Текст книги "Как стать добрым"

Автор книги: Ник Хорнби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Номер два: Стивен. Точнее, Дэвид. Тут и говорить нечего. Я нарушила брачные обеты, сделанного не воротишь и сломанного не восстановишь. Были и смягчающие обстоятельства. Надеюсь, вы о них помните? Хотя какие могут быть смягчающие обстоятельства в таких вот обстоятельствах, которые уже никак не смягчают падение? Каждый раз, когда я смотрела «Джерри Спрингер», я невольно сравнивала эту историю со своей ситуацией: там виновная сторона всегда упрекала пострадавшую сторону вопросом: «А помнишь?» Да, в самом деле, а помнишь? «Сколько раз я говорила тебе, что мы несчастливы вместе, а ты не слушал». И я тоже всегда рассматривала эту возмутительную глухоту как преступление, за которым следует неотвратимое наказание неверностью. В моем случае такая схема была вполне применима.

Пункт третий: мои родители. Я редко им звонила, а если навещала, то непременно со скрипом, с проволочками и самооправданиями, ссылками на занятость и прочее, и прочее. Да, в самом деле мои родители в больших дозах были невыносимы. Но это еще ничего не доказывало. Больше всего угнетало, что они никогда не сетуют, не пристают с расспросами, просто тихо страдают, сжав зубы. Ну допустим, это очень неоднозначная реакция. Сжав зубы можно делать вообще что угодно. Достаточно провокационная ситуация, когда от вас вроде бы ничего не требуют, даже напротив – утешают: «Да что ты, не беспокойся, у тебя столько важных дел, работа, дети и все такое. Позвони, когда сможешь…» Я терпеть не могла такой игры на нервах. Ситуация была поистине парадоксальная. И в этой парадоксальности я находила себе некоторое утешение. Дело в том, что чувство вины разрушает душевное здоровье, уж поверьте мне как специалисту. Те же из нас, кто такой вины никогда не испытывал – знаю по собственному опыту – самые свихнувшиеся. Потому что единственный способ не обзавестись индивидуальным комплексом вины перед родителями – это видеть их и говорить с ними ежедневно, если не ежечасно. Еще лучше – жить с родителями. Но разве это выход? Так что выбор был небогат: либо постоянное чувство вины и ответственности, либо какая-нибудь фрейдистская жуть типа пяти телефонных звонков на день. В этом случае я предпочитала сохранять душевное здоровье и терпеливо сносить угрызения совести. Это называлось «выбор взрослого человека». Оставаясь с родителями, мы никогда не выберемся из коротких штанишек.

Пункт четвертый: работа. Тут затаилась особая «кривда». Вам может показаться, что мой выбор профессии уже сам по себе был некой индульгенцией. Черта с два! Не было все так просто. Подумайте вот о чем… Давайте вместе подумаем: я еще не успела… Итак, представьте, вы доктор, специалист. Но это вовсе не значит, что вы всегда выступаете как хороший доктор и прекрасный специалист. Представьте, что приходит неудачный день, когда вы не можете показать себя во всей красе. Так сказать, соответственно профессиональным заслугам. Так вот, как вам кажется: плохой доктор даже в самый неудачный день все же будет себя чувствовать лучше, чем хороший наркоторговец в удачный? Тут, подозреваю, не все так просто. Ведь когда наркодилеры встречаются в свои базарные дни, когда у них все на мази, товар разлетается, только подавай – они ведь потом обсуждают друг с другом дела, обмениваются радостными известиями и возвращаются домой с чувством удовлетворения от хорошо проделанной работы? В то время как у меня в неудачные дни происходит все наоборот. В неудачные дни я начинала грубить. Я начинала хамить надоевшим пациентам, которые непонятно чего от меня домогаются, и в результате я приносила уже не пользу, а разочарование, душевные травмы, видела перед собой запуганные глаза, кромешное непонимание – и еще вот эти необязательные, тоже, кстати, отчасти хамские «Привет, мисс Кортенца», «Привет, Брайен!», которые никого не согревали. К тому же я запустила работу с оформлением документов, справки по страховым полисам оседали тяжким грузом у меня на столе. И еще я, между прочим, обещала на последнем собрании, что напишу местному члену парламента, что врачам из числа беженцев запрещают практиковать, а сама до сих пор даже не почесалась…

