Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 4 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– Перво-наперво яму литейную рыть надобно. Глубокую, в сажень, а то и глубже, смотря какой колокол по весу мыслишь.

– Зачем яму? – спросил я, хотя и догадывался. – На поверхности нельзя?

– Никак нельзя, – покачал головой Иван. – Опоку землёй плотно обсыпать надо. Когда металл пойдёт – сила в нём страшная. Если форму не укрепить, разорвёт её. Металл выплеснется, людей покалечит, труды прахом пойдут. Земля, она держит.

Я кивнул. Звучало логично. Гидростатическое давление расплавленного металла, плюс температурное расширение.

– Дальше что?

– На дне ямы кладём цоколь, – он нарисовал квадрат. – Из кирпича обожжённого, да на глине твёрдой. Площадка должна быть ровная, как стол. В центре крепим стойку. Железный штырь али бревно дубовое. Это ось наша будет.

Он посмотрел на меня, проверяя, понимаю ли я.

– Кружало к ней крепим? – подсказал я.

Иван уважительно крякнул.

– Верно, господин. Кружало. Шаблон деревянный с одной стороны она точно повторяет нутро колокола, с другой – наружность его. Вращаем мы её вокруг стойки, по кругу…

– Понял. Дальше.

– Дальше лепим болван, – Иван начал рисовать контур внутри ямы. – Это стержень, нутро колокола. Сначала кирпичом выкладываем пустотелым, чтобы внутри каналы были.

– Зачем каналы?

– А чтоб дышал! – поднял палец Иван. – Когда металл пойдёт, глина сохнуть начнёт мгновенно, пар пойдёт, газы. Если им выхода не дать – они в металл пойдут. Пузыри будут, свищи. Звука не будет у колокола, глухой выйдет, как пень. А то и вовсе разорвёт форму.

Я слушал внимательно. Матая на ус всё, что он говорит. К примеру, тому же газоотведению я даже не подумал уделить внимание, а это критически было важно и для пушек.

– Болван кирпичный обмазываем глиной, – продолжал мастер. – Но глина не простая нужна, жирная. Мешаем её с песком просеянным. А чтоб не трескалась при сушке и прочной была…

Вдруг он замялся.

– Ну? Говори, как есть, – подбодрил я.

– Навозу конского туда надобно, – развёл руками Иван. – Да соломы, рубленной мелко. И воды не простой, а на квасном сусле замешивать.

Я невольно поморщился, представив запах, но кивнул. Опять физика и химия. Навоз и солома – это органика. При обжиге она выгорит, создав в глине миллионы микропор. Газопроницаемость повысится. А квасное сусло – это клейковина, связующее.

– Вонючее дело, – усмехнулся я.

– Зато надёжное, – серьёзно ответил Иван. – Последние слои, чистовые, кладём уже из глины нежной, на песке мелком, как пыль. Кружалом выводим форму в идеал, чтоб гладко было, как яичко. Потом сушим. Костры разводим внутри болвана или вокруг. Сушить долго надо, аккуратно, чтоб трещин не пошло.

– Допустим, болван готов, – поторопил я. – Что дальше? Как зазор для металла сделать?

– А вот тут хитрость, – Иван прищурился. – Готовый болван, сухой и тёплый, мы красим. Берём золу молотую, разводим в пиве или в воде жирной, и мажем. А сверху ещё салом топлёным проходим.

– Разделительный слой? – догадался я.

– Именно. Чтоб рубашка не прилипла.

– Рубашка?

– Глиняная копия самого колокола. На готовый, смазанный салом болван, мы начинаем наносить глину. Слой за слоем, точно в ту толщину, какой сам колокол быть должен. Выводим вторым краем кружала. Это у нас «фальшивый колокол» получается. Глиняное тело.

Я представил этот процесс. Получается, он лепит макет из глины прямо на сердечнике.

– На этот глиняный макет можно и украшения налепить, – продолжал Иван. – Из воска вырезаем лики святых, буквицы, узоры. Приклеиваем на глину. И снова мажем – салом да мылом.

– И сверху всё это закрываем финальной формой? – предположил я.

– Верно, господин. Кожухом. Опять глина, опять с навозом, чтоб крепко было. Укрепляем железными обручами… Это и есть внешняя форма, которую потом снова сушим, долго, огнём.

Иван ненадолго замолк, словно вспоминая, на чём закончил.

