиты пронёсся тихий ропот. Отказать правителю? Или хотя бы не согласиться сразу, с восторгом целуя руку? Это было неслыханной дерзостью.

Тем временем Лёва продолжил.

– В Курмыше вся моя семья. Отец мой там в дружине служит, и мать, и жена молодая… Не могу я так сразу, всё бросив…

Иван Васильевич, изучая его лицо, чуть прищурился.

– Понимаю, – кивнул князь. – Семья – дело святое.

Он шагнул к своему коню, взялся за луку седла, но перед тем, как взлететь в седло, обернулся.

– Вот что. Как надумаешь, через Андрея Шуйского дашь мне знать. Своё слово я сказал. Решишься – будешь служить в моей дружине! Дружине Великого князя. И поверь мне, жалованием не обижу!

С этими словами он легко запрыгнул на коня, развернул его и, не оглядываясь, направился в сторону лагеря. А свита, засуетившись, потянулась следом.

Охота на этом фактически закончилась. Главный трофей был взят.

Мы ехали молча. Григорий лишь одобрительно хлопнул Лёву по плечу, но ничего не сказал. Я тоже молчал, переваривая случившееся. Предложение Ивана Васильевича было не просто щедрым, это был социальный лифт, который мог вознести сына простого лучника на невероятную высоту.

Уже в лагере выяснилось, что тот самый лось, который выскочил на нас первым, далеко не ушёл. Загонщики и другие охотники всё-таки настигли его. Тушу уже освежевали, и теперь над поляной плыл густой, сводящий с ума аромат жареного мяса.

Вокруг царило оживление. Через некоторое время я нашёл Лёву чуть в стороне от общего веселья.

– Ну, – спросил я, откусывая горячую лосятину. – И что ты решишь? – Лёва перестал шкрябать ножом по бруску, поднял на меня глаза. – Пойдёшь служить к Великому князю?

– Нет, – не задумываясь ни на секунду ответил он.

Я даже жевать перестал.

– Почему? – изобразил я удивление. – Лёва, это же Москва. Это Кремль. Жалование, почёт. Ты же слышал, он десятником тебя зовёт, не простым рядовым.

Лёва вздохнул, и посмотрел в сторону княжеского шатра, вокруг которого толпились бояре.

– Потому что он мне не нравится, – просто сказал он.

– Не нравится? – переспросил я. – Это правитель этих земель, Лёва. Он не девка красная, чтобы нравиться.

Мне почему-то захотелось услышать всё до конца.

– Не знаю, как объяснить, Дим, – подбирая слова поморщился Лёва. – Но всё моё нутро говорит мне, что под его крылом я долго не проживу. Холодный он. Глаза у него… как у щуки в омуте. Смотрит на тебя, а сам прикидывает, как тебя сподручнее использовать, а потом выбросить.

– А со мной? – толкнув его плечом спросил я. – Со мной такого чувства нет?

Лёва повернулся ко мне, и на его лице была добрая улыбка.

– Нет, – твёрдо ответил он. – С тобой такого чувства нет.

Солнце лениво закатывалось за верхушки елей, а на поляне началась суета сборов. Слуги споро сворачивали шатры, гасили костры, укладывали в повозки остатки пиршества.

Великий князь Иван Васильевич засобирался в путь раньше остальных.

Почти всё время после разговора с Лёвой я наблюдал за ним издали. Государь же был изрядно навеселе – хмельной мёд и заморские вина лились на пиру рекой. Его движения стали размашистыми, а голос громким. Но стоило ему подойти к своему белоснежному жеребцу, как произошла перемена. Будто всё это время он просто изображал опьянение…

Он ухватился за луку седла и взлетел на спину коня. Никакого покачивания, никакой неуверенности. В седле он сидел, как влитой…

– С Богом! – гаркнул он, и кавалькада с возками, в которых сидела его семья, тронулась в сторону Москвы.

Вернулись мы на подворье Шуйских уже в полной темноте.

Едва спешившись и бросив поводья подскочившему конюху, я, не заходя к себе, направился прямиком в покои Василия Фёдоровича.

В спальне боярина было тихо. Я подошёл к постели, на которой спокойно вздымалась грудь Василия Федоровича. Я осторожно коснулся его лба, проверил пульс, но всё было нормально.

– Слава Богу, – едва слышно выдохнул я.

Выйдя в коридор, я нос к носу столкнулся с Андреем Фёдоровичем. Он уже успел скинуть дорожный кафтан и теперь стоял, потирая уставшую поясницу.

