Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 4 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

– Тихо, тихо! Это я! – верно истолковав мои телодвижения возмутился Лёва. – С ума сошёл?

Лёву и меня учили одни и те же люди. И что-то мне подсказывало у него, как и у меня, рядом с кроватью всегда припрятано оружие.

Я моргнул, прогоняя остатки сна.

– Ты чего? – садясь на кровати, проворчал я. – Случилось чего? Шуйский?

– Да нет, тихо всё, – Лёва отступил на шаг, виновато почесывая затылок. – Ты это… живой там вообще? Я тебя минуту трясу, а ты только мычишь.

– Живой, – буркнул я, потирая лицо ладонями. – Долго спал говоришь?

– Светло уже давно, – Лёва переминался с ноги на ногу. – Я это… проснулся. Жрать хочу сил нет. Живот к спине прилип. А вниз один спускаться стесняюсь. Там слуги, бояре эти… Неловко как-то.

Я посмотрел на него с немым укором. Разбудить меня из-за того, что он стесняется пойти на кухню?

– Ты серьёзно? – спросил я.

– Ну, Дим… – протянул он. – Да и тебе Шуйского разве не надо проверить? Ты ж сам говорил, пригляд нужен.

Я вздохнул.

Проверить пациента действительно стоило, да и мой собственный желудок, услышав про еду, предательски заурчал.

– Ладно, – я спустил ноги с кровати. – Убедил. Дай только в себя приду.

Но перед этим я умылся ледяной водой из бадьи, которая мгновенно прогнала остатки сна, после чего быстро оделся. Чистая рубаха приятно холодила кожу, но голова всё ещё была тяжёлой.

Мы с Лёвой спустились вниз. И в трапезной, словно только нас ждал, сидел Андрей Фёдорович.

– Здравствуй, Дмитрий, – произнёс он, едва я переступил порог. Его взгляд тут же метнулся мне за спину, на моего друга. – С тобой я не успел познакомиться.

Лёва поклонился с достоинством, как я его учил.

– Меня зовут Лев Семёнович, – ответил он чётко.

Шуйский кивнул, принимая ответ, и жестом указал на лавки.

– Присаживайтесь.

Затем он резко повернул голову к дверям, где жались сенные девки, и гаркнул так, что те вздрогнули:

– На стол накрывайте! Немедленно!

Служанки прыснули в разные стороны. Я же, чувствуя, как внутри нарастает профессиональное напряжение, покачал головой. Еда едой, но долг прежде всего.

– Вначале я посмотрю, как там Василий Фёдорович, – сказал я.

Андрей Фёдорович посмотрел на меня.

– Добро, – коротко ответил он. – Мы пока с твоим другом познакомимся получше.

Я оставил Лёву в трапезной и направился в покои, где лежал больной.

Состояние Василия Фёдоровича было… да хрен его знает каким оно было. По всем законам медицины, известным мне из прошлой жизни, он должен был уже прийти в себя. И не просто открыть глаза, а выть от боли. Разрезанный живот, потревоженные кишки, дренажи – всё это должно было превратить его пробуждение в ад.

Я подошёл к постели. Дыхание ровное, но поверхностное. Я осторожно приподнял веко – зрачок реагировал на свет, хоть и вяло. Это радовало. Значит, мозг жив. Откинув одеяло, я проверил повязку. Дренажи работали исправно: сукровица сочилась, не застаиваясь внутри. Воспаления вокруг швов пока не было видно, но прошло слишком мало времени.

И словно по заказу, стоило мне закончить осмотр и накрыть его простыней, как Шуйский зашевелился. Лицо его исказила гримаса страдания, с губ сорвался утробный стон:

– Больно… Ммм… Больно…

Он заметался, пытаясь согнуть ноги, что категорически нельзя было делать, швы могли разойтись.

– Тихо, тихо, Василий Фёдорович, – я прижал его плечи к кровати, но он не слышал. Боль пробивалась, «разрывая» его изнутри.

У меня не было выбора. Обезболивающих в современном понимании здесь не существовало. Спирт? Тоже риск. Да и как влить его в глотку человеку, который толком не в сознании? Захлебнётся.

Я потянулся к своему саквояжу. Флакон с эфиром стоял там, где я его оставил. Это было опасно. Чертовски опасно. Эфир токсичен, он даёт нагрузку на сердце, которое и так работает на пределе. Но сейчас болевой шок был страшнее.

