Текст книги "Как стать добрым"

Автор книги: Ник Хорнби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Марк как-то постарел и осунулся со времени нашей последней встречи – а может, я просто толком тогда не разглядела его? На лице Марка прибавилось горестных морщин, засеребрилась воскресная щетина. Раньше он брился ежедневно, видимо пытаясь скрыть следы «взросления» на лице. Не то чтобы он с достоинством стал воспринимать свой возраст, скорее дело было совсем с другом. Он сильно сдал, махнул на себя рукой, ему уже лень было потянуться за пеной и помазком. Была в этом некая условность, социальная игра, в которой он устал принимать участие. Вот уже многие годы он ежедневно проигрывал в этой игре, и она ему, видимо, опостылела. Наверное, я рассуждаю чересчур мелодраматично, и если бы я в самом деле поймала его на выходе из ночного клуба (или даже публичного дома), такого небритого и усталого, тому были бы совершенно другие объяснения. Но я встретила Марка в церкви, а это, в сочетании с его небритостью и усталостью, – недобрый знак. Я достаточно хорошо знала Марка, чтобы предчувствовать в этом нечто неладное.

– Ну?

– Что ну?

– Первый заход?

– Второй.

– Всего? Или за неделю?

– Да… ходим.

– Ну и как?

– Ты же сама видишь, что происходит. Она не может найти с ними общего языка.

– Так не лучше ли найти другую церковь?

– Боюсь, если я начну искать, постепенно засосет. Бесперспективное занятие.

– Откуда такая депрессивная логика?

– А чего ты хотела? Такой она и должна быть, в соответствии с жизнью.

Я припарковалась у дома, и мы зашли «на чашку кофе». ГудНьюс с Дэвидом склонились, как полководцы, за кухонным столом над каким-то клочком бумаги.

– Это мой брат, Марк, – представила я его ГудНьюсу. – Мы случайно встретились в церкви. Марк, познакомься: перед тобой диджей ГудНьюс.

Они обменялись рукопожатием, и ГудНьюс задержал на брате странный пытливый взгляд, который явно нервировал Марка. Его это пристальное разглядывание, очевидно, задело.

– Может, вы продолжите в другой комнате? Нам с Марком надо поговорить.

Дэвид посмотрел на меня кротко и обиженно, и они отвалили вместе со своими планами.

– Можно я останусь послушать? – попросила Молли.

– Нет. До свидания. Займись своими делами.

– Этот тип был на вечеринке, – заметил Марк. – Кто он такой?

– ГудНьюс, что ли? Это духовный наставник моего мужа. Его личный Заратустра. Он с нами теперь живет. С ними, точнее.

– Не понял. А ты?

– А я теперь снимаю «флэт» по соседству. Дети не знают.

– А. Ну, тогда все понятно. Хм-м. – Марк разразился бурным потоком междометий, еще не зная, как отнестись к полученной информации.

– С вами еще что-нибудь случилось?

– О том и речь.

Я поведала ему о событиях последних недель, стараясь не распыляться и быть предельно краткой. Однако Марк то и дело останавливал меня наводящими вопросами. Во время нашего разговора я вдруг вспомнила:

– Слушай, а что у тебя-то случилось? – Ведь если кто-то и нуждался сейчас в утешении, так это в первую очередь сам Марк.

– А то ты не знаешь, – отмахнулся он.

– Что такое? Что я должна знать?

– Хожу туда уже вторую неделю. Наверное, это о чем-то говорит.

Итак, Марк признавал, что дошел до ручки. Выдохся. Когда-то он вел достаточно разнузданную жизнь: наркотики, рок-н-ролл, ненависть к консерваторам, неразборчивость в половых связях. Уже при самом поверхностном знакомстве с этим человеком становилось понятно: если бы вдруг Марк потерялся, в церкви искать его было бы бесполезнее всего.

– Как это началось?