– Ну что? – спросил он, кивнув на дверь брата. – Как он?

– Спит. Жара нет, рана спокойная.

Шуйский перекрестился на тёмный образ в углу коридора.

– Ну, слава тебе Господи. И тебе, Дмитрий, спасибо.

Он помолчал, внимательно глядя на меня, а потом вдруг спросил, понизив голос:

– А друг твой, Лев… Знаешь ли ты, что он надумал?

Я кивнул.

– Знаю. Отказался он.

Андрей Фёдорович, как мне показалось, не удивился и через некоторое время добавил.

– Может, так оно и лучше будет.

– Почему? – спросил я. – Разве плохо служить в личной дружине Великого князя?

– Возможности… – усмехнулся Шуйский, но улыбка вышла невесёлой. – Ты, Дмитрий, парень умный, но в московских делах не сведущ. – Он подошёл ближе и положил мне руку на плечо. – Потому что выскочек никто не любит, Дима. А твой Лёва – без роду, без племени. Кто его отец? Лучник. Кто дед? Крестьянин. А в дружине у Ивана Васильевича сплошь боярские дети да отпрыски княжеских родов. – Андрей Фёдорович посмотрел куда-то сквозь меня, в темноту коридора. – Человек он хороший, твой Лёва. Прямой и честный. А таких там… – он сделал характерный жест, будто переламывает прутик. – Съедят его. Подставят, оговорят, в спину ударят на первой же стычке. Так что правильный выбор сделал Лёва. Целее он будет в Курмыше, при тебе.

Я слушал его и понимал: прав боярин. Чертовски прав. Лёва с его простой, деревенской честностью в этом змеином клубке долго бы не протянул.

– Понял я тебя, Андрей Фёдорович, – кивнул я. – Спасибо за науку.

– Иди спать, – хлопнул он меня по плечу. – Завтра день тяжёлый будет.

Утром я вышел на задний двор, где меня ждал Лёва. Приседания, отжимания, работа с шестом. Пот быстро покатился с нас, вместе с тем смывая остатки сна.

Закончив и облившись ледяной водой из бочки, я почувствовал себя как заново родившимся.

– Надо к Василию Фёдоровичу зайти, – сказал я, вытираясь грубым полотенцем. – Да и пора и честь знать. Домой нам надо, Лёва. Засиделись мы тут.

– Это верно, – кивнул друг. – Я тоже хотел узнать, когда домой отправимся. Рад, что мыслим мы одинаково.

– По Авдотье своей соскучился? – спросил я.

– Да, – усмехнувшись ответил он. – Да и лето заканчивается, надо родителям помогать готовиться к зиме.

На этом мы и порешили и, быстро переодевшись, я отправился в покои к больному.

Василий Фёдорович уже не спал. Он полусидел на подушках, и служанка кормила его с ложечки какой-то кашей, но, увидев меня, боярин жестом отослал её прочь.

– Здравствуй, – произнёс он довольно бодрым голосом.

– Здравствуй, Василий Фёдорович, – я подошёл, привычно проверяя повязку. – Как самочувствие?

– Жить буду, – буркнул он. – Твоими стараниями и Божьей помощью.

Я провёл осмотр. Всё шло просто отлично. Рана затягивалась, воспаления не было. Моя работа здесь была закончена, а дальше дело времени и ухода.

Я выпрямился и посмотрел на боярина.

– Василий Фёдорович, – начал я, – жизни твоей больше ничего не угрожает. Самое страшное позади. Я всё рассказал Анне Тимофеевне, как кормить, как перевязывать, какие отвары давать. Мои руки здесь больше не нужны.

Шуйский внимательно слушал.

– Домой просишься? – догадался он.

– Прошусь, – честно ответил я. – В Курмыше хозяйство, люди, стройка.

Василий Фёдорович помолчал, а потом медленно кивнул.

– Добро. Держать не буду. Ты своё дело сделал, и сделал на совесть, – погладил он себя по животу. Но по взгляду я понял, что разговор ещё не окончен. – Но прежде, чем ты уедешь, Дмитрий, – голос его стал твёрже, – давай-ка поговорим о твоей свадьбе. С княжной Алёной Бледной.

Я напрягся и про себя усмехнулся.

– «Паук снова в деле!»

– Я слушаю, боярин, – тем временем вслух сказал я.

