Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 4 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

– Раствор! – крикнул я наверх.

Мне подали бадью. Это был не обычный кладочный раствор. Смесь огнеупорной глины и шамотного порошка, боя тех же кирпичей, размолотого в пыль. Я месил его сам, проверяя жирность пальцами, как тесто. Он должен спечься в монолит при первом же нагреве.

Когда «подошва» была готова, началась самая ответственная часть – возведение шахты.

Конструкцию я выбрал классическую для ранних домен – усеченная пирамида снаружи, переходящая в конус, а внутри – сложная геометрия. Нижняя часть – горн, где собирается металл. Чуть выше – распар, самое широкое место, где происходит основное горение. И дальше, сужаясь вверх, – шахта, колошник.

Работа шла чертовски медленно. Я просто физически не мог доверить кладку никому другому. Одно дело – печь в избе сложить, там, если дымить будет, перебрать можно. Здесь ошибка может стоит жизни. Поэтому я сам стоял на стене, сам принимал кирпич, сам наносил раствор и сам выстукивал каждый блок рукоятью мастерка.

Стены росли, толстые, в два с половиной кирпича у основания. Внешний контур я перевязывал железными обручами, которые для меня ковали Доброслав с Артемом. Стягивали кладку намертво, чтобы не расперло от жара.

Внутренний диаметр в самом широком месте – в распаре – я вывел почти под два метра. Около одного и восьми десятых, если быть точным. Высота шахты медленно, но верно ползла к отметке в пять метров. Леса вокруг печи росли вместе с ней, превращая стройку в нагромождение жердей и настилов.

Особое внимание я уделил «груди» печи – передней части. Её я оставил открытой, перекрыв мощной аркой из дикого камня. Это было рабочее пространство. Сюда мы будем пробивать летку для выпуска металла, отсюда будем выгребать шлак.

– Фурмы, – бормотал я себе под нос, вымеряя уровень. – Не забыть про отверстия.

В нижней части шахты, чуть выше уровня будущего расплава, я оставил два аккуратных канала, сходящихся к центру. Сюда встанут сопла. Сюда будет бить воздух.

Неделя пролетела, как один день, слившись в сплошной кошмар из боли в спине, сбитых в кровь пальцев и глиняной пыли на зубах.

Когда последний кирпич колошника лег на место, я шатался от усталости. Печь стояла. Массивная, грубая, чем-то похожая на крепостную башню, она возвышалась над берегом, отбрасывая длинную тень.

– Половина дела, – сказал я, глядя на своё творение. – Теперь её нужно оживить.

Печь без воздуха просто могильник для руды. И, как я уже говорил, водяное колесо строилось именно для этого! Место для вентилятора было подготовлено заранее.

Первый прототип я сделал из дерева. И не потому, что это проще, а потому что нужно было поймать геометрию. Одно дело – гонять ветерок в лицо, другое – создать давление, способное пробить слой шихты в несколько метров высотой.

И я снова засел за верстак. Березовые чурбаки, топоры, стамески. В этот раз я делал не просто пропеллер, а крыльчатку. Лопасти стали шире, угол атаки – агрессивнее.

Но главное – кожух. «Улитка».

Я собирал её из тонких, распаренных и выгнутых досок, как бочку. Щели проконопачивал паклей и заливал горячей смолой. Герметичность тут была важна не меньше, чем в самой печи. Воздух не должен свистеть через щели, он должен идти в трубу. Эта работа уже не требовала моего постоянно контроля, поэтому я нагрузил этим плотников.

А когда деревянный монстр был собран и установлен на вал, мы провели испытания.

– Ну, с Богом! – крикнул я, запуская колесо.

Деревянные лопасти внутри короба загудели. Я поднёс руку к выходному патрубку – деревянной трубе, обитой изнутри металлом. Поток был плотный, такой, что срывал шапку с головы.

– Дует, – констатировал Богдан, стоявший рядом. Он сообщил мне, что Глав наконец-то вернулся. Если кратко, у Лыкова осталось всего двое воинов, с которыми он ушёл в запой. Жена с детьми уехала к родственникам погостить, но думаю, она просто сбежала от него. Со слов Глава выходило, что на его землях осталось крестьян меньше полусотни. И те бы сбежали, вот только Лыков навыдумывал несуществующих долгов, и крестьяне вынуждены оставаться там.