– Я ехал к тебе, хотел встретиться, поговорить, поиграть с детьми. По дороге мне стало совсем паскудно. Было как раз воскресное утро, службы-то начинаются в десять, и… прямо не знаю, что на меня такое нашло. Может, затмение, а может, наоборот, просветление. Просто вдруг увидел храм. Понимаешь, так все совпало. Все произошло в нужный момент, когда я, оказывается, больше всего в этом нуждался. А как ты там оказалась?

– Я хотела получить прощение.

– Прощение? За что?

– За все те мерзости, что сотворила в жизни, – собравшись с духом, ответила я.

Марк выслушал краткий список моих прегрешений. Посмотрев на собеседника, я уловила в его глазах искорки смеха.

Марк недотепа, он жутко невезучий человек, к тому же потенциально суицидальная личность. Мы оба, можно сказать, дошли до ручки.

– Что ты так убиваешься? Ты же не делала откровенных подлостей.

– Благодарю. Но тем не менее я всего лишь человек. А нельзя быть человеком, не натворив мерзостей на этом свете.

– Черт возьми. Как вовремя я, оказывается, зашел.

Я налила ему чашку кофе. Марк достал сигарету – а ведь бросил курить лет десять назад, – и я стала искать блюдце – пепельницу Обезьяны. В это время Марк поведал мне о своей бесперспективности на работе, о безнадежности в личной жизни и обо всех дурацких ошибках, которые он совершил, и как постепенно он стал ненавидеть всех и каждого, включая самых близких и самых разных людей, что и привело его к женщине, поющей мюзиклы с амвона.

ГудНьюс был уже в курсе происходящего. Мы сели за собранный на скорую руку завтрак. Вот тут это и произошло. Нежданно-негаданно, ни с того ни с сего наш гуру заехал в мутное застойное болото, которое представляла собой жизнь Марка.

– Простите, но когда мы обменивались рукопожатием… – начал он. – Вы меня просто сплющили.

– Простите, – удивленно пробормотал Марк, – неужели я так сильно сжал вам руку?

В самом деле, смело могу засвидетельствовать, что ничего особенного между ними не произошло: вполне обычное рукопожатие – так мне, во всяком случае, показалось. Непонятно, чего это ГудНьюс так разошелся.

– Я сделал вам больно?

– Больно. Только вот здесь. – ГудНьюс ткнул себе в грудь. – Я всегда чувствую, когда человеку плохо на душе. Поверьте, я это ощутил.

Марк остолбенело уставился на него – у брата за плечами не было опыта общения с ГудНьюсом. Потом он забегал глазами по сторонам и остановился на «раненой» руке ГудНьюса.

– Нет, так вы этого не увидите. Это… не относится к вещам, которые можно увидеть. Вещи другого уровня. Понимаете?

И, морщась, ГудНьюс принялся растирать руку, словно бы демонстрируя недавнюю травму.

– То, что у вас так горько на сердце, вовсе не так уж плохо. Надо только уметь сдерживать горечь в себе, а когда необходимо, выпускать, пользуясь этим как источником энергии.

– Ах вот оно что, – сказал Марк. Вряд ли кто другой на его месте мог бы ответить более пространным выражением.

Дети старательно чавкали за столом, не обращая внимания на происходящее. Видимо, они так привыкли к застольным беседам подобного рода, что уже ничему не удивлялись.

– Наверное, Марк с большим удовольствием поговорил бы и на другую тему, – заметила я, надеясь перевести стрелки и предупредить катастрофу двух мчавшихся навстречу друг другу поездов.

– Наверное, – ответил ГудНьюс. – Только не уверен, что это хорошая мысль. Как вам кажется, Марк? Вы знаете, что за печаль вас терзает?

– Ну…

– Насколько я понимаю, причина в основном лежит в области личных взаимоотношений и работы, – продолжал ГудНьюс, очевидно не заинтересованный в ответе Марка. – И это начинает принимать серьезный оборот.