– А когда высохнет всё, мы кожух этот – «рубашку» верхнюю – аккуратно поднимаем. Ломаем глиняную форму колокола, тот, что внутри был. Выскребаем всё дочиста. Остаётся у нас пустота между болваном и внешней формой. Аккурат в толщину колокола. Ставим кожух на место, центруем строго, чтоб стенки ровные были. Засыпаем яму землёй, трамбуем и льём.

Я сидел молча, переваривая услышанное.

Это была классическая технология. Сложная, долгая, требующая адского терпения и точности. Но принцип… принцип был ровно тот же, что нужен для отливки пушек.

Для пушки тоже нужен болван – стержень ствола (хотя в моё время стволы уже высверливали из сплошной отливки для прочности, но на первых порах можно и с сердечником попробовать, или лить сплошную «болванку» и сверлить). Нужна яма – чтобы ствол стоял вертикально, казённой частью вниз, давая металлу уплотниться под собственным весом, выгоняя шлаки вверх, в прибыльную часть.

Иван знал всё это. Он знал про газоотведение, про усадку (про «прибыль» наверняка тоже знает, просто не сказал ещё), про защиту формы от пригара.

– Добро, Иван, – я встал и отряхнул колени. – Убедил. Будет тебе яма. Будет тебе бронза. И помощников дам, пусть землю роют. Если понадобится кузнец, скажешь.

Уже на следующий день Иван Фадеев со своими подручными уже вовсю размечал площадку под литейную яму. Пригнанные на работу холопы под пристальным взглядом Варлаама работали на совесть.

Причём я уже понял, что люди больше боялись его, а не меня.

Однако меня интересовало другое. Для плавки бронзы нужны были печи. Подовые, отражательные печи, способные дать жар, достаточный для расплавления меди и олова.

– Иван! – окликнул я мастера, наблюдая, как он вбивает колышки. – А печи-то где ставить будешь?

Фадеев выпрямился и, словно прикидывая, огляделся по сторонам.

– Так рядом. Чтоб, значит, желоб короткий был. Бронза она стынет быстро, не любит долгих прогулок. Вот здесь, на пригорке, и сложим.

Я кивнул, стараясь скрыть довольную ухмылку. Именно этого я и ждал.

– Кирпич бери тот, что для домны остался, огнеупорный, – махнул я рукой в сторону навесов. Честно, мой внутренний «хомяк» ликовал. – Глину тоже дам. Строй на совесть, Иван.

Мастер поклонился.

– Как скажешь, господин. Нам-то что? Чем печь крепче, тем плавка вернее.

Он и не догадывался о моих планах. Когда колокол отольют и поднимут на звонницу, эта артель соберет свои манатки и уйдет. А печи останутся…

Но, как говорится, человек предполагает, а Господь располагает.

Утро началось, как обычно. Я как раз после разминки шёл в терем, когда в ворота влетел гонец, чуть не сбив с ног зазевавшегося новика. Лошадь под ним храпела, бока ходуном ходили…

– «Загнал скотину», – отметил я.

– Где дворянин Строганов⁈ – заорал он, даже не спешившись.

– Я здесь, – вышел я вперед. – Слезь с коня, пока не подох.

Гонец спрыгнул, пошатнулся, было видно, что устал в дороге.

– Указ Великого князя! – выдохнул он, протягивая свернутый в трубку пергамент с вислой печатью. – Хан Ахмат идет! Войско Большой Орды двинулось на Русь!

Я развернул грамоту. Буквы плясали перед глазами, но смысл был ясен и категоричен. Иван III собирал рать.

Мне уже было известно, что причиной конфликта стал отказ Великого князя платить дань. И Ахмат решил показать, кто в доме хозяин.

– Всем дворянам и детям боярским… явиться конно, людно и оружно… – пробегал я глазами строки. – Сбор под Москвой. Немедля.

– Торопиться надо, Дмитрий Григорьевич, – произнёс гонец, жадно глотая воду из поднесенного ковша. – Говорят, татар там тьма-тьмущая. Если не успеем к Оке, сожгут все до самой Москвы.

Я свернул грамоту и сунул ее за пояс.

– Кто ведет войско? – спросил я у гонца.

– Воеводой назначен князь Андрей Васильевич Шуйский, – ответил тот. – А от Твери и прочих свои воеводы будут.

