Текст книги "Как стать добрым"

Автор книги: Ник Хорнби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

– Тогда понятно, чего ты от меня добиваешься.

– Кстати, я снял номер в этом отеле…

– Прошу прощения?

– Ну, на всякий случай.

Допив коктейль, я направилась к выходу.

«Что это было? Что случилось?» – спросил он на следующем свидании – потому что было и следующее, и я знала уже, что оно не последнее, когда садилась в такси, которое должно было отвезти меня к мужу и семье. «Почему ты бросила меня тогда в отеле?» И я все свела к шутке, отделавшись несколькими словами (за кого ты меня принимаешь, я не девочка и все такое), но, конечно, здесь было не до шуток – нечего было вышучивать. Все это было слишком тоскливо. Тоскливо оттого, что он так и не понял, почему я не ответила на его пошлый жест со снятием номера в отеле, куда мы пришли выпить, тоскливо оттого, что я, неведомо как, убедила себя, что человек, способный на такие пошлые жесты, является самой важной персоной на данном отрезке моей жизни. Но не будем о грустном. Ведь у нас был роман. А в романе всегда можно найти много забавного, интересного и увлекательного.

По возвращении домой оказалось, что у Дэвида снова разболелась спина. Я не предполагала, что его застарелая болезнь станет поворотным моментом в нашей жизни – да и откуда я могла знать? Тем более что со спиной Дэвида мы давно знакомы, можно сказать, идем с ней по жизни, и я предпочла бы избежать зрелища разбитого болезнью Дэвида, лежащего на полу с парой книжек под головой и беспроводным телефоном под рукой, в котором давно пора перезарядить аккумуляторы. Трубка колыхалась у него на животе, – таким я уже видела Дэвида прежде, так что особенного испуга и опасения за его здоровье эта картина не вызвала.

Он оказался рассержен даже больше, чем можно было ожидать. Дэвид дулся на то, что я вернулась домой поздно (к счастью, он даже не поинтересовался, где это я пропадала и чем занималась), бросив ею одного на детей в то время, когда он был совершенно не в том состоянии, чтобы ими заниматься, – в конце концов, возраст дает о себе знать, и спина беспокоит его все чаще.

– Какой ты, к черту, доктор, когда не можешь помочь близкому человеку?

Я смолчала.

– Хочешь, чтобы я помогла тебе встать?

– Зачем мне вставать, глупая женщина. Я хочу остаться здесь, в таком положении. Мне надо лежать, а не присматривать за малолетними сорванцами.

– Они ужинали?

– Да, черт возьми, ужинали. Они ужинали рыбными палочками, которые сами закатились в гриль и там приготовились.

– Извини, если я задаю глупый вопрос. Не помню точно, когда у тебя начались проблемы со спиной?

– В прошлом веке, черт возьми. Хренову тучу веков назад, блин!

В этом доме не каждому позволено ругаться, и всякое ругательство вырывается здесь не случайно. Стоило Дэвиду разразиться бранью в присутствии детей, которые только что сели смотреть телевизор, как они моментально обернулись на непривычное слово, явно не предназначенное для их ушей. Дэвид тут же принялся излагать, как он несчастен, как ужасна жизнь, как я его достала и как плохо идут дела, – он даже не в состоянии себя контролировать. На самом деле очень даже в состоянии, по крайней мере в большинстве случаев, так что я тут же воспылала к нему взаимной ненавистью – за эту его игру на зрителей.

– Заткнись, Дэвид.

Вздохнув, он пробормотал что-то себе под нос, отчаявшись заработать снисхождение.

– Так чего ты от меня хочешь?

– Займись ужином и оставь меня в покое. Скоро я смогу подняться. Мне надо немного передохнуть. – Можно подумать, я просила его станцевать «лимбо» под веревочкой, или прибить книжные полки, или отнести меня по лестнице на второй этаж, чтобы заняться любовью.

– Тебе принести газету?

– Я ее уже прочел.

– Тогда я включу радио.