Что ещё хуже, урожай в этом году обещает быть плохим. Поля почти пустые. И скорее всего причиной тому не засуха, а то, что нечем было сеять.

Теперь мне становилось понятно, почему Лыков решился на разбой. Он просто не видел другого выхода. НО! Опять же, это его проблемы.

– А что по лучнику? Удалось что-то узнать?

– И да, и нет, – ответил Богдан. Он тяжело вздохнул. – В общем, как уже я говорил, Глав узнал, что жена его уехала к родителям под Суздаль. Так вот, всё указывает на то, что это родители жены вмешались и спасли зятя от позора.

– С чего такие мысли? И вообще, где Глав?

– Спит, – ответил Богдан. – Он несколько дней был в пути, и его узкоглазая жена, увидев его, дала какой-то чай, от которого он буквально свалился с ног.

Я нахмурился, но немного подумав, решил, что торопиться всё равно некуда.

– Ясно, – сказал я. – Глав, как проснётся, пусть ищет меня.

– Сделаю, – ответил Богдан, тогда как я вернулся к работе.

Деревянный макет вентилятора своё дело сделал – он показал, что размеры верны. Теперь нужен был металл. И я перебрался в кузницу.

– Доброслав, – обратился я к кузнецу, выкладывая перед ним деревянную лопасть. – Мне нужно такое же только из железа. Четыре штуки. И чтобы вес был – тютелька в тютельку.

Доброслав покрутил деревяшку в огромных, черных от сажи руках.

– Сложно будет, но думаю смогу сделать, господин. Только клепать придется, из одного куска такое не вытянуть.

– Клепай. Но баланс – главное.

– Баланс? – переспросил Доброслав.

– Равновесие, – попытался я подобрать схожее определение. – В общем, если эта штука, – показал я на лопасть, – будет тяжелее другой хоть на полпальца – разнесет подшипники.

Мы провозились с металлической крыльчаткой три дня. Я сам брал в руки молот, когда видел, что Доброслав не понимает изгиба. Мы грели металл, гнули, били, снова грели. Я вымерял каждый угол, сверял с деревянным шаблоном. Потом долго балансировали готовое колесо на острие ножа, подпиливая напильниками лишний металл, пока оно не замирало в любом положении, не стремясь провернуться тяжелой стороной вниз.

Установка металлического вентилятора стала отдельной эпопеей.

В первый же запуск, когда я решил дать полную нагрузку, кожаный приводной ремень, сшитый из трёх полос, не выдержал. Раздался хлопок, похожий на выстрел. Ремень лопнул и хлестнул по воздуху, просвистев в сантиметре от уха Доброслава. Кузнец даже побледнеть не успел, как сбитая концом ремня шапка улетела в угол.

– ОПУСКАЙ! – заорал я, и тут же перегородку опустили, перекрывая поток воды.

– Свят, свят, свят… – бормотал Доброслав, ощупывая голову.

– Плохая кожа, – зло сплюнул я, осматривая разрыв. – Пересохшая. И натяг был слишком сильный.

Нужна была система натяжения. Плавающий ролик, который будет выбирать слабину, но пружинить при рывках. Мы снова взялись за инструменты. Делали эластичное крепление для натяжного ролика, варили ремни в жиру, чтобы они стали мягкими и тягучими, прошивали их сыромятной жилой в пять рядов.

Второй запуск едва не закончился пожаром. Бронзовая втулка на валу вентилятора разогрелась так, что масло в ванночке закипело и вспыхнуло.

– Воды! Нет, песком! – орал я, засыпая дымящийся узел землей.

Втулку заклинило. Пришлось разбирать, растачивать зазоры, делать канавки для смазки глубже. Я матерился так, что, наверное, иконы в церкви у Варлаама мироточили, но работу не бросал.

Мы бились с механикой, как с живым врагом. Кожух дребезжал – мы обшивали его войлоком и стягивали полосами железа. Трубы воздуховода травили – мы заматывали стыки промасленными тряпками и обмазывали глиной.

Прошел месяц с того дня, как я вернулся из Москвы. И постепенно, шаг за шагом, узел за узлом этот монстр начал подчиняться.

Я стоял перед своей домной, и она была готова.