Я мысленно кивнул. То, что над войском поставили Андрея, вполне ожидаемо. Шуйские сейчас, как говорится, на коне. И если не Василий, который недавно чуть не преставился и сейчас, поди, только кашу жидкую хлебать начал, то бремя командовать войском ложится на его брата.

Как нельзя вовремя я увидел Ратмира, и сразу же подозвал его к себе.

– Объявляй сбор. Пятьдесят дружинников готовить к походу. Отроков всех до единого берем. Они с арбалетами нам пригодятся.

– А остальные? – спросил Ратмир.

– Остальные дом останутся охранять. Мало ли какая шваль под шумок полезет. К тому же татар у нас пленных много, увидят, что дружина ушла, наверняка решатся на побег. А оно нам надо?

– Сделаю, Дмитрий, – сказал Ратмир.

– Два дня! – поднял я два пальца. – Через два дня на рассвете выступаем.

Я не хвастался, но недавний смотр, который я устроил больше от скуки, сыграл нам на руку. Мы были почти готовы. Телеги стояли смазанные, сбруя починена, мечи и сабли не ржавели в ножнах.

Но так или иначе началась суета. Однако, без паники и беготни. Каждый знал свое место. Ведь совсем недавно мы ходили в поход в Казанское ханство и опыт уже был.

В итоге рано утром третьего дня мы выстроились у ворот. Пятьдесят всадников в кольчугах и шлемах. Десяток телег с припасами и палатками. Отроки и мои ученики-лекари. Как и в прошлый раз я взял с собой Матвея и Федора, тогда как Антон остался в Курмыше. Лечить людей здесь, если понадобится. Боязнь крови у него никуда не пропала, но сознание уже терять перестал.

Тем временем весь Курмыш высыпал нас провожать. Женщины выли, утирая слезы концами платков, дети жались к подолам.

Отец Варлаам вышел вперед в полном облачении, с кадилом и кропилом.

– Господи, спаси и сохрани воинов Твоих… – затянул он густым басом, щедро кропя нас святой водой. – С Богом, Дмитрий Григорьевич, – тихо сказал он, подойдя к моему коню. – Возвращайтесь. Мы молиться будем.

– Молитесь, отче, – кивнул я. – А мы уж постараемся, чтобы вам было за кого молиться.

Я дал шпоры коню.

– Рысью! – скомандовал я, и отряд двинулся.

Путь до Владимира был знаком. Мы быстро шли маршем, с короткими привалами только для того, чтобы напоить коней и дать людям размять ноги.

И вот, когда до Владимира оставался всего один дневной переход, мы увидели пыль.

– Войско, – произнёс Ратмир, подъехав ко мне. – Большое.

– Вижу, – ответил я.

Но осторожность была излишней. Вскоре мы увидели знакомые стяги.

Нижегородцы… Это была рать князя Андрея Фадеевича Бледного, моего будущего тестя. И войско у него было нечета моему. На первый взгляд под его знамёнами собралось не менее полторы тысячи пешцев и конных.

Недолго думая, я пришпорил коня и направился искать своих будущих родственников. И вскоре я встретил князя Бледного, ехавшего в окружении бояр.

– Дмитрий⁈ – изобразил он удивление, хотя я был уверен, что ему уже сообщили о моём приближении. – Строганов! Ты ли это?

– Я, Андрей Фадеевич! – поклонился я прямо из седла. – По зову Великого князя идем.

– Ай, молодца! – расхохотался он, оглядывая мой отряд. – Быстро собрался. Да не смотри так, знаю я что гонец к тебе всего три дня назад отправился. Нам-то сообщение от Андрея Федоровича пришло неделю назад.

– А откуда тебе стало…

– Известно? – улыбнулся князь. – Так тут ничего сложного нет. Мы, когда из Нижнего выехали и до тракта добрались, гонца твоего встретили. Как я понял, Великий князь не сразу про тебя вспомнил или же решил поберечь от ратных дел в виду иных твоих умений.

Я кивнул, принимая ответ. Теперь по крайней мере стало понятно, как княжеская рать нас обогнала.

Мы объединились с нижегородцами. Мой отряд влился в общее войско, как ручеек в реку.

Вечером, когда мы встали лагерем, не доходя верст тридцати до Владимира, прискакал гонец. На этот раз из Москвы. И новости, которые он привез, заставили всех нас, мягко говоря, охренеть.

Я сидел у шатра Бледного, когда под охраной дружинников привели гонца.

– Князь! Воевода! – произнёс он. – Вести!