– Насколько серьезный? – спросил Дэвид, который тоже внимательно прислушивался к разговору и в этом месте уже был как гончая, готовая пуститься по следу по первому «Ату!».

– Вы знаете, – ответил ГудНьюс, выразительно кивая на детей.

– Наверное, не обязательно об этом говорить в присутствии Марка, пока он у нас в гостях, – намекнула я. – Почему бы вам не обсудить это между собой впоследствии, на вашем… так сказать, языке третьего глаза?

– О, мы не можем так поступить, – сказал ГудНьюс. – И потом, Марк знает о своем несчастье больше, чем любой из нас.

– В самом деле? – Мой тон был проникнут сарказмом. Более того, я попыталась состроить столь же саркастическую гримасу и, насколько позволял стол, принять саркастическую позу, но все это не сработало.

– О, еще бы! Ведь я ощущаю лишь смутное присутствие болезни.

– Я говорил о работе и прочем, только чтобы скрыть главную проблему, – сказал Марк.

– Может, поделишься? – спросил Дэвид тоном помощника хилера, который готовит пациента на операционном столе.

– Не имеет смысла, – довольно беспечно ответил Марк, еще не предполагая, какие тучи собираются у него над головой.

– Дядя Марк, сейчас ГудНьюс сделает тебе массаж – и все пройдет, – сообщила Молли как о чем-то вполне естественном и само собой разумеющемся. – У него руки становятся горячими, а у тебя пропадает любая печаль. Я уже больше не тоскую по бабушке Попугайчик, по кошке Поппи и по маминому ребенку. Который умер.

Марк едва не поперхнулся.

– Господи, Кейти, что здесь происходит?

– Надо попробовать, дядя Марк. Вот увидишь, это так здорово.

– Мам, можно еще ветчины? – вмешался Том.

– Мы правда можем тебе во многом помочь, Марк, – сказал Дэвид. – Ты избавишься от многих проблем, стоит только захотеть.

Марк отодвинул стул и поднялся из-за стола.

– Будем считать, – бросил он напоследок, – что я всего этого не слышал.

Выйти замуж и обзавестись семьей – это все равно что эмигрировать. Я привыкла к своей исторической родине – родительской семье, и переезд вызвал определенные перемены в образе мыслей. И вот меня снова потянуло в родные края. Возникла ситуация, знакомая эмигрантам всех времен и народов, – снова захотелось под родную крышу. Не в туристических целях, а для натуральной репатриации. Теперь мне стало ясно, что я совершила огромную ошибку, что новый мир оказался вовсе не таким, каким я его себе представляла. Марк, забери меня домой, я хочу к папе с мамой. Мы будем жить счастливо и беспечно, совсем как в детстве. И у тебя не будет этого нового облика несостоявшегося самоубийцы. И я не буду ходить с затравленным видом, со всех сторон виноватая. И мы бы опять, как Молли с Томом, дрались за пульт от телевизора, решая, какие программы смотреть, а каких нам сто лет не надо. Совсем как в былые времена… Да что там… Главное – мы бы уже никогда не повторили прежних ошибок. И не стремились бы взрослеть и жить самостоятельно. Спасибо, хватит, один раз уже попробовали.

Я вышла следом за Марком, и мы сели в машину. На некоторое время между нами повисла тишина.

– Что за бред? – наконец сказал он. – Я ничего не понимаю. Что происходит? Ты не можешь так жить.

Я пожала плечами.

– А что ты предлагаешь?

– Ты же сойдешь с ума. Как ты будешь воспитывать детей в такой обстановке? О твоих больных я уже не говорю – лечить скоро придется тебя.

– Может быть. Но иногда мне кажется, я слишком драматизирую ситуацию. Что здесь такого? У мужа появилось новое увлечение. Новый друг. Он пригласил его на время пожить у нас. Ничего не поделаешь, такое у них хобби – спасать заблудшие души. Может, мне просто надо с этим как-то смириться?