Высокая кирпичная башня, опоясанная черными кольцами металла. Рядом, в пристройке, чернела улитка нагнетателя, соединенная трубами с фурмами. Система шлюзов, валов и ремней ждала команды.

Вокруг собрались все причастные: Доброслав, Артем, Ратмир, Богдан. Даже Григорий пришел, хмуро разглядывая невиданное сооружение.

– Ну что, Дмитрий Григорьевич? – спросил Артём, вытирая руки о фартук. – Пробовать будем?

Я подошел к вентилятору. Проверил натяг ремня потом масло в масленках. Осмотрел фурмы.

– Запускай воду, – тихо сказал я.

Ратмир налег на рычаг заслонки и вода ударила в лопасти колеса. Главный вал скрипнул и провернулся. Ремни натянулись, передавая усилие.

Сначала медленно, потом все быстрее. Раздался нарастающий гул, от которого дрожала земля под ногами. Я поднес руку к фурме. Оттуда била плотная струя воздуха…

– Работает, – радостно выдохнул я, чувствуя, как отпускает напряжение.

Я повернулся к друзьям.

– Работает! – крикнул я уже громче. – Тащите дрова! Будем сушить кладку.

В этот момент я понял, что самое сложное позади. Мы построили зверя. Теперь осталось только накормить его рудой и углем, и он даст нам то, ради чего всё это затевалось. Железо!

Глава 13

– Ратмир! – позвал я, перекрикивая шум воды на плотине. – Собирай людей. Телеги пошли, и первая партия руды скоро будет здесь. Нам нужно подготовить место для промывки.

– Промывки? – нахмурившись переспросил Ратмир. – Так она ж мокрая будет, а ты сказывал сушить надобно.

– Вот, чтобы сушить то, что нужно, а не грязь с торфом, сначала помоем, – отрезал я. – Болотная руда, как бы это сказать, капризная что ли. В ней земли и песка больше, чем самого железа. Засыплем так, печь встанет колом через час.

Я повел его к берегу, где течение было быстрым, чуть ниже плотины.

– Здесь, – я ткнул носком сапога в траву, – ставьте желоба. Длинные, с порожками. Дно выстелить плетенкой или дерюгой грубой. Сверху подаем воду, мужики лопатами шерудят руду. Глина и легкая грязь уйдут с водой, тяжелые камни «ржавцы» останутся. Понял?

– Понял, – кивнул Ратмир, уже прикидывая фронт работ. – Сейчас плотников кликну, собьем короба.

Я оставил его командовать, а сам поднялся на пригорок, откуда открывался вид на дорогу. Вдали уже показалась первая вереница телег. Лошаденки, увязая копытами в раскисшей после недавних дождей колее, тянули груженные с верхом возы. Крестьяне, которых я согнал на добычу, шли рядом, понукая скотину.

Болотная руда. Лимонит. Знал бы кто, сколько в ней головной боли. Слабая, бедная, фосфористая. Но другой у меня нет. Будь под боком гора Магнитная, я бы так не изгалялся. А тут…

Когда первая телега, скрипнув осями, остановилась у подготовленной площадки, я подошел ближе. Мужик, весь в бурой жиже по пояс, устало оперся на вилы.

– Привезли, барин, – выдохнул он. – Тяжкая она, зараза.

Я зачерпнул горсть. Холодная, маслянистая на ощупь грязь, в которой прощупывались твердые конкреции – «бобовины». Ржаво-бурая, рыхлая. В ней воды и органики было процентов тридцать, не меньше. Засыпь такую в домну – температура рухнет мгновенно, испарение влаги сожрет всё тепло, и вместо жидкого металла мы получим в горне «козла» – спекшийся ком железа и шлака, который потом только вместе с печью ломать.

– Вываливай к желобам! – махнул я рукой.

Работа закипела. Артём с Доброславом подошли посмотреть. Кузнецы скептически морщились, глядя на бурую жижу.

– Неужто из этого что путное выйдет? – с сомнением покачал головой Артём. – Мы-то привыкли кричное железо ковать, а тут… земля землей.

– Выйдет, Артём, – твердо сказал я. – Если правильно всё сделаем, всё выйдет.