Вокруг мгновенно собралась толпа. Андрей Фадеевич вышел, нахмурившись.

– Говори!

– Нет войны! – выдохнул гонец. – Повернули татары!

– Как повернули? – не понял Бледный. – Куда?

– Назад в степь ушли! – Гонец широко улыбался. – Махмуд, брат ханский, с передовым туменом на крымчаков напоролся! Менгли-Гирей, хан Крымский, ударил им в тыл!

По рядам прошел гул.

– Менгли-Гирей? Крымчаки? – переспрашивали мужики. – Откуда они там взялись?

Гонец продолжил, немного отдышавшись:

– Была сеча великая. Махмуда побили крепко. Ахмат, как узнал, что у него в тылу Крым, да еще и войско потрепано, так и плюнул. Развернул орду и ушел восвояси. Не по зубам ему нынче Москва оказалась.

Тишина повисла над лагерем.

– И что? – нарушил молчание я. – Нам теперь домой?

Вопрос был глупый, но он вертелся на языке у каждого. Ведь война кончилась, не начавшись.

Князь Бледный почесал пятерней вспотевшую макушку. Потом вдруг рассмеялся.

– Домой, Дмитрий Григорьевич! Домой! И слава Богу!

Многие подхватили этот смех. Люди начали обниматься, кто-то крестился. Радость была искренней. Кому охота под стрелы лезть, когда можно живым к жене вернуться?

Я тоже улыбался, но внутри скребло какое-то странное чувство.

– «Эх, Дима, Дима… – подумал я, глядя на ликующий лагерь. – Ну почему же я историю учил через пень-колоду? Знал бы про этот финт ушами с Менгли-Гиреем – сидел бы сейчас в Курмыше, смотрел, как колокол отливают».

– Ну что, тесть будущий, – сказал я Бледному, когда страсти немного улеглись. – Выпьем, что ли, за победу? Без единой пролитой капли крови?

– Выпьем, зятек, – хлопнул он меня по плечу так, что я чуть не присел. – Обязательно выпьем. А потом – по домам. У нас еще свадьба на носу, забыл?

– Не забыл, – улыбнулся я. – Такое забудешь.

А на следующий день мы развернулись, даже не увидев стен Владимира. Однако, домой я отправился не сразу. Был у меня тут в окрестностях один боярин, с которым надо было решать вопрос. Так сказать кардинально.

Глава 15

Я радовался вместе со всеми! Да и, к слову, кто бы не радовался на моём месте? Война, это всегда смерть и кровь, а сейчас она прошла мимо нас.

Честно, я задавался вопросом, что же пообещал Иван Васильевич Менгли-Гирею. Чем он купил крымского хана? Наверняка золотом… уж точно не землями. Или просто сыграл на вечной вражде между осколками Золотой Орды? Но скажу честно, если к такому развитию ситуации был причастен Иван, то этот ход был гениальным. Ударить в тыл Ахмату руками его же кровного врага… это было красиво.

Но хоть большой войны и удалось избежать, мои личные враги никуда не делись. Когда начались сборы, я нашёл князя Бледного.

– Ну что, Дмитрий! – окликнул он, увидев меня. – Седлаешь коней уже? – И тут же продолжил. – А я уж, грешным делом, думал, что придётся свадьбу твою и Алёны переносить из-за войны этой. Но, видимо, Бог, – посмотрел он на небеса, – на нашей стороне.

– Я тоже рад такому исходу. Всё-таки все домой возвращаемся. – Я подошёл ближе. – Только вот… – Я сделал паузу, оглядываясь по сторонам. – Я тут собираюсь на пару дней задержаться.

Князь повернулся ко мне всем корпусом.

– Позволь спросить, зачем? – глаза его сузились, словно уже почувствовал что-то неладное.

Ещё думая над тем, что сказать будущему тестю, я решил не юлить.

– Лыков, – коротко ответил я.

Брови князя дёрнулись вверх. Я держал его в курсе ситуации с Лыковым.

– Лыков, значит… – протянул он задумчиво. – Думаю… так будет лучше для всех. – Он не спрашивал, что я собираюсь делать. Это было и так очевидно. – Береги себя, Дмитрий, – он хлопнул меня по плечу, но уже без прежнего веселья. – Алёна ждёт. Свадьба скоро. Не вздумай голову сложить из-за какой-то падали.