Мы слушаем обзор культурной жизни на волне «Радио-4», слушаем «Симпсонов», слушаем, как шкворчат рыбные палочки в гриле. Я стараюсь не задевать его чувства, но сама сейчас нахожусь далеко, где-то в номерах в Лидсе и Клеркенвилле, не конкретно в постели, а просто в самих комнатах – в спокойной, разглаженной, как одеяла на кроватях, обстановке, совсем не похожей на ту, что окружает меня сейчас.

Дэвид решил ночевать в комнате для гостей; я помогла ему раздеться – можно сказать, снова вернулась к мыслям о нуждах и требованиях, правах и обязанностях, о людях с фурункулами в заднем проходе. Затем я отправилась в спальню и принялась читать газету, где архиепископ Кентерберийский рассуждал о недопустимости развода, о синдроме жадности, именуемом «за соседним забором трава зеленее», и о том, что вместе с тем нельзя лишать кого-то права покончить с жестокой и обреченной жизнью в браке, однако… (Ну почему в каждой газете пишут и пишут обо мне? Хотелось бы почитать что-нибудь о столкновении поездов, в которых тебя нет, о зараженном паразитами мясе, которого ты не ешь, о заключении перемирий в местах, где тебе даже бывать не приходилось. А вместо этого на меня всякий раз вываливают кучу мусора – бесконечные рассуждения об оральном сексе в самолете и крахе современной семьи.) В результате хочешь не хочешь, а мне снова пришлось размышлять о жестоких и деградирующих браках, а также о собственной судьбе да еще пытаться над собой подшучивать – значение слов «жестокий и деградирующий брак» в нашем районе имеет особый оттенок: он называет меня дурой, он распугивает гостей, он постоянно ругает то, чем я дорожу, он хочет, чтобы старики сидели на местах для пожилых пассажиров – и ни на каких других – и вообще оставались только там, где им положено.Так вот, я не деградировала и не озверела от этих отношений с Дэвидом – на меня это, так и знайте, не действует, – но с тем, чего я на дух не переношу, я жить не буду. Правда, это сетования уже совсем по иному поводу.

Что становится поворотной точкой любовных отношений, когда они клонятся к закату? Прошло еще три недели. За это время мы дважды оказывались со Стивом в постели, причем ни разу не испытав оргазма (не то чтобы этот оргазм был так уж важен, хотя после долгой скачки обычно принято поить лошадь); мы коротали время в воспоминаниях о детских каникулах, о моих детях, о его первой подружке, уехавшей в Штаты, о нашей взаимной антипатии к людям, которые предпочитают отмалчиваться и не задают вопросов… Зачем мне все это? И чего я, в конце концов, добивалась? В самом деле, я никогда не обсуждала с Дэвидом свои детские воспоминания: по очевидным причинам, но это как раз и было тем, что выпало из моего брака, – возможность взглянуть на свое прошлое со стороны. Быть может, стоило попытаться завести с ним разговор на подобные темы, попробовать провести выходные вдвоем, без детей. Может, надо было просто прийти домой и сказать: «Знаю, ты уже слышал эту историю, но можно еще раз рассказать тебе, как я однажды нашла полкроны [6]6
  Английская монета в 2 шиллинга 6 пенсов, имела хождение до 1970 г.


[Закрыть]под дохлым крабом, которого папа запретил мне трогать?» В первый раз эта история прозвучала довольно вяло, ее освежил лишь трогательный восторг Дэвида, направленный на все, что происходило со мной до встречи с ним – это было еще накануне нашего брака. Теперь же меня ждут в лучшем случае вздохи и беззвучные ругательства.

Видите ли, все, чего я на самом деле добиваюсь, в том числе и от Стивена, – это возможности переписать себя заново, как с черновика. Набросок, сделанный с меня Дэвидом, уже завершен, и я уверена, что никого из нас он в восхищение не приводит. Теперь я хочу вырвать эту страницу и начать с чистого листа, как на уроке рисования – когда у меня не получался рисунок, я просто его вырывала. И неважно, кто будет этим новым листом, как неважно, нравится мне Стивен или не нравится, знает ли он, что делать в постели, или не знает – и все такое прочее. Мне просто необходимо его восторженное внимание, когда я сообщаю ему, что моя любимая книга – «Миддлмарч», [7]7
  Роман английской писательницы Джордж Элиот.


