Текст книги "Как стать добрым"

Автор книги: Ник Хорнби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

– …

– Правда? В самом деле? Здорово. Слушай, я тут…

– …

– Но это же куча мегабайтов.

– …

– Но это же куча оборотов.

– …

– Но это же черт знает сколько воздушных миль. [66]66
  Единица воздухоплавания, 1 воздушная миля – 1853 м.


[Закрыть]Слушай…

– …

– Да? Мои поздравления.

– …

– Нет, что такое пятнадцать лет в наше время. Посмотришь на Майкла Дугласа и…

– …

– В самом деле? И как она?

– …

– Она?

– …

– Но это же черт знает сколько журнальных обложек.

– …

– Правда, она? Уверен, у Рода будет сердечный приступ… Он уже, наверное, не хочет заводить разговор на эту тему. Ха-ха. Да ладно, что там, просто хотел тебя застать. Ну да, ну да. И вот получилось. Пока, Найджел!

Дэвид положил трубку. Посмотрев на него, я живо припомнила того, прежнего Дэвида, человека, так хорошо знакомого мне. На лице его промелькнули разом: злоба, презрение, высокомерие, заносчивость и все остальное, что можно было себе вообразить из этого ряда. Он явно был снедаем завистью и досадой.

– Ты же так и не пригласил его на обед.

– Его? – воскликнул Дэвид. – На обед? Вряд ли для него это что-нибудь значит.

– Ты полагаешь?

– А то. Не думаю, что он станет сидеть с твоим Безумным Брайеном, заняв место среди униженных и оскорбленных.

– Пожалуй, да. Наверное.

– И вообще он свинья. Зажравшаяся свинья. Ничем бы хорошим эта встреча не кончилась. Скорее всего я бы дал ему в пятак, появись он в моем доме.

– Это как я – Кристоферу, папа? – тут же подал голос Том.

– Вот именно, – подвел итог Дэвид.

– Правда же, есть люди, которые просто напрашиваются, чтобы им дали по морде? – заметил Том, вынося что-то из своего маленького детского опыта. – И тут уж ничего не поделаешь.

Дэвид на этот раз ничего не ответил, но уже по отсутствию воспитательных ремарок к словам сына можно было судить о его состоянии. Стыдно признаться, но именно в этот момент они обнаруживали полное взаимопонимание с Томом. Таким образом, Дэвид гласно «санкционировал насилие», от которого отрекался перед Обезьяной. Он неуклонно сдавал позиции.

– Ну, кого выберешь следующим? – спросила я Дэвида, когда мы укладывались спать.

– Не знаю, – угрюмо ответил он. – По-моему, это не срабатывает, тебе не кажется?

– Я не совсем понимаю, чего вы хотели достичь. Но, вероятно, ты прав. Толку от этого никакого.

Дэвид угрюмо восседал на куче старого белья, сваленного на кресле в нашей спальне. Куча была достаточно высокой, так что он понемногу сполз вбок и прильнул к оконному стеклу, словно домашний цветок, соскучившийся по солнечному свету.

– Я знаю, ты думаешь, что все это глупости.

– Что именно? Обзванивать людей, которых уже едва помнишь, с целью поговорить о чем-то, что они давно постарались забыть? Или что-нибудь другое? Выражайся яснее.

– Да дело не в Найджеле Ричардсе. Не в нем одном. Тут нечто большее.

Я ничего не ответила. Только вздохнула – достаточно красноречиво. Вздох тоже может послужить ответом, причем на все что угодно.

– Ну да, признаю, – продолжал он свою исповедь. – Я тоже считаю, что это была невообразимая глупость. Бессмысленная. Напыщенная.

– Ты сейчас просто расстроен. Получил по носу. Попробуй принести свои извинения кому-нибудь другому. Например, тому несчастному, которого обозвал подонком в своей газете. Или маминому другу, которого не пригласили на свадьбу, потому что ты его не переваривал.

– Я говорю не об извинениях. Я обо всем сразу. О том, как накормить бедных. О том, как убедить людей раздать свои капиталы. Об этой книге, которую мы затеяли написать. Все это чистое безумие, я понимаю. И я знал это с самого начала. Просто закрывал на это глаза.