Так что, оказывается, недостаточно быть просто доктором, надо быть хорошим доктором, надо быть доктором, любезным народу, надо быть понимающим, самоотверженным и мудрым психоаналитиком и психотерапевтом. И хоть я каждое утро входила в поликлинику с лучшими побуждениями, с решимостью делать то, пятое и десятое, стоило мне принять парочку любезных моему сердцу пациентов вроде Безумного Брайена или одного из «трехпачечных» курильщиков, которые умудрялись выкуривать по шестьдесят сигарет за день, а потом в штыки встречали мой отказ разрешить их легочные проблемы, пока они не бросят курить, – и все! Вы уже видели перед собой совершенно другого доктора. Не Доктора-Смерть, разумеется. Но все же… Усталого, саркастически настроенного специалиста в дурном настроении.

Номер пять: Том и Молли. Это были совершенно очевидные вещи, в которых и копаться нечего. Здесь были замешаны чувства, знакомые каждому, кто испытал радость отцовства или материнства. Сразу могу отослать всех к пункту первому: я их бросила. Пусть чисто эфемерно, однако с фактами не поборешься. Ведь случись что – а меня дома нет. Правда, отсутствовала я только ночью, но что это меняет? Да, это временная мера, да, меня вынудили, да, это всего лишь каморка за углом, откуда мать в любой момент может прибежать детям на помощь, но я им об этом ничего не сказала. Подозреваю, что немного найдется матерей на свете, которые бы не предавались таким вот мучительным размышлениям, рассуждая о своей вине перед родными кровинками. Я представляла как раз тот самый случай.

Но все это – лишь одна-единственная трехактная драма, которая разыгрывалась ежедневно в душе Кейти Карр. Было еще много других, одноактных, годных для постановки в экспериментальных театриках, которым до Уэст-Энда не дотянуть. Тем не менее просмотр этих бесконечных пьесок занимал порой мои бессонные ночи. Тут главным героем выступал, во-первых, мой непристроенный брат-неудачник (см. графу «Родители»), который никак не мог добиться счастья в жизни. Да что там – просто довести себя до такого состояния, чтобы сказать, что жизнь состоялась (не прибегая к наркотикам). Мы не виделись с ним со времени последней вечеринки, да и там разговора не получилось. Дальше шли прочие родственники: в том числе мамина сестра, тетя Джоан. До сих пор она ждала, наверное, благодарности за свою щедрость… вспомнить стыдно. А старая школьная подруга, которая предоставила нам свой коттедж в Девоне? Где Том разбил любимую вазу хозяйки? А вот когда ей понадобилось переночевать у нас… Сгораю от стыда, лучше забыть.

Мне не хотелось превращать все это в мелодраматический фарс: ведь я прекрасно знаю, что жизнь у меня была такая же, как у всех, и добрые дела в ней перевешивали массу плохих поступков. Но я не собираюсь игнорировать этот протокол преступлений, поверьте, он для меня что-то да значил. Вот, смотрите. Супружеская измена. Изредка происходившая эксплуатация друзей в корыстных целях. Неуважение к родителям, которые в лепешку готовы были разбиться, только бы видеть меня почаще. Смотрите: две из десятка заповедей уже нарушены. Ну допустим, откинем запрет работать в день воскресный – эту заповедь у нас сейчас очень сложно нарушить. Потом еще об идолах: где их возьмешь в двадцать первом веке, да еще в Холлоуэйе? Получается, по шкале я грешила где-то на тридцать три процента, то есть всего на треть. Из восьми заповедей я не соблюдала две, – но для меня и такой процент был слишком высок. Допустим, я остановилась на этой черте: треть заповедей уже нарушена. Помню, в семнадцать лет, ознакомившись с этим списком запретов, я легкомысленно посчитала, что с этим у меня проблем не возникнет. Ну, почти. Нет, конечно, каменных кумиров надо сразу вычеркнуть. Оставить только реально существующие соблазны. Ведь Бог прекрасно знал, выдумывая заповеди, что насчет «неоставления дома в день воскресный» – это все временные меры, не так ли? Насчет же идолов – у меня просто времени не было на их высечение. Это евреи в пустыне могли на досуге заниматься подобными вещами. Так что в отношении идолов счет по нулям: я не была искушена ими. И очень бы удивилась, впав в такое искушение.