Я капнул совсем немного на сложенную в несколько раз чистую тряпицу. Резкий запах снова наполнил пространство вокруг кровати. Я осторожно, несильно приложил ткань к его носу и рту.

– Дыши, – прошептал я. – Просто дыши.

Шуйский сделал вдох, другой. Стон оборвался. Тело, выгнутое дугой от напряжения, начало расслабляться.

Только тогда я убрал тряпку, внимательно следя за пульсом. Сердце билось ровно.

– «Пронесло», – подумал я. Тем не менее я понимал, что это временная мера. Долго на эфире я его не продержу.

Глава 8

Выдохнув, я вышел из покоев и вернулся в трапезную. Андрей Фёдорович даже не притронулся к еде, хотя стол уже ломился от яств.

– Как он? – едва я сел напротив спросил он.

– Пока всё идёт нормально, – ответил я, наливая себе сбитня. – Он приходил в себя, чувствует боль. Это хорошо, значит, нервы живы. Я его усыпил ненадолго. – Я сделал глоток, собираясь с мыслями. – Дальше видно будет. Но мне нужны травы. И срочно. Болиголов, полынь, геллебор… Всё это нужно достать.

Андрей Фёдорович нахмурился, явно перебирая в памяти названия.

– Зачем?

– Чтобы облегчить боль Василия Фёдоровича, – пояснил я. – Эфир долго использовать нельзя, сердце не выдержит. Мне нужно сварить отвар, который будет глушить боль.

Шуйский резко встал из-за стола, опрокинув пустую чарку.

– Всё это будет уже скоро, – отрезал он. – Я пошлю людей к зелейникам (травники), они всё достанут!

Он развернулся и быстрым шагом вышел из трапезной, на ходу отдавая приказы слугам. Я проводил его взглядом и устало потёр переносицу.

– Ну что, Лёва, – обратился я к другу, который уже вовсю уплетал пирог с рыбой. – Ешь давай. Сегодня я буду спать рядом с Шуйским. Ночка предстоит долгая.

Лёва кивнул с набитым ртом, пододвигая ко мне тарелку с кулебякой.

– Поешь, Дим. Тебе силы нужны.

Я усмехнулся. Хорошо, когда есть на кого опереться.

Весь день и ночь я дежурил возле больного. Эти сутки, казалось, тянулись бесконечно. Я велел постелить себе на широкой лавке буквально в двух шагах от Василия Фёдоровича. Спать по-настоящему я не мог, лишь проваливался в дрему, вздрагивая от каждого шороха.

Также во время очередного пробуждения я понял, что с подвижностью Василия Фёдоровича надо что-то делать. Поэтому я отдал приказ, который слугам показался диким.

– Вяжите его, – сказал я глухо, указывая на беспамятного боярина.

– Как же можно, Дмитрий Григорьевич? – ахнула старая нянька. – Чай не тать какой, а хозяин…

– Вяжите! – рявкнул я. – Руки к краям стола, ноги в щиколотках. Мягкими тряпками, чтобы не натерло, но крепко. Если он очнется в бреду и рванет – кишки наружу вывалятся. Ты их обратно запихивать будешь?

Сделали. Смотреть на это было жутко… боярин, распятый на собственном столе, словно жертва на алтаре. Но я знал: один резкий рывок, одна попытка сесть или свернуться калачиком от боли – и все мои швы разлетятся к чертям.

Я напоил Василия Федоровича травяным взваром, но он действовал слабо…

Но даже так с его помощью один раз он проснулся не бредя, а вполне понимая, что происходит. Это произошло где-то за полночь. Я услышал, как изменилось его дыхание… оно стало прерывистым, сипящим. Я тут же подскочил, склоняясь над ним со свечой. Василий Фёдорович открыл глаза. Взгляд был мутным, но в нем мелькнуло узнавание.

– Дима? – прохрипел он едва слышно.

– Я здесь, Василий Фёдорович, – тихо ответил я, смачивая тряпицу водой и прикладывая к его губам. – Всё будет в порядке. Гонец твой, как только прибыл, я сразу же выехал. Успели мы.

Он жадно втянул несколько капель влаги.

– А брат мой… Иван? – выдохнул он. – Что с ним?

Я замер и вопрос повис в воздухе. Я ведь действительно не знал. В суматохе приезда, операции и спасения одного Шуйского я совершенно упустил из виду судьбу остальных, кроме Андрея, который был здесь.

– Не знаю, боярин, – честно ответил я, глядя ему в глаза. – Не видел я его. Не до того было.