Когда ГудНьюс и Дэвид еще только подходили к телефону, все это смахивало на подготовку к очередному красивому и бессмысленному акту самопожертвования, столь же бессмысленному и нелепому, как и все, что они делали прежде. Получалось, что этот их очередной бессмысленный поступок стал знаковым, переломным моментом в истории семьи. Это было что-то вроде падения Берлинской стены: внешне вроде бы ничего не произошло, но стало ясно, что внутренние противоречия сделали разрушение стены неизбежным. Так всегда и происходит – все рушится нечаянно, в один прекрасный момент. Дэвид наконец прозрел и увидел собственное безумие со стороны. Странное чувство посетило меня, когда я подумала, что мы, быть может, сейчас вот, в этот самый момент, оказались на пороге новой семейной жизни. А может быть, всего лишь на пороге возвращения к привычной жизни – такой, какой она была до всего, что случилось. До Стивена, ГудНьюса, Обезьяны и всего прочего. Кстати, у нас стало на один лишний рот меньше… Я быстро вычислила в уме, что сулит такой поворот событий – честно признаюсь, мои соображения были отчасти меркантильными. На некоторое время меня это увлекло.

– ГудНьюс рассказал мне о твоей «потухшей батарейке», – поведал мне Дэвид. – Так вот, у меня то же самое. У меня внутри пусто. Было что-то в самом начале, но потом… Все исчезло, и теперь я не чувствую ровным счетом ничего. Вот почему я не видел, как глупо это выглядит со стороны. Как это видела ты. Когда находишься в депрессии, трудно оценить свое поведение со стороны. И еще труднее понять, что делать дальше. Какой здесь может быть выход.

Я опять ничего не ответила. Может быть, завтра я попытаюсь отыскать в справочнике телефонный номер организации, дающей консультации жертвам нетрадиционных религиозных культов. Я была уверена: депрессия подобного рода – совершенно нормальное последствие того, что человек на некоторое время добровольно расстался с собственным рассудком.

– Вот потому-то я и не собираюсь сдаваться, – продолжал Дэвид. – Тем более все равно возвратиться не удастся. К чему возвращаться? К газетным колонкам, старикам в автобусах? Ха! Это чем-то напоминает брак – в смысле супружеских отношений. Ведешь себя как ни в чем не бывало, продолжаешь бороться за отношения в надежде, что чувства вернутся. И даже если этого не происходит, все равно прекрасно отдаешь себе отчет, что ты все-таки прилагаешь к этому силы. А не просто сидишь, стонешь и наливаешься злобой.

– Значит, ты серьезно вознамерился стучать в двери и убеждать людей расстаться со своими сбережениями, хоть и не веришь, что это когда-нибудь произойдет?

– «Не верю» – это не совсем те слова. Я не могу сказать, что я не верю в это.

– Но разве того, что случилось, недостаточно?

– Не знаю. Пока что путаюсь в догадках. – Он взглянул на меня. – А ты как думаешь?

– Откуда мне знать.

– Разве мы не делаем одно и то же?

– В самом деле?

– Ты веришь в наши отношения?

– А тыверишь в наши отношения?

Откровенный вопрос – только что я умело отразила его, как мяч на теннисном корте. Любой психолог по семейным проблемам поддержал бы правомерность такого вопроса, но для меня сейчас это была пустая болтовня. Проще всего перебрасываться проблемой как мячиком. «Ты меня любишь?» – «А ты меня любишь?» – «А ты хочешь развода?» – «А ты счастлив (счастлива)?» Твой партнер вполне готов разродиться в ответ встречным вопросом, столь же искренним, столь же насущным для него. Да, в этом есть известная доля моральной трусости и внутрисемейного дезертирства. Но в конце концов, в семье каждая сторона обладает равными правами задавать любые вопросы – иначе что это за семья? У каждого равные права и долг. Право на взаимное чувство и привязанность – и в то же время долг и чувство ответственности за сохранение семьи. В таком случае отсутствие страсти или долга не является ли причиной того, что отношения идут на убыль и даже разваливаются? По собственному опыту знаю, что легче и практичнее всего немедленно загнать любую серьезную дискуссию на эту тему в подобный фарсовый тупик, причем немедленно. Потому что пройдут годы, прежде чем сумеешь найти ответ. Вернее, принять решение, потому что только решение и может быть ответом. Все остальное – эмоции.