– Не сложу, – усмехнулся я. И больше мы эту тему не поднимали. А ближе к обеду рать князя Бледного снялась со стоянки. Грохот телег, ржание сотен коней, топот и пыль столбом – войско уходило на восток, к Нижнему.

Дружина оставалась на том же месте, где мы ночевали. Старшим я определил Богдана, тогда как Семена, Глава и Григория я позвал с собой.

– Глав, – я посмотрел на нашего разведчика, – дорогу не забыл?

– Ночью с закрытыми глазами пройду, – усмехнулся тот, запрыгивая на коня. – Я там каждую тропку выучил, пока за Лыковым приглядывал. Всё-таки почти неделю там по лесам бродил.

– Тогда по коням, – скомандовал я, и мы выдвинулись сразу, не теряя времени.

Поначалу ехали молча, но эта тишина стала меня нервировать, и я решил расспросить Глава о тех местах получше.

– Ты уверен, что сопротивления мы не встретим? – спросил я.

– Уверен, – ответил Глав. – Что уж говорить, крестьяне почти все разбежались. Поля пустые стоят, бурьяном поросли. А те, кто остался… те, почитай, рабы. Голодают.

– Я ж тебя про воинов спрашиваю, а не про баб, – проворчал я.

– Что с дружиной? – вмешался Григорий.

– Какая там дружина, – махнул рукой Глав. – Как я и говорил, двое у него осталось, таких же пропойц, как и он сам. Остальные сбежали, когда поняли, что денег не видать. Но я же об этом сказывал. Как и про жену его, что с детьми уехала, спаси её Господи, догадалась вовремя.

Я кивнул. Картина складывалась жалкая, но жалости во мне не было. Лыков перешёл черту. Он послал людей убить меня на дороге. А такое прощать нельзя.

– Приехали, – сказал Глав, когда начало уже темнеть. – Вон за тем перелеском деревня. А на холме усадьба его.

Мы спешились, привязали коней в густом кустарнике, чтобы не выдали ржанием, и осторожно, пригибаясь, вышли к опушке.

Деревенька выглядела так, словно по ней уже прошёлся Мамай. Покосившиеся избы, провалившиеся крыши, ни лая собак, ни мычания коров. Только кое-где из труб поднимался жидкий дымок, говоря о том, что жизнь здесь ещё теплится, хоть и едва-едва.

А чуть в стороне, на пригорке, обнесённый почерневшим от времени частоколом, стоял боярский терем. Ворота были закрыты, но, судя по перекошенной створке, держались они на честном слове.

– Тишина, – прошептал Семён, вглядываясь в сумерки. – Ни караула, ни огней на вышках.

– Спит охрана или пьяна, – отозвался Григорий. – А может, нет там уже никакой охраны.

И мы стали ждать… ждать, когда сумерки окончательно не сгустятся. И когда этот момент настал, а вдали послышался волчий вой, я тихо сказал.

– Пора.

Двигались мы с подветренной стороны. Правило простое, но в таком деле жизненно важное. Если у Лыкова остались собаки, они почуют чужаков задолго до того, как увидят.

Усадьба встретила нас тишиной. Мы подобрались к стене. Я кивнул Главу и тот ловко, без единого звука, взбежал по наклонному бревну, заглянул внутрь и махнул рукой, показывая нам, что всё чисто.

Перемахнув через забор, мы оказались во дворе.

Ни охраны, ни холопов, ни даже брехливой дворняги… Вообще никакой охраны.

– Допился, – прошептал идущий рядом Григорий, брезгливо оглядывая двор. – Сам себя в могилу загнал, дурак.

Я был согласен с ним. По-хорошему, можно было бы просто развернуться и уйти. Оставить Лыкова, потому как сам помрет. Но я уже не собирался отступать.

Вскоре мы поднялись на крыльцо. Доски заскрипели под ногами, предательски выдавая наше присутствие, но скрываться уже почти не было смысла.

Я и Глав синхронно подняли арбалеты, уперев приклады в плечи. Механизмы были взведены заранее, а болты с гранеными наконечниками ждали своего времени… Григорий встал у двери, оголив саблю. Семён с луком наготове прикрывал нас с лестницы.

Григорий не стал церемониться. Он просто дёрнул за ручку, и с силой распахнул дверь.