Промывка началась через час. Вода в желобах тут же стала мутно-рыжей, унося с собой торфяную труху и глину. Мужики орудовали деревянными лопатами, переворачивая тяжелую массу. На дне коробов оставались комки размером от горошины до кулака. Темные, тяжелые. Это уже было похоже на сырье.

Но это было только начало.

– Копайте яму! – я перешел на следующую точку, метрах в двадцати от реки, на сухом возвышении. – четыре на четыре аршина* (3 м≈4,218 аршина). Глубину, – задумался я, – по колено, не больше.

Пока одни мыли руду, другие рыли. И когда котлован был готов, я приказал тащить сушняк. Много сушняка.

– На дно слой дров, – дотошно объяснял я, стараясь следить за всеми. – Плотнее клади, березу давай, она жару больше дает! Сверху слой руды, той, что помыли. Вот столько, – показал я руками примерно сантиметров двадцать.

Мужики таскали корзины с мокрой, блестящей рудой и высыпали ее на дрова.

– Теперь уголь древесный! Мелкий, отсев, что в кузню не годится – все сюда сыпь! А потом опять дрова! потом снова руду!

Мы делали «пирог». Слоеный пирог для обжига. Мне нужно было не просто высушить эту дрянь. Мне нужно было ее прокалить. Удалить химически связанную влагу, которая сидит внутри камня. Выжечь остатки корней и торфа, которые дадут лишнюю золу. И главное – сделать куски пористыми.

В домне идет восстановление железа газами, благодаря оксиду углерода. Газ должен проникать внутрь куска руды. Если кусок плотный, реакция пойдет только по поверхности, и середина останется сырой породой. Если кусок пористый, как губка – газ пропитает его насквозь, и железо восстановится полностью. Обожженная руда становится хрупкой, трескается, открывая газу путь внутрь.

К вечеру мы сложили кучу высотой мне по грудь. Яма была забита чередующимися слоями топлива и руды.

– Поджигай! – скомандовал я.

Богдан поднес факел с четырех углов. Сухой хворост в основании занялся весело, с треском. Дым повалил густой, вместе с белесым паром.

Я стоял и смотрел, как огонь пожирает дрова.

– И долго ей так гореть? – спросил подошедший Григорий. Отец недавно пришёл понаблюдать за моей затеей. Не привык он к такому размаху. Раньше железо добывали в маленьких сыродутных печках-домницах, на одну-две плавки. А тут… завод, не иначе.

– Сутки, не меньше, – не отрывая взгляда от дыма, ответил я. – А то и двое, пока не остынет. Торопиться нельзя.

Ночью куча светилась изнутри зловещим багровым светом. Жар стоял такой, что подойти было невозможно. Я оставил караул смотреть, чтобы огонь не перекинулся на лес, и ушел спать.

Но спал плохо, всё мерещилось, что пошел дождь и залил мою работу.

Утром от кучи осталась лишь гора серого пепла, под которым угадывались бугры. Жар всё еще шел, но уже слабее. Мы ждали до вечера, пока можно будет разгрести золу.

– Давай, потихоньку, – сказал я Ратмиру.

Самодельными граблями сгребли серую пыль, под которой лежала руда. Но теперь она была другой. Не ржаво-бурой, а темно-красной, местами фиолетовой, с черными подпалинами.

Я взял один кусок, он был еще горячим, обжигал пальцы через рукавицу. Сжал. Камень хрустнул и рассыпался.

– Есть! – выдохнул я.

Цвет правильный. Структура правильная: пористая, сухая, звонкая.

– Теперь самое сложное, – я повернулся к мужикам, которые с надеждой смотрели на меня, думая, что каторга кончилась. – Дробить.

– Дробить? – простонал кто-то в задних рядах.

– Дробить! – кивнул я. – Каждый кусок должен быть не больше вот этого камушка, – поднял я с земли подходящих размеров образец, размером с грецкий орех. – НО! – чуть громче сказал я. – Не меньше этого, – поднял я второй камушек размером с кедровый орех. – Также, пыль нужно отсеивать, ибо она печь задушит, воздух не пройдет. Крупные куски – не успеют восстановиться, выйдут в шлак, железо потеряем.

Я взял молоток, положил остывший кусок на плоский камень и ударил. Он легко раскололся на несколько частей.

– Вот так, – показал я на обломки. – Садись в круг, бери молотки и вперед. Пыль через решето. Крупное – докалывать.