Вот что странно: Дэвид не добивался серьезного разговора по душам. Он говорил о наших супружеских отношениях в высшей степени непрактично, риторически, он использовал их лишь как аналогию в своих блуждающих сомнениях и размышлениях, и я не могла позволить втянуть себя в эти блуждания. Насколько, интересно, меня хватит?

– Ну ладно, ладно, – поспешно сказала я. – Я не пылаю таким священным трепетом к брачным узам. Просто боюсь в этом завязнуть. Слишком много поставлено на карту. А я не хочу выступать отрицательным персонажем.

– Точно, – сдержанно сказал Дэвид. – В таком случае…

– Погоди, погоди… Точно? И это все? И ты не сказал мне об этом? Хотя так и думал все это время?

– Кейти. За последние два месяца в тебе многое переменилось. У тебя был роман, ты стала жить на стороне. Ведь ты уже не девочка, чтобы изображать невинное непонимание, смятение чувств и все такое. Вопрос в том, что мы собираемся делать дальше, когда мы так… духовно омертвели? Что касается меня, я зашел слишком далеко, чтобы идти на попятную. Может быть, ты испытываешь подобное чувство в отношении нашего брака. Если так, то мы оказались в крайне тяжелом, я бы сказал экстремальном положении. Намного более сложном, чем любая другая пара, которая знает, что она хочет и почему. Я пока не вижу выхода из создавшегося положения. А ты?

Я помотала головой. Нет, такой оборот беседы меня не устраивал. Я предпочитала что-нибудь вроде «А ты меня любишь?» – «Нет, сначала ты скажи – а ты меня любишь?» и так далее… Потому что подобные пересуды можно продолжать сколько угодно, не достигая при этом никакого результата. Причем никто так и не скажет ничего существенного на этот счет.

В эту ночь мы занимались любовью (какое пошлое выражение – лучше так: у нас были супружеские отношения, и мы охотно исполняли супружеский долг, каждый со своей стороны). Впервые за долгие годы мы провели эту ночь как два влюбленных и сошлись на том, что тепло, даже если оно сосредоточено в области гениталий, а не души – все же благо. И в этом можно отыскать отраду.

– Так все-таки – как ты относишься к нашему браку? – спросила я его уже в полудреме. Было самое время для подобного вопроса: голова моя покоилась у него на груди, и задала я его потому, что действительно хотела это знать, а не потому, что уходила от какого-нибудь встречного вопроса.

– Ты в самом деле хочешь поговорить сейчас на эту тему?

– Это что, займет так много времени?

– Да чего уж там. Ладно. Вопрос, как говорится, в лоб, и от него не уйти. Просто даже не приходит в голову, на что еще можно перевести разговор. По-моему, супружество – это нечто вроде собаки.

– Такое… теплое и мохнатое?

– Нет, я говорю про тех собак, что изображаются на плакатах Королевского общества защиты животных.

– Тощее, облезлое создание, со следами затушенных сигаретных окурков?

– Вот именно.

Мне хотелось вывести его на полушутливый тон, но он не пошел мне навстречу.

– Вот именно это и есть мое представление о женитьбе.

– И что с этим созданием делать дальше? Наказывать хозяев?

– Нет, нет. Я совсем не то имел в виду. Просто оно взывает с плаката – и нужно что-то делать. Его нельзя оставлять в таком плачевном состоянии. Вот что я имею в виду.

– Значит, просто вылечить и потом отпустить на свободу. Восвояси.

– Да нет. Тут совсем другое. Ведь если оно здорово…

– Да ладно. Не обращай внимания. Просто пошутила.

– Кажется, я перестал замечать твой юмор, не так ли?

– Ничего страшного, я привыкла.

– Прости.

Забавно, однако из всех извинений за последнее время именно это пришлось мне особенно по душе.

Брайена определили в реабилитационный центр, [67]67
  Так называемое «защищенное жилье» – многоквартирный дом для пенсионеров с круглосуточно дежурящим комендантом, с которым в любое время можно связаться по телефону.


[Закрыть]который он всей душой возненавидел. Ему не нравился распорядок дня, не нравились соседи, не нравилась обслуга:

– Там полно стариков. И еще эти звонки каждые пять минут. Постоянно кто-нибудь падает. Они все время только и делают, что падают. Значит, и я тоже упаду. Потому что там все падают, понимаете?