Когда я просматривала перечень своих грехов (раз уж я считаю их грехами, то так тому и быть – все это грехи, грехи, никуда не денешься), передо мной явственно вставала привлекательная возможность христианского возрождения. Правда, меня больше манило не само христианство, а позыв самого духовного воскресения. Потому что, положа руку на сердце, кому было бы не охота начать все сначала?

12

Когда английские футбольные фанаты устроили потасовку на каком-то мировом кубке, я спросила Дэвида, почему в газетах обсуждают одних англичан, а не, скажем, шотландцев. Он объяснил, что в отказе шотландских фанов дурно вести себя на чемпионатах проявилась скрытая форма агрессии: они испытывали к нам настолько лютую ненависть, что, хотя у некоторых шотландцев и чесались руки, они воздержались от драки, чтобы показать, насколько они лучше нас. Так вот, Молли становилась ярко выраженным шотландцем в нашей семье. После того как Том ударил отвратительного Кристофера, она изо всех сил старалась выразить расположение к отвратительной Хоуп. Теперь Хоуп ежедневно заглядывала к нам после школы, вместе со своим отвратительным запахом, которым постепенно пропитывался наш дом. И чем сильнее и невыносимее был запах, тем настойчивей приглашала Молли свою новую подружку прийти на следующий вечер. Видимо, таким образом она хотела вынудить Тома раскаяться в содеянном. Я серьезно задумалась насчет душевного здоровья Молли. Не многие восьмилетние девочки способны были выносить такие тяготы лишь затем, чтобы продемонстрировать брату свое моральное превосходство.

Близился очередной день рождения Молли, и она сама настояла на том, чтобы мы не устраивали никакого застолья. Молли выразила желание провести этот день в тесной компании близких родственников и друзей – с братом и своей новой подружкой. К великому стыду, двое из пяти человек в нашем семействе отнюдь не загорелись этой идеей.

– Ее же никто никогда не приглашал в гости, – попыталась объяснить свою позицию Молли.

До чего же они у меня разные: сын и дочь. И логика у них совершенно разная. Том сделал из этого обстоятельства совершенно другие выводы. Тот, кого никуда не приглашают, автоматически должен быть исключен из списка приглашенных.

– Она же воняет, – сказал Том.

– Да, – с вызовом бросила Молли. – Но ничего не может с этим поделать.

– Может.

– Как?

– Она может принять ванну. И пользоваться дезодорантом. И потом, она же может сдерживаться и не пукать с такой частотой?

Молли согласилась с таким предположением, хотя воинственность в ее тоне при этом не исчезла – скорее наоборот.

Любопытная деталь. Наше обязательство любви к ближним, первостепенный наш долг, невзирая на все личные качества, столкнулось с неприступной твердыней. Причем твердыня эта приняла форму детского метеоризма. Смех здесь неуместен. В особенности принимая во внимание предстоящую поездку в парк развлечений – с Хоуп в одном автомобиле.

– Почему бы не устроить общий прием и заодно пригласить Хоуп?

– Это ее право решать, как устраивать свой день рождения, – заявил Дэвид.

– Само собой. Она может делать все что угодно. Вопрос в том, уверена ли Молли, что она хочет именно этого. Я не хочу потом разглядывать фотографии Молли с ее девятого дня рождения и вспоминать, с кем это она его проводила…

– А что тут такого? Мы уже почти никого не узнаём на наших свадебных снимках.

– Само собой. Кстати, обрати внимание, не по моей вине… – Тут я вовремя остановилась. В самом деле, все началось именно оттуда, с наших свадебных фотографий. Сейчас не лучшее время сетовать о катастрофе, в которую превратился наш брак. – Посмотри, что было причиной того, что мы их не помним.

Торопясь закончить предложение поскорее, я заговорила, как восточноевропейская студентка, прибывшая по обмену.