– Ясно… – выдохнул Шуйский.

Веки его дрогнули и опустились. Сил на дальнейшие расспросы у него не было.

Я выдохнул, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Слава Богу, что он отключился сам. Использовать эфир лишний раз мне не хотелось. Но не прошло и сорока минут, как тишину терема разорвал крик.

Это был не стон, а именно крик – дикий вопль человека, которого будто пытают каленым железом. Василий Фёдорович выгнулся дугой, насколько позволяли путы, жилы на его шее вздулись канатами. Наркоз окончательно выветрился, и боль, которую я до этого глушил, обрушилась на него всей своей мощью. Разрезанный живот, потревоженные внутренности – всё это горело огнем.

– А-а-а-а! Господи!!! – хрипел он, пытаясь разорвать путы.

Слуги, дежурившие у дверей, в ужасе шарахнулись.

– Эфир! – крикнул я сам себе, подлетая к столу.

Дрожащими руками я схватил флакон и маску. Это было опасно. Чертовски опасно. Но смотреть, как он умирает от болевого шока, я не мог.

Я прижал маску к его лицу, чувствуя, как он пытается мотать головой, кусает марлю.

– Дыши! – приказал я, капая летучую жидкость. – Дыши, чтоб тебя!

Постепенно крик перешел в скулеж, потом в тяжелое сопение, и наконец боярин обмяк. Я убрал маску, проверяя пульс.

– «Частит, нитевидный, но есть», – с облегчением отметил я про себя.

– Живи, старый лис, живи, – вытирая пот со лба прошептал я. – Не смей подыхать.

Утро ворвалось в гридницу серым светом и суетой. Я чувствовал себя так, словно меня пропустили через мясорубку.

Первым делом – осмотр. Я откинул простыню. Швы выглядели… сносно. Воспаление, конечно, было, куда без него, но края раны держались. Дренажи работали – повязка промокла, но отделяемое было сукровичным, без того страшного гнилостного запаха, что был вчера.

– Спирт, – бросил я Лёве, который пришёл ко мне как раз вовремя.

Я обработал края раны, морщась от резкого запаха сивухи. Шуйский дернулся во сне, но не проснулся.

В этот момент дверь скрипнула, и в гридницу бочком протиснулся Андрей Фёдорович. Вид у него был не лучше моего – под глазами мешки, лицо серое.

– Мне тут кое-что принесли. Сказали помочь может.

Я же замер, глядя на траву, и мне захотелось ударить себя по лбу. Пенька. Конопля.

– Идиот, – прошептал я. – Какой же я идиот…

– Что не так? – насторожился Андрей Фёдорович. – Не та трава?

– Та, – хмыкнул я, беря пучок в руки. – Самая та. Просто я… забыл.

Как я мог забыть? Это же Русь, пятнадцатый век! Конопля здесь растет на каждом огороде. Из неё вьют веревки, ткут холстину, давят масло. Она везде! А я, со своими знаниями двадцать первого века, где это растение под запретом, совершенно вычеркнул её из списка лекарств. А ведь как обезболивающее и успокоительное она сейчас была в сто раз безопаснее эфира и эффективнее болиголова, которым легко отравить пациента.

– Лёва! – скомандовал я, чувствуя прилив энергии. – Тащи ступку и котел с водой. И масло конопляное или льняное, если есть. Будем варить зелье.

Следующий час я колдовал над варевом. Вываривал соцветия в масле и воде, делая густой, маслянистый настой. Запах стоял специфический, но никого из присутствующих он не смущал – здесь это пахло просто как сырье для канатов.

Когда Василий Фёдорович снова начал стонать и метаться, приходя в себя, я уже был готов.

– Приподнимите ему голову, – скомандовал я слугам.

Я влил ему в рот несколько ложек маслянистой жидкости. Он поперхнулся, но проглотил.

– Ну вот, – сказал я, отставляя чашку. – Теперь эфир нам, надеюсь, больше не понадобится. Пусть спит. Это зелье дурное, но боль снимает хорошо и сон дает крепкий.

Убедившись, что дыхание боярина выровнялось, а лицо разгладилось, я, наконец, позволил себе выйти из гридницы. Мне нужно было проветрить голову и увидеть отца.

Григорий сидел на крыльце, греясь в лучах утреннего солнца. Левая рука его покоилась на перевязи.

– Ну, как он? – спросил отец, не поворачивая головы, когда я сел рядом.