– Хочу понять, что ты понимаешь, во что ввязываешься. – произнес он, сверля меня тяжёлым взглядом. – Это не просто девку красивую в жёны взять. Это не просто породниться с княжеским родом. – Он подался вперёд. – Бледные – род древний. Родня они мне. И беря Алёну, ты входишь в мой круг. В мою семью. В мои дела. – Я молчал, выдерживая его взгляд. – Назад дороги не будет, Дмитрий. Став мужем Алёны, ты становишься частью клана Шуйских. Мои враги станут твоими врагами. Мои друзья, твоими друзьями. Ты не сможешь отсидеться в своём Курмыше, если здесь, в Москве, начнётся буря. Ты понимаешь это? Осознаёшь ли ты цену, которую платишь за этот взлёт?

Он проверял меня на прочность.

– Понимаю, Василий Фёдорович, – ответил я. – Я не мальчик и в сказки не верю. Я знаю, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. И я готов платить цену.

Шуйский смотрел на меня долгую минуту, словно пытаясь прочитать мысли. Потом напряжение на его лице разгладилось, и он снова откинулся на подушки. Улыбка вернулась на его губы.

– Вот и славно, – произнёс он мягко… почти по-отечески. – Я рад, что в тебе не ошибся, Дмитрий. Ты далеко пойдёшь, если голову на плечах удержишь.

Он протянул мне руку – слабую, но пожатие было крепким.

– Поезжай с Богом. Готовься к свадьбе.

Я пожал его ладонь, собираясь уходить, но он удержал мою руку на мгновение дольше, чем требовалось. Взгляд его на миг стал ледяным, пронизывающим до костей.

– Не подведи меня, Дмитрий Григорьевич, – произнёс он. – Шуйские помнят добро. Но и зла не забывают. Никогда.

Я кивнул, чувствуя холодок, пробежавший по спине.

– Не подведу, боярин.

* * *

Сборы в обратный путь шли своим чередом. До отправки у меня ещё было несколько дней. Но сборы мы начали уже сейчас. Слуги проверяли телеги, упряжь, коней. Сразу выяснилось, что двух коней надо перековать. Сам я в этом не участвовал, а стоял на галерее второго этажа, наблюдая за этой суетой.

Честно, мыслями я был уже в Курмыше, прикидывая сколько работы накопилось за время моего отсутствия.

Взгляд мой блуждал, пока не зацепился за знакомую фигуру. Девушка в простом, но опрятном платке шла через задний двор, прижимая к бедру плетеную корзину. Что-то в её походке, в повороте головы показалось мне до боли знакомым.

– «Не может быть!» – я подался вперед, и ноги понесли меня вниз. Я сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, едва не сбив с ног какого-то зазевавшегося холопа с охапкой сена.

– Смотри, куда прешь! – гаркнул я на автомате и, не останавливаясь, рванул к поварне.

Она как раз выходила оттуда, поправляя сбившийся платок.

– Марьяна! – окликнул я, подходя ближе.

Девушка вздрогнула всем телом. Она замерла, и медленно, очень медленно повернулась ко мне.

– Привет, Митрий, – ответила она.

Прозвучало старое, давно забытое имя, которым меня звали только там, в прошлой жизни, до того, как я стал Дмитрием Григорьевичем. Она изменилась. Раздалась в бедрах, лицо округлилось, исчезла та угловатая девичья худоба. Теперь передо мной стояла молодая красивая женщина.

– У тебя всё нормально? – спросил я, чувствуя, как глупо звучит этот вопрос после всего, что было.

– Да, просто… – она замялась, опустила глаза на свою корзину, а потом тяжело вздохнула. – Просто я знала, что ты здесь. И не хотела с тобой видеться.

– Почему? – вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать.

Она вскинула голову.

– Потому что люблю тебя, – бросила она мне в лицо.

Слова повисли в воздухе. Я открыл рот, пытаясь подобрать ответ, но в голове было пусто.

– Марьяна, я…

– Ничего не говори! – она резко выставила руку ладонью вперед, обрывая меня на полуслове. – Я не хочу слышать. – Она сделала паузу. – Прости. Просто… у меня всё нормально, Митрий. Правда. Ратибор Годинович помог Ване. Он теперь не просто подмастерье, а свою кожевенную мастерскую открыл. Шьёт сапоги, да такие, что и боярам не зазорно носить. Заказов много, деньги водятся.