Работа эта была, мягко говоря, адовая. Монотонная скучная и, что хуже всего, пыльная. Красная пыль летела во все стороны, и всего через час все мои работники выглядели, как черти из пекла с красными рожами.

Вскоре ко мне подошёл Ратмир. Его я оставлял за старшего над промывкой руды в реке.

– Дмитрий, а много нам надо этих камней?

Я посмотрел на огромную печь, возвышающуюся над нами.

– Много, Ратмир. Очень много. Эту яму переработаем, новую будем закладывать. Печь не должна останавливаться. Если запустим, она должна работать неделями, месяцами. Жрать будет тысячами пудов.

Он тяжело вздохнул и пошёл обратно. Я тоже ещё немного посмотрел на мужиков, что крошили руду, и пошёл в сторону кузней.

Нужно было решать ещё один вопрос.

Топливо. Кровь войны и хлеб промышленности. Без хорошего древесного угля, другого топлива у меня пока что не было, моя домна останется просто грудой холодного кирпича.

– Доброслав! – я подозвал кузнеца.

Он подошел ко мне, уже предчувствуя, что я сейчас нагружу его.

– Слушаю, Дмитрий Григорьевич.

– Уголь, – произнёс я. – Тот, что мы жгли для горна, сгодится, но объемы нужны другие. Не корзины, а возы. Печь эта, – показал я себе за спину, – прожорлива. – После чего я кивнул в сторону моих холопов, Микиты и Гаврилы, которые без дела слонялись у амбара. – Бери этих оболтусов. Обучишь их подготавливать ямы, следить за тягой, чтоб не в золу пережгли, а в звонкий уголь. Они парни крепкие, но ума в них… ну, ты сам знаешь. – Доброслав кивнул. – Мне нужно много угля, Доброслав. Я б даже сказал очень много. И чтоб без пыли и крошки, только крупный кусок. Если пыль будет, она печь задушит.

– Сделаем, – безрадостно ответил кузнец, и сразу же пошёл в сторону означенных мной холопов. Я не слышал, как там прошёл разговор, но в какой-то момент Доброслав показал им свой огромный кулак, и те уже через секунду побежали в сторону свободных телег.

– «Так, с этим разобрались! – подумал я. – Теперь переходим к следующему… флюс».

– Глав! – крикнул я. Мой «тайный порученец», появился как-то слишком быстро, будто всё это время находился рядом. Но мне было сейчас не до его талантов.

– Помнишь карьер, где известняк для церкви брали?

– Как не помнить, Дмитрий Григорьевич, – ответил Глав.

– Бери телегу, мужиков покрепче и гони туда. Мне нужен камень. Не большие блоки, а бой. Щебень. И вези сюда.

– На кой нам щебень-то? – удивился он. – Дорожки мостить?

– Нет, – я посмотрел на громаду домны. – Камень этот мы в печь кидать будем.

Глав внимательно посмотрел на меня, стараясь понять не шучу ли я. Но поняв, что нет, вопросов лишних задавать не стал.

– Сделаю, – кивнул он, и вскоре ещё одна телега с тремя мужиками и Главом уезжает в сторону карьера.

Известняк, или карбонат кальция, – это флюс. Без него в моей печи, работающей на грязной болотной руде, делать нечего. Пустая порода в руде, это в основном кремнезем. У него температура плавления дикая, под тысячу семьсот градусов. Домна столько не даст. А если добавить известняк, он соединится с кремнием, образуя силикаты кальция. А вот эта дрянь плавится уже куда легче – градусах при тысяче двухстах. Это и будет наш жидкий шлак, который стечет вниз, не забив горн. Доломит был бы лучше, он дает шлак более текучий, но где ж я его сейчас возьму? Будем работать с тем, что есть.

Следующие три дня тянулись мучительно медленно.

Печь стояла, обложенная слабыми кострами со всех сторон. Мы сушили кладку. Я ходил вокруг неё кругами, щупал кирпичи ладонью, прикладывал ухо, слушая, как гудит тяга внутри холодной башни.Стены должны были прогреться равномерно, на всю толщину. А влага должна вся уйти.

Только на четвертый день, когда кирпич стал горячим и сухим на ощупь, а из колошника перестал идти белесый пар, я решился.