– Жив, – коротко ответил я. – Эту ночь пережил, и это главное. Теперь будем ждать.

Я кивнул на его руку.

– Дай ещё раз гляну.

Днём, после ночной операции, я осматривал его руку. И ничего требующего моего вмешательства я не увидел. Так и сейчас Григорий послушно развязал косынку. После чего я закатал край его рубахи.

– Чисто. Ни красноты, ни отека. Ты так и не сказал, кто шил?

– Лекарь местный, – усмехнулся Григорий в усы. – Только я ему сразу сказал: будешь шить, как привык, второй рукой зубы собирать будешь.

– Это как? – удивился я.

– А так. Вспомнил, как ты меня учил, – отец повернулся ко мне. – Заставил его руки мыть в кипятке с щелоком, пока кожа не покраснела. Иглу и нить в вине хлебном замочить велел. А рану промывать соленой водой, да не жалеть. Он, конечно, ворчал, говорил, что я его учить вздумал, но спорить с саблей у горла не стал.

Я рассмеялся.

– Ай да, Григорий Осипович! Ай да, молодец! Ты, батя, считай, сам себя спас.

– Жить захочешь, не так раскорячишься, – ответил он.

Некоторое время мы сидели в тишине.

– Кто это был? – спросил я.

– Ты про нападение? – Я кивнул и тогда Григорий продолжил. – Мы с кузниц возвращались. Только-только выехали… и поперли они… Не тати лесные, нет. Обученные, в броне справной.

– И ты не знаешь, кто их послал?

– Нет, – покачал головой Григорий. – Пленных взяли, они сейчас в темнице у Великого князя сидят. Стоило нам на подворье приехать, как сюда за пленниками приехали дружинники Ивана Васильевича. Насколько я понял, Великий князь сам хочет до истины добраться. Как и мстить будут от его имени. – Григорий сделал паузу и потом добавил. – Не простые это были люди. Ох непростые.

– Почему?

– Потому что били они прицельно, – Григорий сжал здоровую руку в кулак. – Я двоих зарубил, которые прямиком к Андрею и Ивану прорывались. Я Андрея прикрыл щитом, а вот к Василию и Ивану нас не пустили. Отрезали. Стеной встали.

Он помолчал, глядя куда-то вдаль.

– Значит, охотились именно за Шуйскими, – подытожил я. – За всем родом сразу.

– Похоже на то.

Мы посидели молча. Я переваривал услышанное. Ливонцы? Новгородцы? Или кто-то из местных бояр, кто метит на место Шуйских? Ответов у меня не было. Но честно, у меня и своих дел хватало.

* * *

Следующие два дня слились для меня в один бесконечный день сурка. Я редко выходил из гридницы.

Василий Фёдорович балансировал на грани. Жар то поднимался, то спадал. Он бредил, звал то жену, то брата, то отдавал приказы несуществующим полкам. Я поил его конопляным отваром, менял повязки, промывал дренажи, молясь, чтобы гной перестал течь.

И на третий день это случилось.

Я задремал, сидя на стуле у изголовья. Меня разбудил тихий шелест. Я открыл глаза и увидел, что Василий Фёдорович смотрит на меня. Взгляд его был ясным. Измученным, конечно, но абсолютно ясным.

Лоб его был покрыт крупными каплями пота. Я коснулся кожи – она была влажной и прохладной. Не тот сухой, испепеляющий жар, что был раньше.

– «Ну, слава Богу, кризис миновал», – подумал я.

– Пить… – прошептал Шуйский.

Я тут же поднес чашу с водой.

– Есть хочу, – вдруг сказал он, отстраняясь от чаши. – Жрать охота, Дима. Сил нет.

Я едва не расхохотался от счастья. Аппетит – лучший признак выздоровления.

– Жрать пока нельзя, Василий Федорович, – улыбнулся я. – А вот поесть дадим.

Я кликнул слуг. Через несколько минуту передо мной стояла миска с крепким, золотистым куриным бульоном. Но жир я велел снять, чтобы не нагружать желудок.

Я сам кормил его с ложечки, можно сказать, как ребенка. И он съел всё, до последней капли, и блаженно откинулся на подушки.

– Спасибо, – выдохнул он и через минуту уже спал. Но это уже был здоровый, исцеляющий сон.

Я лёг на скамейку и тут же провалился спать. Напряжение предыдущих дней стало отпускать меня.