[Закрыть]я просто ищу этого ощущения – ощущения того, что я с ним, а не делаю в этот миг какую-то очередную глупость. Что мы одно целое и между нами еще не пробежала черная кошка.

Я решила рассказать брату о Стивене. Брат младше меня и по сей день не имеет детей и свободен от семейных уз. Я была почти уверена в его моральной поддержке. Неужели он станет осуждать меня, несмотря на то что любит Тома и Молли и даже ходит выпить-закусить с Дэвидом в мое отсутствие? Мы с Марком близкие люди, и я решила положиться на то, что он скажет, доверяя его чутью.

И вот какой он вынес диагноз:

– Ты просто больная на голову.

Мы сидели в малайзийском ресторанчике в Масвелл-Хилл, рядом с его домом, и ждали, когда нам подадут первое; так что трудную часть разговора я решила приберечь на потом. (Вообще-то я не думала, что возникнут какие-то трудности. Как я могла допустить такую промашку? Как я могла настолько заблуждаться? С чего это я решила, что мой братец спокойно снесет эту новость? Я представляла, как мы будем мило шушукаться за столом, перебрасываться шуточками, вести свою семейственную доверительно-конспиративную беседу за холодным пивком и «сатэй» на шпажках из бамбука, но теперь стало очевидно, что расчеты мои оказались несколько неверными – мой братец поступает вовсе не по-братски, а лишь по-родственному улыбается и крутит головой.)

Взглянув на него, я робко улыбнулась.

– Понимаю, как все это выглядит со стороны, – сказала я. – Но ты просто не понял…

– Хорошо, объясни.

– У меня была депрессия, – начинаю я.

Марк знает, что такое депрессия. В семье Карров он является выродком и отщепенцем: ни карьеры, ни даже постоянной работы, неженат, наркотики, психоневрологический диспансер.

– Так пропиши себе антидепрессант – ты же доктор, можешь выписывать любые рецепты. Сходи, поговори с кем-нибудь. С каким-нибудь психоаналитиком. Не вижу, чем тут может помочь любовная связь на стороне. А уж развод – тем более.

– Ты что, не слушаешь меня?

– Естественно, слушаю. Слушать – не значит все время поддакивать, или ты думаешь по-другому? Своим подругам ты бы не посоветовала такой выход.

Подумав о Ребекке, я хмыкнула.

– Ты еще кому-нибудь об этом рассказывала?

– Никому. Кроме одного человека. Но, похоже, она пропустила это мимо ушей.

Марк нетерпеливо затряс головой, словно я перешла на женские метафоры, которых он не понимает и не желает понимать.

– Что это значит?

Я сделала беспомощный жест, не в силах найти слов. Марк всегда завидовал моим отношениям с людьми вроде Ребекки – ему с трудом верилось, что она может просто сочувственно улыбаться мне, словно я пострадавшая, жертва, которая мелет вздор и которую надо просто выслушать и утешить.

– Господи, Кейти. Как ты не поймешь – Дэвид же мой друг.

– В самом деле?

– Ну, конечно, не лучший друг, но ты же сама понимаешь – он как член семьи.

– И, конечно, останется в ней навсегда. Потому что он тебе теперь… кто там – деверь, кум или сват? И вы ходили пару раз в пивную. А я тут вообще не в счет. Неважно, что он делает со мной.

– А что такое? Что он с тобой делает? Может быть, я чего-то не понял – или ты не досказала?

– Неважно… Сделанного не воротишь. Просто он… Он постоянно третирует меня.

– Чушь собачья.

– Боже мой, Марк! Ты выражаешься совсем как он.

– Может, тебе и со мной тогда развестись? Давай, откажись от всех, кто тебе не потакает.

– Он стер меня в порошок. Все пошло вкривь и вкось – он никогда не будет счастлив со мной…

– Ты не хочешь сходить проконсультироваться? У психотерапевта?

Я хмыкнула, и Марк понял, что невзначай озвучил реплику Симпсона-старшего – в этот миг, пускай недолгий, мы снова стали братом и сестрой.

– Ладно, ладно, – сказал он. – Я совсем не то имел в виду. Что же делать с Дэвидом… Может, мне с ним поговорить?

– Нет. Ни в коем случае.

– Но почему?