– Пора, – сказал я сам себе.

И началась загрузка. Это был ритуал, не менее важный, чем выплавка.

– Сначала уголь! – показывал я рабочим, стоящим рядом со мной на верхней площадке лесов. – Нужно всё осторожно сыпать, не бросать!

Я не собирался сам постоянно работать у печи. И подготовкой кадров я занялся уже сейчас. За время стройки доменной печи, водяного колеса и прочей работы я присмотрел нескольких, как мне казалось, толковых мужиков, которым я собирался доверить это дело. Пока что они работали у меня, отрабатывая барщину, но позже я собирался платить им жалование.

Первым делом мы заполнили горн углем. Это была «холостая колоша». Она должна сгореть, прогреть нижнюю часть печи и создать подушку для руды.

Когда уголь занялся, и из трубы повалил сизый дым, я дал команду к основной загрузке.

– Теперь слоями! – сказал я.

Один короб древесного угля, и черные куски полетели в жерло. Следом, короб подготовленной, обожженной и дробленной руды. Красная пыль взметнулась облачком. И сверху, совсем немного, с полведра, дробленного известняка. Белые камни тоже упали на красную руду.

– И снова уголь! – скомандовал я. – Шихта должна лежать ровно! – Всё поняли? – Мужики закивали, вроде бы даже понимание отразилось на их лицах.

Когда уровень шихты поднялся достаточно высоко, я спустился вниз, к фурмам. Сердце колотилось где-то в горле. Сейчас или никогда.

Я сам подошел к рычагу заслонки на плотине.

– Ну, с Богом, – выдохнул я. И потянул рычаг на себя. Вода ударила в лопасти колеса. Валы скрипнули, пришли в движение. А ремни натянулись.

Крыльчатка моего вентилятора, скрытая в железной улитке, начала раскручиваться. Сначала низкий гул, потом свист, переходящий в вой.

Воздух рванулся по трубам.

Я прильнул к глазку – небольшому отверстию, закрытому куском прозрачной слюды, которую я берег для этого случая как зеницу ока.

Внутри что-то ухнуло. Уголь, получив порцию кислорода, вспыхнул яростным пламенем.

Тем временем водяное колесо ещё набирало ход. Температура пошла вверх. У меня не было ни термопар, ни пирометров. Только глаза и опыт прошлой жизни, помноженный на интуицию. 1538 градусов по Цельсию. Точка плавления чистого железа. Но чугун плавится раньше, где-то при 1150–1200, благодаря углероду. Мне нужно было поймать этот момент.

Я смотрел в глазок, не отрываясь.

Сначала пламя было красным, с темными языками копоти. Это было плохо. Если быть точнее, в печи ещё было холодно.

Прошел час. Гул стоял такой, что земля дрожала. Артём и Доброслав стояли поодаль, крестясь. Для них был непривычен такой шум.

Постепенно цвет начал меняться. Вишневый… Красный… Оранжевый…

– Давай, родная, давай, – шептал я, чувствуя, как пот заливает глаза. Жар от кладки уже чувствовался за метр. Внутри печи начался ад. Углерод угля выгорал, соединяясь с кислородом дутья, давая угарный газ CO. Этот газ поднимался вверх, пронизывая куски пористой руды, отбирая у нее кислород, восстанавливая железо. А внизу, в зоне фурм, температура росла.

Ярко-оранжевый. Почти желтый.

И вдруг я увидел то, чего ждал. Шлак.

В глазке замелькали капли. Они стекали вниз, собираясь в лужицу на дне горна.

– Пошло! – крикнул я, отрываясь от слюды.

Руда была грязная, болотная. Шлака было не просто много, а чудовищно много. Если его не спускать, он зальет фурмы, перекроет дутье, и печь встанет.

Я быстро подозвал двух мужиков, чтобы они увидели то, что и я, и объяснив им, чем шлак может навредить, подошёл к лету.* (это специальное отверстие для выпуска расплавленного металла (чугуна) или шлака.)

– Вот здесь, – указал я на отверстие чуть выше дна горна, – специальный отвод.

Тем временем, уже готовый к следующему этапу Ратмир, обмотанный мокрыми тряпками, подскочил с длинной пикой.

– Бей! – скомандовал я, и он ударил острием в глиняную пробку. Раз, другой. Глина выкрошилась.