* * *

А днём я заметил, что во дворе было необычно людно. Дружинники Шуйских, слуги, какие-то незнакомые люди в богатых одеждах сновали туда-сюда.

Я увидел Лёву, который стоял у коновязи и начищал сбрую.

– Что происходит? – спросил я, подходя к нему.

Лёва обернулся.

– Великая княгиня едет, – успел ответить он, как вдруг ворота широко распахнулись и во двор въехал экипаж. Не простая повозка, а настоящий колесный возок, крытый дорогой тканью, запряженный тройкой великолепных гнедых. С каждой стороны двигались по трое дружинников. Броня на них была не чета нашей, блестящие на солнце шлемы с личинами, дорогие плащи… Видимо, после покушения Иван Васильевич позаботился о личной охране Великой княгини.

Мария Борисовна вышла на свет.

Едва её нога коснулась земли, вокруг разнесся слитный шорох одежд, и вот уже сотня людей склонила головы в глубоком поклоне.

– Поднимите головы, – прозвучал её голос.

Мы выпрямились. Мария Борисовна подошла к крыльцу, где стояли встречающие. Её взгляд скользнул по лицам, задержавшись на Анне Тимофеевне и Андрее Фёдоровиче.

– Аня, Андрей, – мягко произнесла она, протягивая к ним руки. – Я же уже просила вас. К чему эти церемонии? Мы ведь не на приеме⁈

– Госпожа, – Андрей Фёдорович поклонился еще раз. – Для нас честь принимать тебя.

Рядом со мной стояли Ратибор Годинович с Любавой и Глеб. Они тоже склонили головы. Глеб, как мне показалось, выглядел бледнее обычного, и он нервно теребил край кафтана.

После коротких, сдержанных приветствий, вся процессия двинулась в терем.

Меня, разумеется, тут же втянули в общий поток. Мы вошли в просторные сени, а оттуда в малую приемную залу. Мария Борисовна сняла верхнюю накидку, передав её служанке, и повернулась к Андрею Фёдоровичу. В её глазах читался немой вопрос, который мучил всех.

– Как Василий? – спросил она прямо.

Андрей Фёдорович выдохнул, и плечи его чуть опустились, сбрасывая груз напряжения. Он повернулся и указал рукой на меня.

– Спас, – коротко ответил он. – У Василия, матушка княгиня, всегда была чуйка на талантливых людей. И если я в первый раз не понимал, зачем он притащил этого Строганова к нам в дом, то теперь всё встало на свои места. Если бы не Дмитрий… отпевали бы мы его… Как и брата моего, Ивана, на прошлой неделе.

Взгляд Великой княгини переместился на меня. Я шагнул вперед и низко поклонился, чувствуя на себе внимательный взор.

– Здравствуй, Дмитрий Григорьевич, – произнесла, как мне показалось, крайне мягко… по-доброму. – Снова делаешь невозможное возможным?

Я выпрямился, глядя ей в глаза.

– В этот раз без Божьей помощи не обошлось, госпожа, – скромно ответил я. – Рана была тяжелой, но Василий Фёдорович крепок духом.

Принимая ответ, она кивнула.

– Бог милостив. И руки у тебя золотые, Дмитрий. Мы этого не забудем.

Вскоре суета встречи начала утихать. Женщины – Мария Борисовна, Анна и Любава – удалились в женскую половину терема. Им нужно было поговорить о своем.

Мы же, мужчины, остались внизу. Андрей Фёдорович распорядился подать вина и легких закусок в малую трапезную. Собрались узким кругом: сам боярин, Ратибор Годинович, я и Глеб.

– Рассказывай, Дмитрий, – Ратибор отпил из кубка и посмотрел на меня. – Как там Курмыш? Небось, развалилось всё без твердой руки?

– Стоит Курмыш, Ратибор Годинович, – усмехнулся я, отламывая кусок хлеба. – И даже растет.

Они начали расспрашивать. Им было интересно всё: как я справляюсь с хозяйством, как ведут себя новые поселенцы, что слышно о татарах.

Я рассказывал без утайки. Поведал про наш дерзкий поход в Казанское ханство, про захваченную крепость мурзы Барая. Андрей Фёдорович слушал, одобрительно крякая, когда речь заходила о добыче и освобожденных пленниках.

– Лихо, – покачал он головой. – Рисковый ты парень, Строганов. Но победителей не судят. – после того как он сделал глоток из кружки, спросил. – А что ещё делаешь?