Она говорила быстро, так словно пытаясь доказать, что она не жертва и что жизнь её сложилась.

– Дом, кровлю и новый забор недавно поставили, – продолжала она. – Живём мы, правда, на окраине Москвы, не в центре, но зато есть свой небольшой сад. Яблони посадили, вишню. Также Ратибор Годинович разрешил нам на его полях сеять пшеницу, за десятую долю с урожая. Так что хлеб свой, не покупной.

Я слушал её и кивал, чувствуя странную смесь облегчения и тоски.

Вдруг дверь поварни с грохотом распахнулась. На пороге возникла грузная повариха, уперев руки в боки.

– А, Марьянка! Что ж ты так долго языком чешешь⁈ – зычно крикнула она. – У тебя ж дочь, дитя малое дома поди уже плачет! Давай быстрее яйцо бери и беги домой, пока муж не хватился!

Я стоял и смотрел на Марьяну. Она покраснела, а повариха, наконец заметив мою богатую одежду и тяжелый взгляд, ойкнула и шмыгнула обратно в дверь.

В голове защелкали шестеренки. Медицинский цинизм сработал быстрее эмоций.

Прошёл почти год. Точнее, около десяти-одиннадцати месяцев с тех пор, как мы… В общем, срок идеальный.

– Иди за яйцом, – сказал я. – Жду тебя за воротами.

Марьяна кивнула, не поднимая глаз, и юркнула в поварню.

Я вышел за ворота, прислонился спиной к теплому дереву частокола. И ждать пришлось недолго. Минут через пять скрипнула калитка, и Марьяна вышла на улицу.

Я отлип от стены и преградил ей путь.

– Дочь от меня? – прямо спросил я.

Она замерла.

– Не знаю… – выдохнула она едва слышно, а потом, оглянувшись по сторонам, добавила почти шепотом: – Скорее всего, от тебя. Мы тогда с Ваней… не были близки. Он пил, и я не спала с ним.

– Как назвали? – дрогнувшим голосом спросил я.

– Анфиса, – ответила Марьяна.

Я хотел что-то сказать, предложить помощь, денег, защиту… Но она снова перебила меня, и на этот раз в её взгляде была мольба.

– Послушай, Митрий. Я прошу тебя, не вороши прошлое. Ваня… он души в Анфисе не чает. Он думает, это его дочь. Любит её больше жизни, на руках носит, пылинки сдувает. У нас всё наладилось. Дом полная чаша, работа есть, уважение людское.

Она сглотнула, и по щеке её скатилась одинокая слеза.

– И… люблю я тебя, дура, до сих пор люблю. Но пойми, он хороший. Он стал другим человеком. Он заботится о нас, не пьет, не бьет. Он мне мужем стал настоящим.

Она шмыгнула носом и вытерла щеку краем платка.

– Прошу тебя, Митрий. Оставь нас в покое. Не ломай нам жизнь. Если ты сейчас влезешь… Ваня не переживет. И я не переживу. Пусть всё остается, как есть.

Я задумался. Честно, не знаю сколько времени мы простояли так.

– Хорошо, – с трудом сказал я. – Я тебя услышал, Марьяна.

Она облегченно выдохнула, и плечи её опустились.

– Спасибо, – прошептала она.

– Живите счастливо, – добавил я. – И… если вдруг беда какая, совсем край… Найди способ передать весточку. Через Ратибора. Помогу.

Она грустно улыбнулась, покачала головой.

– Прощай, Митрий.

Она развернулась и пошла прочь по пыльной улице, не оглядываясь. Я стоял и смотрел ей вслед, пока её фигурка не скрылась за поворотом.

Глава 11

– Твоя это дочь, – раздался спокойный голос рядом.

От неожиданности я вздрогнул и резко обернулся. Рука инстинктивно дернулась к поясу, где обычно висел нож, но, когда из тени частокола появилась фигура Глеба, сына Ратибора, отпустил рукоять.

– Подслушивал? – с раздражением спросил я.

– Стоял за стеной у ворот, – ответил он. Но в его взгляде не было ни осуждения, ни насмешки. Только какая-то странная, взрослая серьёзность, которой я раньше за ним не замечал. – Слышал всё. От первого до последнего слова.

Он помолчал, снова бросив взгляд на дорогу, а потом перевел глаза на меня.

– Твоя это кровь, Дмитрий. Тут и гадать нечего. Ей хоть и всего несколько месяцев от роду, но я сам видел. Да и матушка моя уверена.