Я не ответила: я не знаю почему. Кроме того, я не хочу, чтобы хоть слово из нашего разговора проникло во внешний мир. Мне просто хотелось, чтобы брат зашел хоть на вечер ко мне в гости в мой радужный мыльный пузырь, которому вскоре предстоит лопнуть. Мне хотелось сочувствия, а не содействия.

– Но тебе-то какая разница? Это же будет наш разговор – мужской.

Ну, тут я была готова к ответу. Я уже об этом думала и знала текст назубок.

– Я больше не хочу, чтобы Дэвид был Дэвидом.

– Ах вот оно как. И кем он в таком случае должен быть?

– Все равно кем. Но кем-то другим. Тем, кто любит меня по-настоящему, с кем мне хорошо, кто ценит меня и думает, что я – лучшее, что у него есть.

– Он и так весьма высокого о тебе мнения.

Тут я не выдержала и рассмеялась. Это был не иронический смех и не горький смех разочарованного в жизни человека, хотя в этот миг последний был бы как нельзя кстати. Это был обычный нервный смех. Такого я не ожидала даже от Марка. Лучшая шутка сезона – во всяком случае, за последний месяц. Не могу назвать себя самоуверенным человеком – я сомневаюсь во многих вещах, – но я сознавала каждым атомом своего существа, что Дэвид считает меня далеко не подарком.

– В чем дело? Что я такого сказал?

Успокоилась я не сразу. Потребовалось некоторое время.

– Прости. Дико извиняюсь. Просто меня смешит сама мысль о том, что Дэвид мной гордится.

– А вот я знаю, что гордится.

– Откуда?

– Ну, просто… Сама знаешь.

– Нет. Не знаю, не знаю. В том-то и дело, Марк.

Это была правда – я в самом деле не хотела, чтобы Дэвид оставался прежним Дэвидом. Конечно, желательно, чтобы все оставалось на своих местах: чтобы он пылал отцовской привязанностью к детям, чтобы он оставался со мной в браке, я даже не говорю о его проблемах с весом и со спиной. Просто не хотелось больше слышать этого голоса, этого тона, этого постоянного недовольства. Я хотела, чтобы он стал таким, как я, вот чего я хотела в действительности. Разве это так много, разве этого нельзя хотеть от мужа?

3

Не успела я вернуться с работы, как Дэвид буквально набросился на меня. Он выбежал навстречу из своего кабинета – это у нас называется «встречей».

– Смотри! – изогнулся он передо мной так ретиво, словно я королева, а он – какой-то полоумный роялист.

– В чем дело?

– Моя спина. Я уже совсем ее не чувствую. Никаких болей.

– Ты ходил к Дану Сильвермену? – Дан Сильвермен – остеопат, которого нам порекомендовали в поликлинике. Я уже несколько месяцев пыталась убедить Дэвида, чтобы он посетил его. Нет, пожалуй, даже несколько лет.

– Не ходил. Никуда я не ходил.

– Так что случилось?

– Я сходил к кое-кому другому.

– К кому же?

– К одному парню.

– Какому парню?

– В Финсбери-парк.

– В Финсбери-парк?

Вообще-то у Дана Сильвермена практика на Харли-стрит. [8]8
  Лондонская улица, на которой находятся приемные ведущих частных врачей-консультантов. В переносном смысле Харли-стрит – «медицинский мир».


[Закрыть]А в Финсбери-парк, насколько мне известно, нет улицы с таким названием.

– Где ты его нашел?

– По объявлению в газете.

– По объявлению? И что же у него за квалификация?

– Ровным счетом никакой.

Произнесено это было с изрядной долей воинственности. Еще бы: медицинская квалификация – единственное, в чем он не может тягаться со мной, а стало быть, эта область заслуживает презрения.

– Так, значит, ты доверил свою спину некомпетентным рукам. Благоразумное решение, Дэвид. Он же тебя искалечил на всю жизнь.

Дэвид снова принялся демонстративно кланяться и сгибаться, принимая разные позы.

– Ты видела когда-нибудь такого калеку?

– До сегодняшнего дня – нет. Но еще никто не вылечивал больную спину за один сеанс.

– Да, естественно, никто не может этого. А вот ГудНьюс смог.