Однако если вы захотите узнать, что было причиной этого, вы получите самое точное представление о том, почему наш брак разошелся по швам: в течение нескольких лет Дэвид буквально затравил всех наших знакомых своим сарказмом. У нас не осталось друзей, коллег, сородичей, которые пожелали бы ходить к нам в гости.

– Это же мой день рождения. Я могу делать в свой день рождения все, что захочу.

– До него еще две недели. Куда ты торопишься? Почему не подождать с решением, пока оно у тебя не созреет? Что, у твоей Хоуп так расписан график посещений, что ее надо предупреждать заранее? Найдется у нее время сходить к тебе в гости.

– Я не хочу ждать.

И Молли пошла к телефону в коварном веселье. Возможно, мне это просто кажется и Молли в самом деле совершала искренний акт добровольного самопожертвования.

Вот так. Такое, стало быть, резюме: я хочу отпущения грехов (среди которых супружеская измена, неуважение к родителям, грубость к больным – из разряда психических – и ложь перед собственными детьми, ведь они понятия не имеют о том, где живет их мать), а сама в то же время не могу простить тех, кто виноват передо мной. Даже если это всего лишь восьмилетняя девочка, единственное прегрешение которой в несносном запахе. И в том, что вся она какого-то синюшного цвета. И не блещет умом. Ну что тут скажешь? Ладно, дайте подумать, я скоро вернусь.

Я даже не знала, что собиралась сказать, пока слова сами не вырвались у меня, а как только они вырвались, я сразу ощутила, насколько мне стало легче и спокойнее. Вполне вероятно, это была слабость, все произошло в воскресное утро, натощак, хотя я уже пару часов как оставила постель. Наверное, успей я позавтракать, ничего подобного бы не произошло – я бы на это никогда не решилась. Вообще бы ничего не сказала.

– Я в церковь. Кто со мной? Кто-нибудь хочет пойти со мной?

Дэвид и дети посмотрели на меня с некоторым интересом, как будто я сказала нечто из ряда вон выходящее. Такого же эффекта я могла бы достичь, устроив стриптиз или гоняясь за ними с кухонным ножом. Слава богу, в мои обязанности не входит убеждать людей, что поход в церковь – самый лучший и самый здоровый воскресный отдых.

– Я же тебе говорил, – заметил Том.

– Что ты мне говорил. Когда?

– Да еще тогда. Давным-давно. Когда папа стал раздавать наши вещи. Я еще тогда сказал, что все кончится церковью.

Я совершенно про это забыла. Получалось, что Том оказался прав – он предсказал, что в будущем у меня появится подобное желание.

– Ты сказал, что мы будем ходить в церковь, – попыталась выкрутиться я. – А что-то никто из вас не проявил желания присоединиться.

– Почему? Я пойду, – сказала Молли. – Только в какую?

Хороший вопрос. Я об этом как-то не подумала.

– Тут рядом должна быть церковь.

Здесь же непременно должна быть церковь по соседству. Они же на каждом углу. Просто их никогда не замечаешь, пока не приспичит.

– Мы можем пойти в церковь Паулины, – предложила Молли.

Паулиной звали ее школьную подружку афрокараибского происхождения. Господи, только не это.

– Нет, Молли, туда мы, наверное, не пойдем. Это немножко другая церковь.

– Паулина говорит, там весело.

– Мы идем в церковь вовсе не для того, чтобы развлекаться.

– А для чего вы туда идете? – поинтересовался Дэвид, наслаждаясь моим смятением.

– Ну… Просто посидеть в сторонке, в задних рядах, послушать. Посмотреть, что там происходит. Паулина ведь, наверное, не просто так ходит в церковь, она… как бы это сказать… принимает участие в происходящем?

– А зачем идти, не собираясь принимать участия в происходящем? Какой смысл?

– Да просто послушать.

– Ну, в церкви Паулины ты наверняка тоже можешь послушать.

Все дело в том, что я хотела спокойствия и только спокойствия. Я не хотела, чтобы меня кто-нибудь убеждал. Я мысленно рисовала перед собой уступчивого пастора, свободомыслящего, либерально настроенного к прихожанам. Еще лучше, если это будет женщина, и достаточно молодая. Она выступит с проповедью, расскажет о беженцах, экономических мигрантах, национальной лотерее [49]49
  Лотерея, процент дохода от которой в Великобритании отчисляется в пользу неимущих.