И оттуда плеснуло.Тягучая, вязкая, серо-бурая жижа потекла по желобу. Она светилась тусклым красным светом, дымилась, воняла серой.

– Греби! – заорал я на мужиков с длинными крючьями. Им я тоже чуть ли не на пальцах объяснял этот этап работы, но пока что они не понимали, что я от них хочу. Только выполнив эту работу по несколько раз, я надеялся, что в их головах что-то отложится. – Отводи в яму! Не дай шлаку встать, застынет – ломами не отдолбим!

Шлак шел густо. Известняк сделал свое дело – порода расплавилась. Но шло ли железо?

Я снова прильнул к глазку. Сквозь слепящий, уже почти белый свет я пытался разглядеть, что творится на самом дне, под слоем шлака. Там, в глубине, должно копиться тяжелое, жидкое «мясо» плавки.

Прошло еще четыре часа. Мы дважды спускали шлак. Шихта сверху оседала, и рабочие подбрасывали новые короба. Печь жрала уголь и руду с большим аппетитом…

И настало время истины, как раз, когда солнце уже клонилось к закату.

– Готовь формы! – крикнул я.

Внизу, на песчаной площадке, были продавлены длинные траншеи с отходящими от них короткими отростками. Это называлось «свиноматка с поросятами» – центральный канал и формы для слитков, чушек.

– К нижней летке! – скомандовал я, берясь за тяжелый лом.

Здесь Ратмиру я не доверил и решил сделать всё сам.

Я подошел к самой «груди» печи. Нижняя пробка была забита на совесть, огнеупорной глиной с шамотом. Я упер лом в центр. Замахнулся.

ДЗЫНЬ! Удар отозвался в плече. Глина спеклась в камень.

– Еще!

ДЗЫНЬ! Пошла трещина. Я бил с остервенением, вкладывая в удар всю силу.

– КРАК! – пробка вылетела.

Секунду, показавшуюся мне вечностью, ничего не происходило. А потом… Из отверстия вырвался сноп ослепительных искр, похожих на бенгальский огонь, только в тысячу раз ярче. И следом хлынула струя.

Это был не шлак. Это была жидкость, текучая как вода, но светящаяся нестерпимым бело-желтым светом.

– Назад! – заорал я, отпрыгивая в сторону.

Металл ударил в приемный желоб, рассыпая брызги, которые, падая на песок, продолжали шипеть и скакать. Он устремился по каналу, заполняя формы.

Это было завораживающе и одновременно страшно.

Я смотрел на этот поток, как завороженный. Течет! Не «козел», не густая каша, а настоящий расплав! Значит, температуру я взял. Значит, углерод насытил железо, превратив его в чугун.

Траншеи наполнялись одна за другой. Жар стоял невыносимый. Песок вокруг форм начал дымиться.

Когда поток иссяк, и из летки снова поплевали искры (признак того, что пошел дуть воздух), я крикнул:

– Забивай!

Ратмир с помощником тут же сунули на длинном шесте ком свежей глины в отверстие, затыкая его.

Теперь оставалось ждать.

Металл в формах начал темнеть. Сначала белый, потом желтый, красный… Он застывал, превращаясь в тяжелые, серые слитки. Чушки.

Я ходил вокруг, не в силах устоять на месте. Главный вопрос оставался открытым. Какой чугун?

Если я ошибся с шихтой, если кремния мало, а марганец не тот, если остыло слишком быстро, я получу белый чугун. В нем весь углерод связан в карбид железа, цементит. Он твердый, как алмаз, но хрупкий, как стекло. Его не обработать резцом, он лопается от удара. Такой годится только на переплавку в сталь, на передел. А мне нужно литье. Мне нужны пушки, ядра, корпуса механизмов.

Мне нужен серый чугун. Тот, где углерод выделился в виде графита. Мягкий, текучий, поддающийся обработке.

Когда крайняя чушка потемнела до темно-вишневого, я не выдержал и плеснул из ведра на металл. Пар взвился столбом, зашипело так, что заложило уши. Слиток посерел, покрылся окалиной.

– Кувалду! – приказным тоном произнёс я. И Доброслав подал мне тяжелый молот.

Я поставил ногу на край еще теплой формы, замахнулся и со всей дури опустил боек на середину чушки.