– Что еще за «Добрые Вести»? [9]9
  GoodNews (англ.) – добрые вести.


[Закрыть]

– Это его фамилия. ГудНьюс – большая литера «Г» и большая литера «Н», а в целом получается диджей ГудНьюс. Так его имя звучит полностью.

– Так он, значит, диджей, а не доктор.

– Доктор – это его призвание. Просто раньше он работал в клубах и дискобарах, обслуживал вечеринки и прочее.

– Всегда полезно знать, куда потом обращаться с жалобой. Ну ладно. Значит, ты встречался с человеком, называющим себя ГудНьюс.

– Когда я пришел к нему, я еще не знал, что его зовут ГудНьюс.

– Интересно, о чем же тогда извещало его объявление?

– Не помню дословно, что-то вроде: «Болит спина? Вылечу за один сеанс», и потом телефонный номер. И все.

– И это произвело на тебя такое впечатление?

– Да. Конечно. Само собой. А в чем дело? Почему это не должно было произвести на меня впечатления?

– Как бы этот ГудНьюс не оказался шарлатаном.

Дэвид, надо сказать, вплоть до этого самого дня не признавал альтернативной медицины: гомеопатии, магии, иглоукалывания и прочего. Он ожесточенно спорил на эту тему как со мной, так и с читателями своей газетной рубрики. Дэвид, между прочим, безумно консервативен во всем, кроме политики. Как я заметила, есть люди, которые готовы лезть на стенку, когда речь заходит о возвращении смертной казни или репатриации афрокараибов на их историческую родину, но в то же время проявляют полнейшее равнодушие к тому, что творится у них за спиной, в их почтовом округе. Ведь они – либералы, и их поднакопившаяся злоба должна выйти совсем через другие отверстия. Вы можете прочитать их мнение в рубрике «Письма наших читателей» на страницах либеральных ежедневок, где они обливают помоями фильм, который им не понравился, или комиков, которых они посчитали не смешными, или женщин, которые носят платки не там, где бы хотелось. Иногда мне кажется, что Дэвиду было бы проще, живи он во время грандиозной политической перестройки: ведь тогда он мог бы изливать свой гнев на гомосексуалистов и коммунистов, а не на гомеопатов, стариков в автобусах и ресторанных критиков. Ведь очень нелегко спускать накопившийся пар в столь крошечные выходные отверстия.

– Я не понял, о чем ты. Какая еще «альтернативная медицина»? Как ты его только что назвала?

– Он давал тебе какие-нибудь препараты?

– Ни-ка-ких.

– Похоже, ты именно это и искал. Человека, который вылечит тебя не прибегая к лекарствам.

– Да при чем тут это? Главное – он вылечил меня. В отличие от бесполезной государственной службы здравоохранения.

– А сколько раз ты ходил на бесполезное прогревание? Сколько раз тебе делали бесполезный массаж?

– Не важно. Все равно это бесполезно.

– И что сделал с тобой этот парень?

– Просто немного растер мне спину и отправил назад. Вся процедура заняла десять минут.

– И сколько это стоило?

– Двести фунтов.

Я уставилась на него:

– Ты шутишь?

– Нет.

Дэвид гордился столь смехотворным счетом, выставленным ему за лечение, – это я могла прочитать по его лицу. Раньше он бы просто рассмеялся (если не ударил) в лицо неквалифицированному шарлатану, который хочет слупить с него две сотни за десятиминутный труд, но теперь ГудНьюс (это имя станет постоянной темой разговоров) превратился в боевую единицу на нашем с Дэвидом поле битвы. Мне кажется, двести фунтов – слишком большая сумма, именно поэтому он с ликованием ее и выплатил. Извращение логики, если задуматься, – тревожная вещь, потому что чем все это может кончиться? Вполне возможно, например, что Дэвид в конце концов возьмет да и продаст детей какому-нибудь клубу педофилов, чтобы только пополнить бюджет на лечение и досадить мне. Нет, на самом деле Дэвид любит детей, но меня-то он ненавидит по полной программе.

– Двести фунтов! – воскликнула я.

– Причем с гарантией. Если что – я могу прийти снова и опять получить исцеление.

– Но он же все сделал с первого посещения. Какой тебе смысл ходить туда постоянно?