[Закрыть]и алчности человеческой, а затем приведет все это к разговору о Божественном. И пока она будет говорить, я забуду о собственном несовершенстве, стану снисходительней относиться к собственным недостаткам, перестану раскаиваться в несимпатии к существам вроде Хоуп или Безумного Брайена. Чего-то в этом роде я и ожидала от церкви. Кто знает, может, в церкви Паулины именно так все и происходит? Может быть, именно этим и занимаются в церкви у Паулины? Откуда мне знать? Однако я больше склонялась к тому, что занимаются там не этим. Мне почему-то казалось, что в церкви у Паулины дело обстоит иначе. Что я окажусь там совершенно лишней. Да, мое присутствие там было совершенно необязательно. Конечно, все это можно принять за расовые предрассудки, но мне легче было укрыться за ними, чем заглянуть правде в лицо. Ничего не поделаешь. Таковы мы. Утром встаем с обещанием жить правильно, с решимостью совершать поступки, хотя бы примерно относящиеся к понятию «правильно», а спустя пару часов уже оказывается, что во всем напортачили.

– Мам, а они что, ходят в «другую» церковь? – спросил Том.

– Кто это «они»? – очнулась я.

– Семья Паулины. У них какая-то своя церковь?

– Ну, наверное… Впрочем, не имеет значения.

Потому что все происходящее никого не касалось, кроме меня. Это все было мое. Все лежало на мне. За все отвечала я. Ну, как обычно.

По дороге я пыталась довести до Молли мысль, что наша церковь – англиканская и, стало быть, мы должны идти именно туда. Аргументов у меня было немного, поэтому разговор быстро зашел в тупик. Какое-то время мы мотались на машине по окрестностям, высматривая соответствующее учреждение. Нам нужна была та самая, настоящая англиканская церковь – где идут надлежащие службы, совершаемые в надлежащее время. Экспериментальные церкви, вроде той, в которую ходит подружка Молли, нам были ни к чему. Вскоре нам повезло: Молли приметила нескольких пожилых прихожан, ковыляющих к собору Святого Стефана, всего за пару улиц от нашего дома, и мы немедленно припарковались у ворот. (Если вы из разряда людей, чей выбор проведения воскресного отдыха продиктован удобством парковки, настоятельно рекомендую англиканские воскресные службы. Туда можно подъехать за пять минут до начала (начало в десять) и преспокойно выбраться со стоянки за две минуты. Всякий, кто когда-нибудь торчал в часовой пробке на парковке в Уэмбли после концерта «Спайс гелс», поймет, о чем я говорю.) Вот и все, что мне было надо. Больше ничего не требовалось. Священник в англиканской церкви оказался женщиной среднего возраста, которая, похоже, несколько стеснялась своих одеяний. Немногочисленность паствы, а также очевидный недостаток заинтересованности присутствующих в появлении новых лиц также был нам на руку. Это позволило мне и Молли без особого смущения занять места позади, делая при этом вид, что нам тоже нет особого дела до происходящего. Среди здешних прихожан Молли была самой юной, следующей по возрасту шла я, на десять-пятнадцать лет отрываясь от самой младшей из оставшихся. Впрочем, возраст некоторых определить было трудно: время, откровенно говоря, не пощадило многих из присутствующих. Трудно сказать, какие причины привели их сюда.

Мы спели гимн «Да внидет пред лице Твое молитва моя» [50]50
  Псалом 87; 3.


[Закрыть]– тот самый, известный всем, который мы издавна затвердили на школьных собраниях и свадьбах. Мы с Молли тут же подключились при первых его звуках, бодро и уверенно, со знанием дела, демонстрируя свои способности. Хотя, может быть, это казалось лишь нам самим. Затем последовало чтение, и тут у меня возникли комментарии по поводу происходящего. Во-первых, здесь не было хора. Оказывается, он объединялся с хором соседней церкви и пел поочередно в двух разных храмах – на этой неделе была не наша очередь. Меня опять стало сносить в сторону, к бесполезным размышлениям. До этого я еще никогда не присутствовала на обычных службах. Мне доводилось бывать на свадьбах, похоронах, крестинах, рождественских богослужениях и даже на праздниках урожая, но в обычной воскресной службе я еще не участвовала.