Чугун – металл хрупкий. От хорошего удара он должен колоться.

БАМ!

Слиток развалился надвое с глухим звоном.

Я бросил кувалду и упал на колени прямо в горячий песок. Схватил щипцами половинку слитка, и поднес излом к глазам.

В сумерках он казался темным. Я быстро опустил его в ведро, после чего провёл пальцем по зернистой поверхности. И палец запачкался черным.

– Графит! – Цвет излома был не блестяще-белым, как у серебра. Он был матовым. Темно-серым. Мышиным.

– Серый! – заорал я. – Серый, сукин ты сын!

Это был хороший, добротный литейный чугун.

Глава 14

Я подбросил слиток на ладони. Чугун, это хорошо. Его можно продавать в Нижнем Новгороде, в Москве – да, где угодно! – кузнецам и литейщикам, при этом получая стабильную прибыль. Сырье всегда в цене.

Но… продавать сырьё, как бы это по мягче сказать, – это удел колоний. Продавать нужно изделия. Нужно больше кузнецов… да и не только их… Нужны были мастера или, как говорил в своё время, Сталин: «кадры решают всё»! И это было правдой!

Но даже так я уже мог наладить простое производство котелков, сковород, лопат, вил, металлический плугов… Вот где настоящие деньги. Чугунный горшок для печи стоит в пять раз дороже, того куска металла, который на него пошёл.

Но и это была лишь верхушка айсберга.

Я скосил глаза на домну, которая продолжала ровно гудеть.

Пушки. Нет, не так. ПУШКИ!!!

Вот что мне было нужно на самом деле. Артиллерия – это Бог войны. Не те убогие тюфяки, что мы захватили у татар, а нормальные, казёнозарядные (в идеале) или хотя бы качественные дульнозарядные орудия. И чугун мне в этом поможет.

Ещё несколько дней я находился подле домны, тщательно контролируя процесс получения чугуна. Не стану скрывать, одну партию чугуна мы испортили, и его теперь можно было только на переплавку. Но остальные партии были вполне нормального качества.

После разговора с двумя десятками мужиков о том, что предлагаю им постоянную работу на производстве металла, за которую я буду им щедро платить, они стали работать на совесть. И думаю, когда они получат на руки первые серебряные монеты, проблем у меня с ними не будет.

– «Водяное колесо есть, доменная печь теперь тоже. Теперь надо браться за орудия и… порох…»

Мои размышления прервал Ратмир.

– Дмитрий, – позвал меня он. – Там наш разъезд людей по дороге встретил.

– Кто такие? – тут же спросил я.

– Говорят, что их артель церковь наняла. Колокол отлить.

– Литейщики? – с радостью воскликнул я. – Веди. Срочно веди.

Словно кто-то там, наверху, в небесной канцелярии, внимательно следил за моим списком задач и решил подкинуть козырь. Мне нужен был чугун, и я его получил. Мне нужны были пушки, но я, при всех своих знаниях анатомии и химии, в тонкостях литья форм был теоретиком. А тут – мастер!

Храм, обещанный Варлааму, рос как на дрожжах. И я не забывал, что обещал ему отлить бронзовый колокол.

Конечно, моя внутренняя «жаба» сдавленно квакала. Ведь бронза – это медь и олово. Дорогое сырье. Тратить его на то, чтобы пугать ворон и созывать прихожан, когда мне нужны втулки для механизмов и пушки? Это было расточительство. Но уговор был дороже денег. Если я сейчас начну юлить и жадничать, Варлаам отвернётся. А поддержка церкви мне нужна.

Главного мастера звали Иван Фадеев. На вид, ему было лет сорок, не высокий, где-то на голову ниже меня. Но вот в плечах пошире меня будет.

Увидев меня, он поклонился, и уже зная, как его зовут, я произнёс.

– Здравствуй, Иван. Слыхал, колокольных дел мастер ты?

– И колокольных, и пушкарских, и по котлам медным разумею, господин, – ответил он.

– Рассказывай, – потребовал я. – Как лить будешь? Мне нужно понимать, что тебе для работы потребуется.

Иван оживился. Видно было, что он о своём ремесле говорить любит. Он присел на корточки, подобрал щепку и начал чертить на утоптанной земле.