– Вот почему он заламывает такую цену. Это стоит денег.

Дэвид снова кланяется и разгибается, вызывающе мне ухмыляясь. Я мотаю головой и иду искать детей.

Позже, когда все семейство собралось у телевизора, я в очередной раз удивилась царящей в доме привычно домашней атмосфере. Словно ничего и не произошло: не было ни Стивена, ни проблем с Дэвидом – ничего. Жизнь катилась по ровной колее. Мы мирно сидели с тарелками у телевизора и смотрели «Прогулки с динозаврами». Этот семейный ритуал напоминал отчаянно смелый, закаленный пустынный цветок, готовый распуститься на самой негостеприимной почве.

Дэвид, впрочем, не оставлял попыток разрушить гармонию – сначала он улегся на пол и стал «качать пресс» (размер талии и общая физическая форма приводили Дэвида в едва ли не большее расстройство, чем спина), одновременно восхваляя способности ГудНьюса, но тут на него зашикали дети, чтобы не мешал смотреть телевизор, и тогда Дэвид стал прикалываться над текстом ведущего.

«Три недели спустя, – вещал Кеннет Брана, – самцы возвращаются для новой попытки спаривания».

– Ты уверен, Кен, что это не происходит уже на следующую ночь? – иронизировал Дэвид. – Ведь все это случилось сто миллионов лет назад. А ты, выходит, можешь вычислить, сколько там дней прошло между свиданиями.

– Помолчи, Дэвид. Детям нравится.

– Немного конструктивной критики им не повредит.

– В детстве как раз ее тебе и не хватало.

В конце концов нам удалось поладить и досмотреть сериал до конца, потом выкупать детей, уложить их спать и почти в полном безмолвии поужинать. Все это время я была на грани. Я собиралась что-то сказать им, даже совершить какой-то поступок. Вот только что именно следует говорить и делать – я не имела никакого представления.

На следующее утро во время завтрака Том не сводил глаз с меня и Дэвида, так что вскоре мне стало неуютно. Он вообще неуютный, если так можно выразиться, ребенок, то есть умеющий ставить взрослых в тупик. Нет, я не хочу ничего плохого сказать о своем сыне. Ну, знаете, как это говорят: непоседа, шалун и все такое, то есть у него есть весь набор детских недостатков, которые также могут рассматриваться и в качестве достоинств, смотря куда они устремлены. Том спокойный, быстрый на подъем и прямодушный ребенок. Причем чересчур прямодушный. То, что называется «простота хуже воровства». Он живое олицетворение ребяческой одаренности без проявления заметных талантов.

– В чем дело, Том? Что ты так уставился? – спросила я наконец. – Что с тобой происходит?

– Ничего.

– А почему ты все время смотришь на нас?

– Хочу увидеть, как вы начнете разводиться.

В фильме в этот момент я должна была бы поперхнуться кофе и забрызгать блузку, создав уморительную сцену. Но в жизни я просто зарядила ломтики хлеба в тостер, воспользовавшись этим поводом, чтобы отвернуться.

– С чего ты взял? – спросила я, не оборачиваясь. – С чего ты взял, что мы разводимся?

– Слышал в школе.

Сказано это было совершенно обыденным тоном. Детство – это время, когда информация слетается к тебе со всех сторон, и для Тома все равно, сказал ему это папа, мама или Билли из второго «в».

– Кто это тебе сказал? – тут же встрял Дэвид, тем самым немедленно выдав себя как источник утечки информации.

– Джо Сэлтер.

– Что еще за Джо Сэлтер, черт возьми, хотел бы я знать?

– Это парень из школы. Мой одноклассник.

– И какое это имеет к нему отношение? Отчего это Джо Сэлтера так заинтересовал вопрос, который не имеет к нему никакого отношения?

Том пожал плечами. Его не интересовал Джо Сэлтер. Его интересовало, собираемся ли мы с Дэвидом разводиться и как именно мы будем это делать. В общем, его позиция была мне вполне понятна.

– Разумеется, мы не собираемся разводиться, что за бред, – сказала я.

Дэвид тут же посмотрел на меня с нескрываемым торжеством.