Мы с Главом шагнули внутрь, беря помещение на прицел. В горнице стоял такой смрад, что хоть топор вешай. А за широким столом, заставленным кувшинами и объедками, сидели трое. Боярин Лыков сидел во главе стола, а рядом двое его воинов. Видимо, те самые собутыльники, о которых говорил Глав. Все были пьяные в стельку. У одного голова лежала прямо в миске с кашей, второй бессмысленно ковырял ножом столешницу. Лыков, услышав грохот двери, попытался сфокусировать на нас мутный взгляд.

Реакция у них была замедленная, как у мух в сиропе. Но воины скорее на рефлексах, дернулись было к оружию, лежавшему на лавках.

– Дзинь! Дзинь!

Две тетивы пропели смертельную песню почти одновременно.

Болты вошли с глухим, чавкающим звуком. Один дружинник, так и не встав, рухнул лицом на стол, опрокидывая кувшин с вином. Болт торчал у него из груди. Второго отшвырнуло назад, к печи. Он захрипел, хватаясь руками за оперение стрелы, торчащей из горла, и сполз по стене, оставляя кровавый след.

Лыков остался один.

Он вскочил, опрокидывая тяжелый дубовый стул.

– ДА КАК ВЫ ПОСМЕЛИ⁈ – заорал он, брызгая слюной. Голос его сорвался на визг. – ВЫ ХОТЬ ЗНАЕТЕ, КТО Я ТАКОЙ⁈ Я ЛЫКОВ! Я БОЯР…

Договорить я ему не дал. Не было ни желания, ни времени слушать бредни человека, заказавшего мою смерть.

Шаг вперед. Резкий и короткий удар пяткой прямо в грудь. Вложился я, как говорится, от души, и он плюхнулся на задницу, ударившись затылком о край лавки. Но сознание не потерял, и уже пытался подняться, когда Григорий молча шагнул к нему.

Григорий поднял саблю, тогда как Лыков, увидев блеск стали, попытался отползти, задрыгал ногами, что-то засипел, пытаясь выдавить мольбу.

Отец наступил ему на полу кафтана, пригвоздив к полу, и коротким, экономным движением вогнал клинок в грудь боярина. Лыков дернулся, выгнулся дугой и обмяк.

– Вот и всё, – буднично сказал Григорий вытирая саблю об кафтан Лыкова.

Я стоял, глядя на тело… И даже немного удивился. Как-то… слишком легко. Внутри даже ничего не прозвенело, совесть молчала. Будто бы просто за водой к колодцу сходил. Никакой эпической схватки, никаких разоблачающих речей. Просто пришли и убили пьяницу.

И в этот момент послышался шорох из соседней комнаты. Едва слышный скрип половицы.

– Берегись! – крикнул я, выхватывая саблю и разворачиваясь на звук.Арбалет я уже разрядил, перезаряжать было некогда.

Из темноты дверного проёма на меня метнулась тень. Блеснуло лезвие, нацеленное мне в шею…

– Дзинг! – я едва успел подставить клинок. Но противник не остановился, он нырнул под мою руку, пытаясь достать нижним ударом в живот. Всё происходило так быстро, что никто не успел должным образом отреагировать на угрозу.

Я отскочил, сшибая лавку. Фигура вынырнула на свет лучины. Боковым зрением я заметил, как Григорий, запнувшись об тело Лыкова чуть ли не упал на пол. Как Глав достаёт нож, и уже готов его метнуть.

Мужчина же в темной одежде с ненавистью смотрел на меня. Он замахнулся для третьего удара, но этого ему не позволил Семён.

– Вжих, – просвистела стрела, и нападавший вдруг замер. Его рука с кинжалом опустилась, и он медленно повернул голову. Но скорее всего это движение произошло по инерции, ведь позже я увидел, что из его виска, войдя почти по самое оперение, торчала стрела.

И упал.

Тогда как Семён стоял с луком в руках.

– Хороший выстрел, – повернулся я к лучнику. Семен кивнул мне, после чего я подошел к убитому и носком сапога перевернул его на спину. Лицо залила кровь, но черты были различимы.

– Хм, – вырвалось у меня.

Я узнал его.

Это был тот самый слуга, который после объявления о моей помолвке в доме князя Бледного показался мне подозрительным. Взгляд у него был злой… не холопский.

– Значит, не показалось, – кивнул я своим мыслям.

– Опасный был гад, – прокомментировал Семён.

– Спасибо, Семён, – кивнул я.

– Да ты бы сам с ним справился, – ответил он.