Во всем здесь чувствовалась какая-то обреченная отдаленность от Бога, какая-то пустота царила вокруг. Не знаю, как в храме Паулины, но здесь Бог, по-видимому, отсутствовал. Может, когда-то и был тут дом Господень, подмывало меня сказать присутствующей здесь горстке людей, но сейчас Он явно отлучился, закрыл лавку и ушел туда, где в нем нуждались больше. Я начала тоскливо озираться, спрашивая себя, кто эти люди и зачем они пришли сюда? Ведь церковь – не место, куда ходят, что называется, на других посмотреть и себя показать, хотя на спинках лавок предусмотрены театральные бинокли. Здесь придется пройти добрых два десятка метров, чтобы пожать кому-то руку. Нет, здесь собирается только старая гвардия, наши WASP, [51]51
  «Оса» – белые англосаксонские протестанты, традиционное название.


[Закрыть]– самые затурканные, одинокие и осиротелые. И если есть еще место в Царствии Небесном, то они-то уж точно его заслужили. Оставалось только надеяться, что там теплее, что там больше радости и молодости, здесь же происходило нечто вроде ярмарки среди соседей: обмен старыми ненужными вещами, за которые следует расплачиваться друг с другом нарисованными деньгами, на которые не купишь ничего, кроме такого же барахла и угощений, как и те, что сам принес на распродажу. К тому же и хор молчал – ангелы пели сегодня в другом месте. Англиканские Небеса, по всей вероятности, представляли собой такой же храм, на четверть заполненный несчастными пожилыми леди, продающими черствые кексы и запиленные пластинки Мантовани, Джеймса Ласта и Поля Мориа. Но только не раз в неделю, а ежедневно – и вечно.

А что же приятная леди, читавшая нам нотации? Она-то, поди, была не особо воодушевлена своим ковыляющим, изможденным стадом? Проповедь, однако, явно была ее сильным местом – зажигательная, бодрящая, местами даже веселая. Она умело набрала полную грудь воздуха, зафиксировала взгляд, а затем выпалила слова, в которых, остолбенев на некоторое время, мы узнали строчку из песни. Это была любимая песенка Молли, которая задержалась в чартах последних недель, [52]52
  «1–2–3–4-Get with the wicked» Ричарда Блэквуда.


[Закрыть]– она купила диск в прошлую субботу, на свои карманные деньги, в магазине на Холлоуэй-роуд, возможно, в том самом, где работал мой новый сосед Дик, и потом до вечера танцевала под нее. Остальная часть паствы, варикозные женщины и одышливые мужчины, составляющие костяк стада приятной дамы в сутане, то… Держу пари, что никто из них не покупал лазерных дисков ни в одном из форматов, так что им-то, наверное, было неведомо, зачем приятная дама выкрикивает странные слова, – поэтому те, кто физически был способен опустить голову, смотрели в пол.

Приятная дама замолчала и улыбнулась:

– Не этого ли хотел от нас Иисус: «Покажи свой грех». Как вам кажется? – спросила она. – Мне кажется, именно этого и хотел. – Внезапно театральным жестом она указала на нас, словно бы в другой руке у нее был микрофон. – Задумайтесь об этом. – Ее приглашение было встречено без энтузиазма. Интересно, сколько мы еще будем сидеть, потупив взоры, зная, что в песенке был совершенно иной смысл? У меня сложилось твердое впечатление, что она принимает нас не за ту аудиторию, – ей, видно, казалось, что она вступила в параллельную вселенную, полную молодых, оптимистично настроенных сверхсовременных христиан, которые не пропустят ни единого ее слова, с восторженным улюлюканьем встречая каждый призыв, обращенный к их ультрасовременной культуре. Мне захотелось немедленно взбежать на кафедру и растормошить ее, чтобы привести в чувство.

– Вспомните их, – взывала она. – Марию Магдалину. Иуду Искариота. Закхея-мытаря. Женщину у колодца. Раз, два, три, четыре! Покажи свой грех!