– Интересно, откуда Сэлтеру стало известно, что мы собираемся развестись?

– Не знаю, – ответила я. – Тем более что мы не разводимся. И вообще, не понимаю, какое нам дело, что сказал или чего не сказал Джо Сэлтер.

Я впервые слышала это имя, но за три минуты оно уже меня достало. Передо мной возник назойливый образ белокурой бестии с ангельской внешностью, которая вводит в заблуждение всех, кроме его классной руководительницы и нас с Дэвидом – людей, которые увидели его порочную изнанку.

– Нам же, наверное, это лучше известно, чем твоему однокашнику. А пока мы как будто женаты, не так ли, Дэвид?

– Ну, если ты не имеешь ничего против, будем считать, что это именно так.

Мне нет необходимости заглядывать в душу Дэвида, чтобы понять, какое торжество его переполняет – о, он празднует победу! – и не могу сказать, что я его за это порицаю.

– Так вы будете разводиться или не будете? – нетерпеливо поинтересовалась Молли.

Боже мой. Наконец-то впервые в жизни я увидела, до чего у нас все запущено. Теперь мне стало понятно, что ни в коем случае, ни под каким видом не следовало затевать этот разговор. Мы надкусили червивое яблоко и только теперь обнаружили, с чем имеем дело.

– Мы и не собирались, – сказала я.

– А с кем мы будем жить после развода?

– А с кем бы ты хотела? – тут же встрял Дэвид.

Подобные вопросы вам не порекомендуют даже в самых жестоких и радикальных книгах о детском воспитании.

– С папой! – сказала Молли. И тут же развила свою мысль: – Но только не с Томом. Том может переехать к мамуле. Так будет по-честному.

– Папа шутит, – торопливо сказала я Тому, но, подозреваю, непоправимое уже свершилось.

Дэвид рассорил брата с сестрой, дочь с матерью и сына с отцом, причем уложился в рекордный срок – за это время можно было разве что покончить с миской хлопьев «Голден Грэмс». А я только что обещала не разводиться с ним. Ну вот, приехали! – как сказали бы сейчас мой братец и сын вместе с Гомером Симпсоном.

По моему настоянию Дэвид в обед пришел ко мне в поликлинику. Мы заглянули в ближайшую забегаловку, чтобы обсудить случившееся за завтраком. Дэвид ничуть не раскаивался в том, что произошло. Такова его позиция – никогда и ни в чем не раскаиваться.

– Если мы в самом деле не собираемся разводиться, то не вижу ничего страшного в том, что случилось. Это чисто гипотетическая ситуация.

Как вам нравится такое выражение: «чисто гипотетическая ситуация»?

– Продолжай, Дэвид. У тебя, наверное, есть еще что сказать. Продолжай в том же духе.

– А что? Что я такого делаю?

– Расставляешь капканы.

– Значит, в моих словах «если мы не собираемся разводиться…» ты видишь капкан?

– А ты хотел, чтобы я сказала при детях: «Ах, потерпите, в скором времени мы с папой разъедемся, и наступит иная жизнь…» Ты же меня постоянно клюешь за непоследовательность, за то, что тебе я говорю одно, а детям другое.

Некоторое время я с жалостью смотрела на расставляемые им нелепо очевидные мины (нет ничего странного в том, что автор «Ревнителей Гринписа» так же нелепо очевиден в разговоре, как и его проза). Однако я в своей сентиментальности зашла слишком далеко. Я сделалась небрежна в словах, и Дэвид с готовностью подхватил мою последнюю реплику.

– Погоди, погоди. Что ты говорила мне, когда звонила из Лидса?

– Ничего не говорила… Ну, говорила, конечно, но тогда я просто хотела…

– Нет. Что ты сказала? Не увиливай.

– Сам знаешь что.

– Повтори.

– Не надо так, Дэвид.

– Что значит «не надо, Дэвид»?

– Не надо говорить в таком тоне. И вообще, ты знаешь, что я тогда сказала тебе, и знаешь, что я сказала утром детям.

– То есть ты продолжаешь настаивать, не так ли? Настаивать, да? Последовательная борьба за свои права? Это и есть твоя позиция?

– Понимаю, с твоей точки зрения, все это выглядит непоследовательно.