Я огляделся. Четыре трупа, разгром в горнице. И мой взгляд упал на горящую лучину. Была мысль уронить её. Сухое дерево вспыхнет и огонь сожрет всё: и трупы, и следы нашего пребывания, и сам этот проклятый дом. Списать всё на пьянку мол, перепились, опрокинули свечу и сгорели.

Рука сама потянулась к огню.

Глав и Григорий смотрели на меня, ожидая приказа. Они бы сделали это без колебаний. Но я не они. Прежде я подошел к дверному проёму и выглянул наружу.

Там, внизу, под холмом, прижавшись друг к другу, стояли черные избы деревни. Ветер дул сильно, и дул он как раз в сторону жилья.

Если терем полыхнет искры полетят на деревню. Одна искра на крышу – и через час полыхать будет всё. Могут пострадать невинные люди…

– Нет, – сказал я.

– Что «нет»? – не понял Григорий.

– Жечь не будем, – я убрал саблю в ножны. – Ветер на деревню дует. Спалим селян ни за что. Не хватало еще ТАКОЙ грех на душу брать, – выделил я интонацией слово, как бы подчеркивая, что мы и так только что убили четверых людей.

Мы уходили без лишнего шума. Как пришли в ночи, так и ушли, не тревожа сон крестьян.

До лошадей, добрались быстро. После чего запрыгнули в седла и тихо выехали на дорогу, стараясь уйти как можно дальше. А когда начало светать мы прибавили ходу и ещё до обеда вернулись в лагерь, где нас уже ждали остальные дружинники с обозом.

– Дмитрий Григорьевич! – Ратмир шагнул навстречу, вглядываясь в наши лица. – Ну как?

– Кончили, – спешиваясь, коротко бросил Григорий. – Нет больше Лыкова.

Вопросов больше никто не задавал и после того, как нас накормили, мы снялись с лагеря.

Обратная дорога заняла три дня. И, слава Богу, прошли они скучно. Ни разбойников, ни лихих людей, ни даже дикого зверья. Хотя тут мало удивительного. Всё-таки со мной сейчас было больше восьмидесяти воинов.

Курмыш встретил нас привычной суетой. Ворота распахнулись, запуская уставший отряд внутрь. Народ высыпал на улицу, радуясь нашему скорому возвращению. Я слышал, как Григорий раздавал приказы вести оставшийся провиант в старую крепость и, немного подумав, решил не лезть в это дело и всё оставить на него.

И всего через пару часов я грелся на полке в бане, куда чуть позже пришли остальные мои ближники. Посиделок не устраивали. Смыв дорожную пыль, я отправился в терем, где, едва коснувшись подушки, уснул.

Утром, после разминки, я пошёл в сторону строящегося храма. Вчера я слышал краем уха, что там какие-то проблемы, но что именно я не вникал, решив всеми делами заняться после отдыха.

Меня не было неделю. Срок немалый для работающей артели. Мне не терпелось увидеть, как продвигаются дела у Ивана Фадеева. Я обогнул строящийся храм и вышел к площадке, выделенной литейщикам.

Работа здесь кипела, но как-то… странно. Не было той слаженности и спокойного ритма, который я рассчитывал увидеть.

– Так-так… – протянул я, подходя ближе.

Первое, что бросилось в глаза – печи.

Я ожидал увидеть что-то капитальное, а увидел… ну, скажем так, не «чудо инженерной мысли». Обычные шахтные печурки, сложенные на скорую руку из моего ХОРОШЕГО кирпича. Из него они могли сложить что-то в разы лучше!

– «Слабовато, – отметил я про себя, чувствуя укол разочарования. – Олово с медью они, конечно, расплавят, температура там не такая уж высокая нужна, но для чего-то серьёзного не годятся».

Но не печи заставили меня остановиться и сжать кулаки.

Дорогой сплав, валялся на земле, смешанный с грязью и золой.

– Что здесь происходит⁈ – рявкнул я так, что пробегавший мимо подмастерье выронил ведро.

Из-за груды кирпича показался Иван Фадеев. Вид у мастера был побитый. Он стянул шапку и, комкая её в руках, подошёл ко мне.

– Дмитрий Григорьевич… с прибытием…

Я проигнорировал приветствие, указывая пальцем на застывшие лужи металла.

– Иван, объясни мне, что это такое? – голос мой звучал тихо, но Фадеев втянул голову в плечи. – Я когда с тобой договаривался, думал, ты в этом деле разумеешь. А что я вижу? Бронза вместо того, чтобы звенеть на колокольне, лежит в грязи? Это у вас такой новый способ литья – «в землю-матушку»?