Я успокаиваю его – да, мы все падаем когда-нибудь, каждый в свое время.

– Да, и вы тоже упадете, хоть и доктор. Хоть и учились в колледже, и все такое.

Я сказала, что да, училась, и все такое, и даже семь лет дополнительного образования не спасут, не помогут устоять на ногах в надлежащий момент. Таким образом я подтвердила его подозрения, что возраст, а не образование помогают выстоять человеку на ногах, что бы там ни говорили. Но из моих слов он сделал свой вывод. А именно – что для него не лучшее место в реабилитационном центре среди падающих.

– Вот видите, сами соглашаетесь.

– Зато вас там кормят.

– С едой все в порядке. Еду разносят. Еда на колесиках. Они знают, какая еда горячая, какая холодная.

– Вот и хорошо.

Мы замерли в молчании. Между нами повисла пауза. Вообще-то, у меня в вестибюле скопилась очередь в полтора десятка пациентов, дожидающихся приема, но мы вели себя так, будто сидели на остановке в ожидании автобуса и делать нам было совершенно нечего – просто надо было как-то убить время. Брайен посмотрел в потолок и начал насвистывать.

– Что-нибудь еще?

Это «еще» я использовала в качестве комплимента. Я как бы давала понять Брайену, что его визит ко мне сам по себе уже необыкновенно отраден и он вовсе не тратит мое время впустую.

– Да нет. Ничего. – Он продолжил досвистывать мелодию.

– Ну вот и хорошо. Было очень приятно увидеться с вами еще раз. Рада слышать, что вы пошли на поправку.

Я встала и подчеркнуто улыбнулась.

– А как же обед? – спросил Брайен тоном посетителя ресторана, который давно сделал заказ и случайно заметил в зале своего официанта. – Вы же сказали, будет обед.

– Да, но… я сейчас на работе. – Дело было в одиннадцать утра. – Я имела в виду приглашение на ужин. Это вечером, попозже.

– Я подожду, – охотно согласился Брайен. – Спешить мне совершенно некуда.

– Брайен, но вы не можете ждать здесь.

– Почему?

– Люди не захотят раздеваться для осмотра в вашем присутствии.

– Ах да. Я как-то не подумал. Я не хочу смотреть на голых. Они же такие толстые и противные, не правда ли? Мне это не нравится. Я лучше подожду за дверью.

– Брайен, я заканчиваю работу не раньше чем в шесть вечера.

– Тогда порядок!

Он так и прождал меня до семи в вестибюле, после чего мы вместе отправились ко мне домой.

Я заранее позвонила Дэвиду, так что, когда мы с Брайеном появились на пороге, нас уже ждала курица в духовке и тушеные овощи на плите, стол сервирован, и на нем даже стояла ваза с цветами. Все мои домочадцы были прекрасно осведомлены, кто такой Безумный Брайен, – им ли было не знать имя моего Пациента Номер Один. Я заранее предупредила Дэвида, что если кто-нибудь прибавит к имени Брайена в его присутствии первый эпитет, то этот человек – он или она – не будет обедать за семейным столом как минимум пару лет, включая Рождество и дни рождения.

Брайен снял пальто, уселся и, пока я готовила соус, стал смотреть вместе с детьми «Сабрину – маленькую ведьму».

– А что это там? – спросил он, показывая на телевизор.

– Это «Сабрина – маленькая ведьма», – буркнул под нос Том.

– Что вы говорите?

Том нервно посмотрел на меня.

– Так называется сериал, – пояснила я.

– А, понятно. Значит, как, говорите, называется?

– «Сабрина – маленькая ведьма», – повторил Том как можно громче и разборчивей, думая, вероятно, что перед ним глухой.

Брайен засмеялся. Делал он это долго и громко.

– Вы что, никогда не слышали о таком сериале? – спросила я.

– Не-ет, – недоверчиво протянул он, словно вообще сомневаясь в существовании фильма с таким названием. – Какая же она ведьма – если маленькая? Чепуха какая-то.

Мы учтиво улыбнулись.

– Она слишком молода, чтобы быть ведьмой. Вам так не кажется?