– А что конкретно тебя интересует, боярин? – прищурившись спросил я, поняв, что Ратибор как, наверное, и остальные Шуйские, не оставил меня без наблюдения. И следующие слова лишь подтвердили мои мысли.

– Строишь ты что-то на реке, так? – спросил Ратибор.

– Водяное колесо строим, – кивнув ответил я. – Огромное, верхнебойное. До зимы, даст Бог, запустим. Реку перегородили, плотину поставили.

Андрей Фёдорович понимающе кивнул.

– Мельница, дело доброе. Хлеб всему голова. С такой махиной ты всю округу мукой завалишь, купцы сами к тебе поедут.

– Да, – поддакнул Ратибор. – Зерно молоть, прибыль верная. Молодец, хозяйственный подход.

Я лишь кивнул, пряча улыбку в кубке.

– «Зерно, говорите? Ну-ну». – Откуда ж им было знать, что в моих планах не мука, а металл? Что это колесо будет крутить не жернова, а мощные мехи, нагнетая воздух в домну? Что я собираюсь плавить болотную руду и получать чугун в промышленных масштабах, а не молоть рожь? Пусть думают про мельницу. Меньше знают, крепче спят, а мне спокойнее работать без лишнего внимания Москвы к моим «стратегическим» разработкам.

Глеб сидел с нами, но словно отсутствовал. Он почти не притрагивался к еде, крутил в руках кубок, взгляд его был расфокусированным. В какой-то момент, когда Андрей Фёдорович увлекся рассказом о политических дрязгах с Новгородом, Глеб тихо встал.

– Прошу прощения, – пробормотал он. – Душно здесь. Пойду воздухом подышу.

Никто особо не обратил внимания на его уход. Мы просидели еще часа два. Усталость, которую я загнал внутрь, начала брать свое. Вино, тепло трапезной и монотонный разговор сделали свое дело, веки налились свинцом, в голове зашумело.

– Андрей Фёдорович, Ратибор Годинович, – я поднялся, чувствуя, как хрустнули суставы. – Не сочтите за неуважение, но я валюсь с ног. Мне бы прилечь хоть на час, перед тем как к Василию Фёдоровичу снова идти.

– Иди, иди, Дима! – замахал руками Андрей. – Ты и так сделал больше, чем мы все вместе взятые. Отдыхай.

Я поклонился и вышел из трапезной.

В коридорах терема было тихо. Я медленно поднимался по лестнице, держась за перила. Мой путь лежал в гостевое крыло, но, чтобы срезать, я свернул в боковой коридор второго этажа. Здесь располагались малые гостевые покои, которые обычно пустовали.

Тишина здесь была какой-то особенной…

Проходя мимо одной из дверей я заметил, что она слегка приоткрыта. Совсем чуть-чуть, на ладонь. Обычное дело – может, проветривали, может, слуги забыли закрыть. Я бы прошел мимо, не обратив внимания, если бы не тихий звук. Шорох платья и сдавленный шепот.

Сам не знаю зачем, ведомый каким-то глупым инстинктом или просто усталой рассеянностью, я повернул голову и заглянул в щель.

И замер, а сон как рукой сняло.

Я не мог поверить своим глазам. Мне показалось, что я брежу.

В комнате, у окна, стояли двое.

Глеб, сын Ратибора… и Мария Борисовна. Великая княгиня Московская. Жена государя всея Руси Ивана.

Они не просто разговаривали. Глеб прижимал её к себе, его руки судорожно сжимали ткань её платья на талии. А она… она не отталкивала его. Её руки лежали у него на плечах, пальцы запутались в его волосах.

Они целовались.

Меня словно ледяной водой окатило.

– «Твою ж мать…» – пронеслось в голове.

Это было не просто нарушение приличий. Это была государственная измена. Это была плаха. Для них обоих. И для всех, кто об этом знал. Я отшатнулся от двери, стараясь не издать ни звука.

– «Если меня сейчас заметят…» – поэтому я сделал шаг назад, потом еще один, ступая мягко, и только завернув за угол позволил себе выдохнуть. Зайдя в свою комнату, я понял, что теперь вряд ли смогу уснуть.

Я изменил их судьбу! Оба эти человека должны были умереть. Глеб от стрелы в шее. А Мария Борисовна от яда! ЭТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПРОСТЫМ СОВПАДЕНИЕМ!

– «Стоп! А почему не может? И вообще, что с того, что они вместе? Мне-то какое дело?» – покрутив эту ситуацию и так, и эдак, я решил, что лучше всего сделать вид, будто я ничего не видел.