Иван тяжело вздохнул и опустил голову.

– Не доглядел за своими, – глухо ответил мастер. – Торопились мы. Хотели побыстрее сделать, чтобы тебя порадовать к приезду.

– Порадовали, – хмыкнул я. – Прямо праздник души.

Я подошёл к краю ямы. Там, в глубине, виднелась развороченная, треснувшая форма. Из бока глиняного «кожуха» вырвался кусок, и через эту брешь драгоценный металл ушёл в песок.

– Почему прорвало? – спросил я, хотя ответ уже знал.

– Форму плохо просушили, – признался Иван. – Влаги много осталось. Когда металл пошёл, пар рванул, вот стенку и вышибло. Не выдержала рубашка.

Я закрыл глаза, считая до десяти. Идиотская ошибка!

– Я б тебе сказал, ЧТО вы плохо просушили, Иван… – процедил я сквозь зубы, глядя на него в упор. – Да, боюсь, отец Варлаам услышит.

И надо же было именно в этот момент ему появиться… как чёрт из табакерки…

– Господь терпелив, Дмитрий Григорьевич, и нам велит, – раздался за спиной спокойный бас Варлаама.

Я обернулся. К литейной яме, опираясь на посох, подошёл игумен.

– Терпение… добродетель, отче, не спорю, – с недовольством сказал я. – Но терпением бронзу не расплавишь и форму не склеишь.

Варлаам подошёл ближе, окинул взглядом понурого Ивана Фадеева.

– Знаю, – кивнул он. – Вижу. Только криком делу уже не поможешь. Я с Иваном уже беседу имел. И с работниками его тоже. Серьёзный разговор был, Дмитрий. Поверь, они свою вину осознали ещё до твоего прихода. Епитимью я на них наложил строгую, да и совести у них, чай, у самих хватает, чтобы от стыда сгореть.

Варлаам говорил весомо, гася мою ярость. И это бесило, хотя умом я понимал, что он прав. Орать на мастера, который и так готов сквозь землю провалиться, смысла нет. Руки у него от этого прямее не станут, а страх только дрожи добавит.

– Тебе легко говорить, Варлаам, – я наклонился, поднял тяжёлый, грязный обломок. Он был шершавым, с вплавленными камешками и землёй. – Не твои деньги в землю пролиты. Второй раз это, – я подбросил кусок на ладони, демонстрируя игумену, – для чистого литья использовать сразу нельзя. Грязь и песок в себя вобрал. Если так переплавить и снова в форму залить – раковин будет больше и колокол треснет от первого же удара языка. Придётся снова тратиться. Снова медь покупать, снова олово искать. А время?

Я с досадой швырнул кусок обратно в кучу мусора.

Варлаам посмотрел на меня своим проницательным взглядом.

– Уверен, – произнёс он, и в голосе проскользнула тень усмешки, – что Господь наделил тебя разумом не для того, чтобы ты над битым горшком плакал. Ты найдёшь, как использовать даже этот металл себе на пользу. Не пропадать же добру у такого хозяина, как ты.

Он перекрестил яму, меня, а потом и несчастного мастера, развернулся и неспешно пошёл обратно к строящемуся храму, стуча посохом.

Я смотрел ему в спину и качал головой. Хитрый жук, знал, куда давить…

Тяжело вздохнув, я повернулся к Фадееву.

– Слушай меня внимательно, Иван, – сказал я спокойным голосом, но так, что он вздрогнул. – Второй ошибки я не прощу. Материал я тебе дам. Но… – я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза. – Прежде чем вы снова начнёте заливку… Прежде чем вы вообще даже подумаете открыть летку печи, ты пошлёшь за мной. Лично. Днём это будет, ночью… Без меня – ни шагу. Ты меня понял?

– Понял, Дмитрий Григорьевич! – часто закивал мастер. – Как перед Богом клянусь, без твоего слова не начнём!

– И яму сушить… – я ткнул пальцем в сторону провала. – Не «на глазок», а пока пар идти не перестанет вовсе. Лучше неделю дрова жечь, чем опять вот такое здесь разводить.

Я махнул рукой, показывая, что разговор окончен, и развернулся прочь. Настроение было подпорчено, но, с другой стороны, ничего страшного, кроме потерь имущественных, не произошло. Жалко, конечно, но от ошибок никто не застрахован.