– В том-то и смысл фильма, – буркнул Том, – что она одна маленькая, а вокруг все взрослые ведьмы.

– Что вы говорите?

– Пусть они посмотрят телевизор, Брайен.

– Извините. Просто хотел кое-что выяснить, пока не вылетело из головы.

И он уперся в экран – сосредоточенно и озадаченно, будто перед ним был не подростковый сериал, а запутанная картина режиссера-экспериментатора. К сожалению, фильм кончился через полчаса, и наступило время садиться за стол.

В самый последний момент к нам присоединился ГудНьюс.

– Привет, – непринужденно поздоровался он с Брайеном. – Меня зовут ГудНьюс.

– Что вы говорите? – вскинулся Брайен, улавливая очередной подвох. Видимо, он не понял, что перед ним человек из его же лагеря, с такой же иррациональной логикой поведения.

– Что вы говорите? – учтиво ответил ГудНьюс и осторожно потряс ему руку. ГудНьюс, который тоже был предупрежден, что ему предстоит провести вечер с личностью неординарной и эксцентричной, явно заблуждался насчет «Что вы говорите?». Он посчитал, что в ситуации с Брайеном это что-то вроде «Как поживаете?».

– Нет! – крикнул восторженно Том. – Он не понял вашего имени.

– Чего он не понял?

Брайен развеял сомнения:

– У вас же должно быть имя: как Том или Брайен, Дэвид или доктор Карр, – пояснил он. – Как вас зовут?

– Да, – встряла я. – В самом деле, как ваше настоящее имя, ГудНьюс?

– Не имеет значения, – сказал ГудНьюс, обращаясь к Брайену. – Теперь мое имя просто ГудНьюс. Это именно то имя, которое я теперь ношу.

– Ну а я в таком случае ношу имя Брайен, – твердо сказал Брайен. – Значит, Брайен может садиться обедать.

– Милости просим, – подтвердил Дэвид.

Мы уничтожили ужин в полном молчании, причем Брайен – с сумасшедшей скоростью. Я еще не успела разлить соус, как он уже сложил вилку с ножом на пустую тарелку.

– Это, – сказал он, – лучшее, что я ел в своей жизни.

– Правда? – поинтересовалась Молли.

– Да. В самом деле. Где бы я мог такое попробовать? Моя мама никогда так не готовила.

– А вы сами разве не готовите?

– Нет. Видите ли, я не имею понятия, что нужно готовить, а что едят сырым. Я запутываюсь.

– В самом деле?

– О да. Я постоянно запутываюсь. Во всем.

– А давайте я проверю? – попросила Молли.

– Проверяйте, только я все равно не знаю.

– Молли, просто продолжай есть, – остановила я ее. – Не хотите ли добавки, Брайен?

Он недоверчиво фыркнул:

– Разве так бывает? Добавки не полагается.

– Тут есть еще, если пожелаете. Раз вам так понравилось.

– А доплачивать не придется?

Я посмотрела на него, на некоторое время забыв, что Брайен лишен чувства юмора. Он же просто не способен морочить голову – точнее, не способен это делать умышленно.

– Но вы же сами понимаете, Брайен, что за это вам платить не придется.

– Что вы говорите?

– Мы же не в ресторане. Вы наш гость.

– Ну тогда… Просто не знаю, что сказать. Вы прописали мне пить – и я за это платил, потом прописали есть – и я снова платил. А теперь вы сказали, чтобы я зашел к вам пообедать, – по-моему, я тоже должен заплатить. У меня с собой пять фунтов. Карри, которое вы прописали, обошлось в четыре девяносто пять.

– Нам не нужны ваши деньги, Брайен.

– Замечательно. Так это от службы здравоохранения?

– Да, это от службы здравоохранения. Если вам так будет угодно.

Я на самом деле была готова на все, чтобы он только успокоился и не принялся перед всеми сорить своими деньгами.

Молли зачарованно смотрела на Брайена – вот, нашлась как минимум одна личность, способная оценить этого уникума по достоинству. Она задавала ему вопрос за вопросом: где он живет? Чем занимается? Кто его друзья? У него есть семья?