– А с твоей? Очень было бы интересно узнать, чем это является с твоей точки зрения? Если она у тебя вообще есть. Нет, мне в самом деле интересно. Я хочу знать, как можно сначала требовать развода, потом говорить, что ты его не желаешь, и при этом никто не должен подавать виду, что знает о происходящем.

– Дело совсем не в этом.

На самом деле я собиралась выяснить другое. Как он мог предложить дочери выбирать между родителями, как он дошел до такого? Почему он так бездумно жесток по отношению к Тому? А еще – почему он рассказал родителям маленького мальчика по имени Джо Сэлтер, или друзьям маленького мальчика по имени Джо Сэлтер, или пусть даже самому маленькому мальчику по имени Джо Сэлтер о наших семейных проблемах? Понятно, что я захочу прояснить эти вещи, понятно также, что он захочет узнать, почему я сказала ему, что желаю подвести черту под нашими взаимоотношениями, – это же яснее ясного. Но для откровенного разговора у нас есть только обеденное время, а тут и жизни не хватит, чтобы все решить. Конечно, можно раздробить беседу за завтраком на фрагменты, ни один из которых с другим потом не сложишь; а сколько таких фрагментов, таких кусочков, сколько таких крошек можно извлечь из последней четверти столетия, которая вместила наше обоюдное сосуществование? Он говорит – я говорю, и снова он говорит – и я говорю… Мы без устали, без остановки обмениваемся мнениями. Так больше нельзя. Это не тот путь, по которому я согласна идти. Это вообще не путь – это дорога в никуда. Получается, единственное, чего мы достигли за эти годы, – это невообразимая путаница, из которой я теперь не вижу выхода, кроме как…

– Слушай, Дэвид, я просто не представляю, как выпутаться из этой ситуации.

– О чем ты? Ну о чем ты теперь заводишь разговор?

Я попыталась подыскать слова – хотя они уже давно были наготове, те самые слова, которые я ему уже сказала однажды. Слова, которые взяла назад сегодня утром. Но, к счастью, они так и не пришли мне на язык – вместо этого я ударилась в слезы и рыдала, рыдала, рыдала, пока Дэвид не вывел меня из кафе на улицу.

С одной стороны, может, и хорошо, что я сходила с ума от происходящего; с другой стороны, я была смущена и несчастна; а с третьей, я понимала, чего хочу, но не могла заставить себя это сделать – из-за боли, которую это могло вызвать. Но стоило Дэвиду обнять меня, как все немедленно рассыпалось в прах. Теперь мне хотелось лишь одного – остаться в семье и провести остаток жизни с мужем и детьми. Мне уже был не нужен Стивен, мне не хотелось заводить скандал с Дэвидом по поводу того, как он смеет или не смеет обсуждать наши проблемы с другими людьми. Мне хотелось просто работать с утра до вечера, потом смотреть по телевизору про жизнь динозавров и ложиться спать с Дэвидом. Все остальное – неважно. Если я стану придерживаться этого желания, все будет прекрасно.

Добравшись до машины, мы немного в ней посидели – Дэвид дал мне выплакаться.

– Так дальше не пойдет, – заявил он.

– Знаю. Мне самой надоело.

– Ты не хочешь рассказать, что все-таки происходит?

Типичный Дэвид. Типичный мужчина. Что-то же должно «происходить» с человеком, раз он находится в таком состоянии. Внезапно слезы положили конец сомнениям, и мне стало предельно ясно, что именно я должна сейчас сказать.

– Дэвид… У меня есть знакомый… ну, ты понимаешь.

Я сказала ему об этом, потому что знала, что больше никогда не увижусь с этим «знакомым», и была уверена в своем чувстве. Тем более, рано или поздно, Дэвиду все равно предстояло об этом узнать. В этот момент я совсем не думала, что для Дэвида мое признание может означать начало чего-то нового в жизни, а вовсе не конец старого, как для меня. То, что он знает меня вот уже четверть века, вовсе не означало, что он меня понимает и поймет меня теперь.

Сначала Дэвид никак не отреагировал на мои слова. Затем сказал:

– Ты сегодня сразу вернешься домой, нигде не задержишься?

– Да. Конечно. Мы обсудим это потом.