Внезапно она переметнулась на другое – словно резко переключила коробку передач, со скрежетом, от которого бы скривился даже самый безнадежный ученик автошколы. Итак, теперь ее интересовало, хочет ли Бог, чтобы мы старались выглядеть хорошими, или напротив – хочет, чтобы мы без стеснения открыли в себе «плохие качества»? Она подозревала, что Ему угодно, чтобы мы не прятались и были откровенными с ним, как с самими собой. Ибо, как она сказала, мы должны быть самими собою. Потому что если мы станем всю жизнь скрываться под личиной ложного благочестия, то он не сможет узнать нас, а ведь именно этого он от нас добивается.

Тут она принялась петь «Чтобы узнать тебя» из мюзикла «Король и я». [53]53
  Фильм Уолтера Ланга (1956), в главной роли Юл Бриннер.


[Закрыть]Теперь меня бросило в краску. Кровь зашумела в ушах, застучала в висках, и впервые я заподозрила, что у приятной дамы не все в порядке с головой. Однако на остальных, похоже, весь этот спектакль произвел иное впечатление. Некоторые закивали с довольным видом, заулыбались, давая понять, что «Король и я» это другое дело – с мюзиклом пожилая аудитория была знакома.

– Хорошая церковь, правда, мама? – шепнула Молли, и я кивнула со всем энтузиазмом, на который была способна в настоящий момент. – Мы будем сюда ходить каждую неделю?

Я пожала плечами. Кто знает? Очень даже может быть. Хотя трудно предположить, как я смогу стать убежденной христианкой, слушая эту безумную женщину, распевающую перед прихожанами отрывки из мюзиклов. Но ведь я точно так же не предполагала, что смогу жить в одном доме с такими людьми, как ГудНьюс и Обезьяна, однако это случилось. Я прошла через это.

– Да, это песня из мюзикла, – сказала приятная дама, – но в ней присутствует сокровенный смысл. Господь хочет узнать вас. И вот почему Он не заинтересован в том, чтобы вы были неискренне добры. Ибо как Ему найти нас, если мы будем неискренними?

Неплохо завернула. «Неискренне добры». Фраза мне сразу понравилась, и я тут же решила непременно употребить ее при первом удобном случае. Может, эта «неискренняя доброта» и послужила причиной моего бегства из дома? Может, все дело в неестественности поведения Дэвида, которая мешает Богу обнаружить его? Для Дэвида это может кончиться весьма печально – прямым попаданием в пекло. Бог просто не поймет, что перед Ним праведник, увидев лишь «неискреннего праведника». Похоже, я приближалась к христианскому взгляду на вещи.

Приятная дама между тем толковала о том, что наши дела, какими бы они ни были хорошими, – ничто по сравнению с искренностью. Но я-то как раз уповала на свои дела и профессиональные обязанности, потому что я доктор, хороший человек и моя доброта органическая и естественная. Я скорее «натурал» доброты, чем «искусственник». Я тут же приняла решение стать образцовой христианкой, в надежде, что моя новообретенная вера послужит грозным оружием в семейной войне. Конечно, мое умонастроение весьма далеко от христианского, но люди, в конце концов, приходят к Богу по-разному. Пути Господни во славе Его неисповедимы.

За проповедью последовало чтение, которое удержало меня на скамейке, откуда я уж было собиралась вскочить, не в силах сдержать восторга от охвативших меня мыслей и чувств. Мной овладело ликование футбольного болельщика. Эврика! Я обратилась. Я была уже не безоружна перед Дэвидом и его выкрутасами. Новый Завет читал один из немногих присутствующих здесь мужчин, который долго, задыхаясь, взбирался по ступеням кафедры. Читал он Послание Павла к Коринфянам. Это было знаменитое Послание, и я множество раз слышала его и прежде (вот только где и когда?). Там говорилось о «милосердии», и это меня сразу зацепило. «Милосердие не хвалится, не кичится», – пропыхтел мужчина с одышкой.

Да здравствует святой Павел! Именно – «хвалится и кичится»! «Кичится и хвалится»! Если кто-то хочет увидеть яркий пример, как оно это делает, пусть заглянет на Уэбстер-роуд, где открылся социальный клуб «Хвастливых и кичливых»! И как я до сих пор не обращала внимание на столь ценный для меня материал?