И каждый из этих вопросов (и ответов), точно молотом, пригибал головы взрослых все ниже к столу, пока в конце концов наши носы не уткнулись в жареную картошку. Брайен, как выяснилось, не делает ничего и ничем не занимается, если не считать редких визитов ко мне. Друзей у него тоже нет (правда, кажется, в раннем детстве была пара приятелей в школе, но он не знает, где они теперь). Еще у него есть сестра, но сестра называет его Безумным Брайеном и не хочет иметь с ним ничего общего. (За этой репликой последовало особенно напряженное молчание, и я была восхищена тем, что мои дети, раскрывшие рты, как голодные птенцы в гнезде, оказались способны проигнорировать громадного сочного червяка, извивавшегося перед ними.)

– А вы бы хотели жить с кем-нибудь? – спросила Молли.

– Было бы неплохо, – ответил Брайен. – Я думал, у меня получится жить со своей женой. Но так и не получилось.

– Что не получилось? Она вас бросила?

– Не получилось найти ее.

– Мам, – сказала Молли, но тут я начала ожесточенно кашлять, а потом долго наливала стакан воды.

– Мам, – невозмутимо продолжила Молли, после того как я допила воду и объяснила присутствующим за столом причину своего кашля.

– Хочешь воды? – попыталась я сбить ее со скользкой темы. Но Молли пропустила мои слова мимо ушей.

– Ну ма-ам.

– Кто-нибудь еще хочет воды? Том? Дэвид? ГудНьюс? – Я понимала, что раньше или позже, но момент неотвратимо приблизится и мне придется дать моей дочери слово. С детьми всегда так, просто обычно надеешься оттянуть этот миг хотя бы еще на несколько лет.

– А вам не пора укладываться, дети?

– Ма-а-ам!

– Молли, это невежливо разговаривать за столом, когда… когда… когда никто тебя не хочет слушать.

– Мам, а Брайен будет жить с нами?

– Спасибо, – поблагодарил Брайен. – Мне у вас нравится. Здесь очень уютно, а там, где я сейчас, так одиноко, я там совершенно никого не знаю, и делать мне там тоже совершенно нечего. Вы можете стать моей семьей. Вы будете присматривать за мной, как это делала раньше моя мама.

– А что случилось с вашей мамой? – поинтересовалась Молли.

– Ничего, – рявкнула я, – ни-че-го! – Хотя это был совершенно глупый ответ, вызванный охватившей меня паникой.

– Она умерла, – безрадостно сообщил Брайен. – Обещала, что не умрет, и все равно умерла.

– Печальная история, – сказала Молли. – Правда, мам?

– Да, – сказала я. – Очень печальная история.

– Так вот почему Брайен будет теперь жить у нас.

– Спасибо, – повторил Брайен. – Мне у вас очень нравится.

– Молли, остановись. Брайен не может жить у нас.

– Как не может? Ведь может же, папочка? – сказала Молли. – У нас Обезьяна пожил немного, – успокоила она Брайена. – Раз Обезьяна мог, так и вы сможете.

– Я не могу – немного, – заявил Брайен. – Если уж переселяться – то навсегда.

– Ну и прекрасно, – сказала Молли. – Правда, папочка? Навсегда – так навсегда. Для этого мы и здесь, – резюмировала моя дочь. – Вот здорово! Мы же присматриваем за бедными людьми, мы их опекаем. Мы очень добрые. Все так считают.

– Я не бедный, – возразил Брайен. – У меня есть немного денег.

– Вы бедный. Просто по-своему. Это другой тип бедности.

Том, до этого сохранявший железное спокойствие, внезапно поднялся из-за стола. Дрожание его нижней губы предвещало взрыв негодования.

– Если он заявится сюда…

– Сядь, Том, – остановила я его. – Я сама все улажу.

– Ничего ты не уладишь. Ты всегда делаешь, как скажет папа. А папа скажет…

– Иди смотри телевизор. Давай. Не задерживай.

Я ощутила, что наступил решающий момент в истории нашего семейства. И вовсе не потому, что Безумный Брайен мог угнездиться у нас до самого дня моей кончины, которая, впрочем, тоже вряд ли выгонит его из нашего дома. Это был судьбоносный момент – потому что, если мы пойдем другим путем, если я скажу Брайену, что он не может жить с нами, в нашей жизни может наступить иная эпоха.

– Молли, Брайен… Мы не можем жить вместе.

– Почему не можем? – спросила Молли.