Глава 9

Прошло два дня с того момента, как Великая княгиня Мария Борисовна покинула подворье Шуйских.

Эти самые два дня, которые слились для меня в бесконечную череду перевязок, осмотров и борьбы с местными представлениями о чистоте. Кризис, грозивший отправить Василия Фёдоровича к праотцам, миновал, тем не менее расслабляться было рано. Боярин был слаб, хотя гонору в нём даже в таком состоянии оставалось на троих здоровых.

Вскоре я перевел его из гридницы, служившей нам операционной, в хозяйскую спальню. Но, прежде чем это сделать, я устроил там настоящий террор. Слуги, подгоняемые моим рыком и строгим оком Анны Тимофеевны, выскоблили комнату до деревянного основания. Полы, стены, лавки – всё было отмыто с щёлоком так, что дерево побелело.

– Всё, что можно прокипятить в котёл! – командовал я, проходя мимо прачек во дворе.

Постельное белье, рубахи, повязки… всё проходило через кипяток. Я догадывался, что выгляжу в глазах дворовых сумасшедшим, помешанным на чистоте, но мне было плевать. Главное, что в спальне теперь пахло не затхлостью, а свежим деревом и вываренным льном.

Я вошел в спальню, неся поднос с инструментами. Василий Фёдорович не спал. Он лежал на высоких подушках, бледный, осунувшийся, но взгляд его был уже осмысленным.

– Ну, как мы сегодня? – спросил я, ставя поднос на столик.

– Ночью повернулся резко, было больно. А так более-менее.

Выслушав ответ, я кивнул, после чего откинул одеяло. Пришло время убирать дренажи. Те самые льняные фитили, пропитанные маслом и мёдом, что я оставил в ране для оттока сукровицы.

– Сейчас будет немного неприятно, – предупредил я. – Придётся потерпеть. Буду вытаскивать их, – показал я на дренажи.

– Надо, значит, потерплю.

Тогда я взялся пинцетом за край ткани. Василий Фёдорович напрягся, стиснув зубы. Я медленно, без рывков, потянул. Ткань выходила неохотно, с влажным чвакающим звуком. Боярин зашипел, втянув воздух сквозь зубы, но не издал ни звука.

– Вот и всё, – я бросил окровавленный лоскут в таз. – Чисто. Гноя нет, только сукровица. Это хорошо.

Я обработал края раны спиртом. Шуйский лишь поморщился, видимо привык уже, после чего я наложил свежую повязку.

– Конопляный отвар сегодня дам только на ночь, – сказал я, вытирая руки. – И дозу уменьшу вдвое. Хватит тебе уже дурмана, Василий Фёдорович.

– И то дело, – слабо кивнул он. – А то от твоего зелья сны такие снятся… будто я не в Москве, а на облаке верхом на медведе скачу.

Я усмехнулся.

– Это пройдёт.

Закончив с перевязкой я повернулся к стоявшим у дверей служанкам.

– С сегодняшнего дня кормить боярина часто, но помалу. Жирного ни капли! Никакого сала, никакой свинины, сметаны густой не давать. Куриный бульон второй варки, жир снимать безжалостно. Каши жидкие, размазни, на воде или разбавленном молоке. Печёные яблоки можно. Хлеб только черствый, сухари размачивать. Поняли?

– Поняли, – закивали девки.

– Если увижу, что дали кусок жирного мяса или пирог свежий, расскажу Анне Тимофеевне. А уж она скора на расправу, и выпорет самолично вас. – Это я сказал больше для Шуйского, чем для девушек. Ведь если Шуйский прикажет принести ему что-то, что ему сейчас нельзя, то те не смогут не выполнить указание.

Служанки ещё раз закивали и попятились к выходу.

Когда мы остались одни, Василий Фёдорович завозился, пытаясь приподняться на локтях.

– Лежать! – тут же сказал я, оказываясь рядом и укладывая его обратно. Мои руки легли ему на грудь, мягко, но настойчиво вдавливая в подушки. – Куда собрался? Для кого я тут распинался всё это время? А?

– Да сил нет лежать, Дим, – пожаловался он, но сопротивляться перестал. – Спина затекла, ноги, как чужие. Долго мне ещё колодой валяться?

– Долго, – честно ответил я, присаживаясь на край табурета. – Вставать тебе пока нельзя. Даже садиться самому запрещаю.