Я поспешно прокрутила в голове все события последнего времени, используя новейшие данные, которыми снабдила меня Библия. Я так и сяк примеривалась, как можно будет воспользоваться этим оружием, этим нежданно-негаданно свалившимся мне в руки подарком Небес. Какой мощной, сокрушительной силы было оно!

В этот момент в пустом соборе я заметила человека, на которого прежде не обращала внимания. Это был мужчина, примерно моего возраста, с моим носом и моей комплекции, в старой кожаной куртке Дэвида. Передо мной сидел мой брат!

Моя первая реакция – а это что-то да говорит о состоянии современного англиканства, а также о том, что мой новообретенный церковный энтузиазм, как я уже догадывалась, протянет недолго… – в общем, первое, что я почувствовала, это жалость к брату. Что же привело его сюда? До какого состояния нужно было ему дойти, чтобы сюда явиться? Я стала наблюдать за Марком: вот он сокрушенно вздохнул, вот уронил голову, подперев ее кулаком. Вероятно, на лице его сейчас неизгладимая печать страдания. Растормошив Молли, я показала ей на дядю, страдающего по соседству, в противоположном приделе церкви. Пару минут она тщетно пыталась привлечь его внимание, после чего сорвалась с места и, перескочив проход между скамьями, добралась до него. Только тогда, увидев перед собой племянницу, он поцеловал ребенка и огляделся по сторонам. Мы издалека обменялись смущенными улыбками.

Приятно-безумная дама уже раздавала облатки, и паства на неверных ногах стала пробираться вперед. Возникшее волнение или, точнее, то, что здесь можно было посчитать за волнение, позволило мне собрать членов моего семейства, рассеянных в пустом пространстве собора, и выпроводить их за дверь.

– Привет. – Как только мы очутились на улице, я чмокнула Марка в щеку и вопросительно посмотрела на него.

– У тебя такой вид, будто ты застукала меня в борделе.

– Ты так считаешь?

– Мда. Как-то, в самом деле, унизительно. Ты не находишь? По, сдается мне, ты и сама здесь не случайно.

– Я с ребенком.

– Такое объяснение сошло бы на сеансе «Истории игрушек – 2». А тут церковь.

– Мы ходим сюда каждую неделю, – встряла Молли. – Здесь так здорово, правда?

– Не хочешь на следующей неделе сходить с дядей Марком? Кстати, как насчет чашечки кофе?

– Зайдем к нам.

Мы направились к машине – господи, это заняло целых полминуты! Мы с братом трагически молчали, в то время как Молли никак не могла угомониться. Подпрыгивая на ходу, она твердила «раз-два-три-четыре – покажи свой грех». Вид у нее был такой, словно мы возвращались из Луна-парка. Мы с Марком ничуть не удивлялись ее восторгу: чего вы хотите от ребенка, впервые побывавшего в месте, где происходят такие оригинальные события: тетенька в сутане кричит, поет и развлекает пенсионеров. Поведение Молли, конечно, не вписывалось в рамки приличия и раздражало необыкновенно, так что эти тридцать секунд ее восторга дорого обошлись моей нервной системе. Но я сдерживалась. Помню, когда еще не родился Том и я с большим животом ходила подышать в парк свежим воздухом, откуда-нибудь с далекой скамейки я наблюдала за родителями, приводившими сюда своих карапузов. Часто приходилось видеть, как дети умело выводят родителей из себя. Наблюдая ответную реакцию пап и мам, мне невольно приходило на ум: неужели и я стану такой сварливой и раздражительной? Нет, говорили бушевавшие во мне гормоны материнства: я ни за что не позволю себе вызвериться на своего ребенка, потому что все, чего я хочу, – это чтобы он, мой еще не родившийся сын, был счастлив. Я растроганно плакала при одной мысли об этом. Любой ценой родители должны добиваться, чтобы дети их были счастливы. Но растрогать способны не только мысли о детях. Хотя что еще может так волновать того, кто стал матерью или отцом? Как бы там ни было, сегодня утром меня уязвило в самое сердце состояние моего родного брата.