– Да, в самом деле, почему? – присоединился Брайен. – Вы же всем позволяете. Почему всем можно, а мне одному нельзя?

Под «всеми» Брайен, безусловно, имел в виду остальных членов моей семьи.

– Да, – заметила Молли. – Так нечестно.

Она, бесспорно, была права. Это нечестно. Любовь, как выясняется, столь же недемократична, как и деньги: одним ее достается много, другим совсем ничего. Она выбирает тех, у кого ее и так уже предостаточно: кто здоров, физически и психически, красив и, хотя бы относительно, молод. Я была любима своими детьми, родителями, братом, супругом, надеюсь, друзьями; Брайена же не любит никто и не будет любить никогда. И как бы мы ни старались, мы не сможем расширить эти узкие горизонты семейной любви. Вот если бы нам нужен был человек по хозяйству, присматривать за домом, и если бы Брайен был способен выполнить роль вышколенного английского слуги, тогда мы, безусловно, с радостью распахнули бы перед ним двери нашего дома. Я мельком заметила взгляд Дэвида: ему хорошо известна опасная тропа, на которую я сейчас готова ступить, эта скользкая обледенелая тропка, сделав шаг по которой, непременно докатишься до самого низа.

– Молли, хватит, прекрати. Мы не будем обсуждать этот вопрос в присутствии Брайена. Это невежливо, в конце концов. И это не решается в две минуты.

– Я могу подождать, – сказал Брайен. – Я сегодня никуда не тороплюсь.

Однако мне все же удалось выпроводить его на улицу после чашки чаю и тортика в виде громадного батончика «Марса». Я отвезла его к его новому жилью – точнее, за угол, потому что, как только мы остались наедине, в нем мигом ожила его подозрительность и недоверчивость, и он напрочь отказался сообщить мне адрес своего нового пристанища.

– Спасибо, – сказал он, выбираясь из машины. – Вы скажете мне об остальном завтра? Тогда бы я мог предупредить там всех, что переезжаю. И начал бы складывать вещи.

– Брайен. Вы не можете жить с нами.

– Но вы же только собирались обсудить этот вопрос?

– Мы обсудим, но я уже знаю, к какому решению мы придем.

– Ах вот оно что, – разочарованно протянул он.

– Вы расстроены?

– Да. Очень. Я уже представлял себе, что все будет по-другому. Мне понравился этот сериал, который про подростков.

– Вы сможете смотреть его у себя, по вашему телевизору.

– В самом деле?

– Да.

– Вы уверены? Что-то он никогда не попадался мне.

– Это, кажется, по Ай-ти-ви.

– A-а. Хорошо. Я его мало смотрю. А какой номер?

– ?

– Какую цифру нужно нажимать на пульте?

– По-моему, тройку. На вашем пульте, наверное, тройку. Попробуйте, во всяком случае.

– Ну, тогда, пожалуй, неплохо, тогда хорошо, – начал он беседу с самим собой.

– Вы правда не обижаетесь?

– Нет. А как насчет курицы? Можно мне будет прийти еще раз?

– Конечно, сколько угодно. Недельки через две. Мы каждый раз, когда будем ждать вас в гости, станем готовить непременно курицу.

– Вы правду говорите? Не разыгрываете?

– Я вас не разыгрываю.

– Ну, тогда ладно. До свидания.

И он побрел по глухой улице в ночь.

Итак, бой был выигран малой кровью: мне просто придется еще через пару недель покормить моего Пациента Номер Один. Ведь я только что пригласила одного из своих «безнадег» кормиться у нас раз в две недели – подозреваю, пожизненно. Еще несколько месяцев назад я расценила бы это как безошибочный признак собственного безумия, а теперь данный поступок рассматривался мной как предусмотрительный, хладнокровный, прагматический и взвешенный. У меня было такое чувство, будто с души свалился камень. Я готова была выскочить и танцевать на крыше машины. Молли, конечно, примет это известие не так легко, как Брайен, но после нашей договоренности насчет обедов это все равно уже будет выглядеть милосердием. А это все, что нам нужно – нам, а не людям вроде Брайена.

Дома – Том, в частности, так и не отклеился от «ящика» – терпеливо дожидались моего возвращения.