Шуйский тяжело вздохнул.

– А жить-то… жить как раньше смогу? – в его голосе проскользнула нотка страха, которую он тут же попытался скрыть за ворчливостью. – Или теперь до конца дней буду калекой, что только на печи сидит да кашу жуёт?

– Сможешь, – уверенно сказал я. – Всё заживёт. И ходить будешь, и делами ворочать. Просто не сразу. Организм у тебя крепкий, но рана тяжёлая была.

– А конь? – вдруг оживился он, поворачивая голову ко мне. В глазах загорелся огонёк. – В седло можно будет? Мне ж в полки ездить надо, на границу… Новгородцы, будь они прокляты, чай не дремлют.

Я покачал головой.

– О конях забудь, минимум на полгода.

– Сколько⁈ – глаза боярина округлились. – Полгода⁈ Да ты в уме ли, Строганов? Я ж засохну тут! Месяц, ну два – ещё куда ни шло, но полгода…

– Василий Фёдорович, – перебил я его жестко. – У тебя кишки все штопаные. Тряска в седле, напряжение и всё по новой. Хочешь кишками наружу ездить? Нет? Тогда полгода никаких коней. Возок с мягкими перинами или сани – пожалуйста, и то аккуратно, по ровной дороге. А верхом – ни-ни.

Шуйский скривился, как от зубной боли, но спорить не стал. Видимо, память о той боли, что он пережил, была ещё слишком свежа.

– Но, чтобы ты не засох, – смягчился я, – я тебе упражнения покажу. Позже, когда швы снимем и рубцеваться начнёт. Будешь делать каждый день – быстрее восстановишься.

– Так давай сейчас показывай! – тут же встрепенулся он, снова пытаясь приподнять голову. – Чего ждать-то? Я ж чувствую, руки-ноги есть, шевелятся!

Я снова нажал ему на грудь, пресекая этот порыв энтузиазма.

– Всему своё время, Василий Фёдорович. Сейчас начнешь дёргаться – швы поползут. Вместо выздоровления получишь дырку в животе и сырой деревянный дом. Тебе оно надо?

– Деревянный – что? – не понял он.

– Гроб, – пояснил я. – Отпевать тебя будут, говорю.

– Типун тебе на язык, – буркнул Шуйский, успокаиваясь. – Ладно, убедил. Лежу.

Он помолчал немного, разглядывая меня с каким-то странным выражением. Взгляд стал хитрым, изучающим и… немного заискивающим?

– Дим… – понизив голос до шёпота вдруг тихо позвал он.

– Что? Болит где?

– Да нет… – он оглянулся на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и знаком подозвал меня ближе. – Слушай… А нет ли у тебя средства, чтобы… ну, это… выздороветь уже сейчас? Сразу?

Я опешил.

– Это как… сразу?

– Ну… – он замялся, подбирая слова. – Может, зелье какое особое? Или слово заветное? Ты ж, я вижу, не простой лекарь. То, что ты сотворил… Это ж не по-людски как-то. Обычные лекари так не умеют.

Я смотрел на него и не знал, смеяться мне или плакать.

– Василий Фёдорович, ты, кажется, всё-таки перебрал моего отвара, – вздохнул я. – Мерещится тебе всякое.

– Да брось ты, – он подмигнул мне, и этот жест на измождённом лице выглядел жутковато. – Я ж никому. Могила! Клянусь крестом, слова не скажу. Может, ты… ну, знаешь чего? Или сам… того? С силой?

Он явно намекал на колдовство или какой-то магический дар. Ситуация становилась комичной. Один из первых людей государства, прожжённый политик и воин, лежал передо мной и на полном серьёзе выпрашивал чудо-таблетку, веря, что я тайный чародей.

– Василий Фёдорович, – сказал я максимально серьёзно, – слушай меня внимательно. Нет никаких чудес. Нет никаких заветных слов и волшебных зелий. То, что я сделал, это всего лишь знание, как устроено тело человеческое, и умение работать ножом и иглой. Чистота, правильный уход и вовремя отрезанная гниль – вот и вся моя «магия». – Шуйский слушал меня с явным недоверием. В его глазах читалось: «Ну конечно, так я тебе и поверил, хитрец». – К сожалению, – продолжил я выпрямляясь, – таких методов лечения, чтобы «встал и пошёл», мне неизвестно. По крайней мере в тех знаниях, что мне даровал Николай Чудотворец, об этом нет ни слова.