– Мы собирались поговорить, – с преувеличенной серьезностью начала Молли. – Мы будем говорить о Брайене и о том, когда он переедет к нам.

– Ладно. – Я села за стол. – Можно выступить первой?

– Как пожелаешь.

– Так вот, Брайен не будет у нас жить, никогда. Я ему об этом уже сказала.

– Так не честно!

Я никому не собиралась доказывать, что жизнь – сложная штука и честного в ней днем с огнем не сыскать.

– Знаю. Прости. Я обещала ему, что мы будем кормить его жареной курятиной, когда он будет приходить к нам в гости. Для него этого оказалось достаточно.

– Я тебе не верю. Ты уже один раз обманула.

– Клянусь, я сказала ему. Но дальше жареной курицы наше гостеприимство не распространяется.

– Но ты же сама говорила…

– Молли. Здесь не о чем говорить. Брайен не может здесь оставаться. Он не из нашей семьи.

– Но мог бы. Он мог бы стать членом нашей семьи.

– Нет. Не мог бы.

Я посмотрела на Дэвида, который ответил мне прямым взглядом, но ничего не сказал. Не вступился и не осудил. Судя по всему, он не собирался спешить мне на помощь.

– Молли, пойми, это наша семья. Ты, я, папа, Том. Вот наша семья. А не ГудНьюс, не Брайен, не Обезьяна и никто другой. Только так. Ничего не поделаешь. Есть люди, о которых мы должны заботиться в первую очередь.

– Но почему? – Наконец Дэвид внес в разговор свою скромную лепту. Лепта – так себе, но нельзя не оценить по достоинству проявленной им активности.

– Почему? Да потому! Дэвид, мы едва успеваем присматривать друг за другом. Мы почти на грани – отчасти потому, что ты бросил работу. Том ворует в школе. – Я ощущала поток бушующих во мне слов, рвущийся наружу, и уже не могла сдержаться, слова сами выхлестывали из меня: – Молли превращается в ханжу, у меня роман…

– А что такое «ханжа»? А что такое «роман»?

– Это значит, что у мамы был «молодой человек», – пояснил Том, не отрываясь от телевизора.

– Мы с тобой вот уже несколько месяцев на грани развода, мы заперли дверь изнутри и выбросили ключ, таким образом обрекая друг друга на пожизненный тупик и взаимную неприязнь! И ты спрашиваешь, почему мы должны в первую очередь присматривать друг за другом? Потому что жизнь чертовски сложная штука, вот почему, и… все! – Дальше нецензурно.

– Кейти, остановись. Ты перепугаешь детей.

– Очень хорошо. Может, им самое время испугаться. Может, тогда они не пойдут по жизни в розовых очках, решив, что перед ними раскрыты все двери, что здесь все так здорово, классно и что всем совершенно все равно, у кого есть деньги, у кого нет – это не имеет значения. Я хочу, чтобы этого не произошло никогда. Я и сама хотела бы чувствовать себя в жизни уверенной настолько, чтобы распоряжаться чужими судьбами, но пока этого не получается. Я всю жизнь мечтала помогать людям. Потому и стала доктором. Теперь у меня десятичасовой рабочий день, мне приходится иметь дело с наркоманами и постоянно подводить людей, которые в меня верят. Я назначаю им лечение, которого они не получают, и выписываю лекарства, которые не помогают. И, не состоявшись там, на работе, я прихожу домой, где обнаруживаю, что как жена и мать я тоже не состоялась. В таком случае не состояться в чем-нибудь еще, очередном, у меня просто нет сил. И если Брайену предстоит остаток дней провести в реабилитационном центре, а Обезьяне на улице – то так тому и быть. Что я могу с этим поделать? Это плохо, очень плохо. Но если за двадцать лет мы еще не опостылели друг другу окончательно, и дети здоровы, и я не сижу на транквилизаторах, и ты не спился, и мы с тобой до сих пор еще вместе, то это само по себе чудо, черт побери. Я уже не прошу от жизни большего, если есть хотя бы это. А если при этом мы еще можем приобрести газету «На дне» – и помочь этим бездомным, – то честь нам и хвала! И тогда – да здравствуем мы – это уже большая победа. Понимаешь? Да здрав-ству-ем мы! Ура! У-ра! Вперед! Ну, давайте же. Присоединяйтесь!