– Смириться? С чем и с кем – смириться? Они же просто полоумные. И скоро окончательно спятят, если этого уже не случилось.

– А знаешь, ведь им удалось кое-что сделать. Они целую улицу заселили бездомными детьми.

– Да, но… – Тут Марк осекся. Он уже не мог придумать новых возражений. Все начинается с этого «Да, но…» – и дальше не идет, когда речь заходит о бездомных.

– А ты что можешь предложить с другой стороны? Крыть нечем. Тебе тридцать восемь, никакой толковой работы, вечно в депрессии и одиночестве, и даже начал посещать богослужения, потому что уже не знаешь, что делать дальше в этом мире.

– Я не «с другой стороны». Я… просто нормальный человек.

Я рассмеялась.

– Да. Нормальный. Суицидальный и потерявший надежду. В том-то и дело, что все они безумны. Но я никогда не видела Дэвида таким счастливым.

Вечером того же дня я снова забилась на соседней улице в свой кокон в апартаментах Дженет. Став окончательно взрослым человеком, я старательно просматривала критические обзоры в газете. В одном из них я натолкнулась на отзыв о книжке, в которой рассказывалось о Ванессе Белл, сестре Вирджинии Вульф, и о том, какую она провела «насыщенную и плодотворную жизнь». [54]54
  История взаимоотношений двух сестер показана в «оскарном» фильме «Часы» с Николь Кидман и Мерил Стрип в главных ролях.


[Закрыть]Эта штампованная фраза мгновенно поставила меня в тупик. Что она могла означать? Как можно прожить «насыщенную и плодотворную жизнь» в Холлоуэйе? С Дэвидом? И ГудНьюсом? С Томом и Молли, и с мисс Кортенца? С почти полутора тысячами пациентов и рабочим днем, который иногда затягивается до семи вечера? Но если в конце концов выяснится, что мы прожили не. насыщенную и не плодотворную жизнь – то кто мы тогда и зачем жили? И чья здесь вина? И – возвращаясь к Дэвиду – скажет кто-нибудь потом над его могилой, что он прожил насыщенную и плодотворную жизнь? Может, именно от этого я и пытаюсь его удержать?

Все произошло именно так, как хотела Молли: ее день рождения мы праздновали вместе с Хоуп. Сначала пошли в аквапарк, потом ели гамбургеры, а в заключение отправились смотреть «Побег из курятника» – полнометражный мультик, в который Хоуп, как оказалось, «не въехала». Заметив это, Молли вскоре взяла на себя роль добровольного комментатора, что вызвало раздраженные реплики из заднего ряда.

– Послушайте, хватит, наверное? Можно помолчать?

– Она же не понимает, – обиженно повернулась Молли. – Сегодня мой день рождения, я ее пригласила. У нее совсем нет друзей, и мне ее жалко. Я хочу, чтобы она порадовалась, а как же она будет радоваться, если не понимает, что там происходит.

Последовала тишина – или, как я могла себе вообразить, в своем позоре это должна была быть ужасающая тишина, – а затем наш сосед старательно изобразил, как его тошнит.

– Почему этот дяденька делал вид, что ему плохо? – невинно спросила Молли, когда мы возвращались домой, забросив по пути Хоуп.

– Потому что его от тебя чуть не вырвало, – ответил Том.

– Но почему?

– Любого бы стошнило от твоих слов.

– Перестань, Том, – вмешался Дэвид.

– Пусть сама перестанет выделываться. Тоже мне – добренькая.

– А что плохого в том, что она, как ты выражаешься, «добренькая»? Тебя это чем-то задело?

– Да плевать. Просто она все делает напоказ.

– Откуда ты знаешь, напоказ или не напоказ? Да и в любом случае какая разница? Главное – Хоуп понравилось. Ей с нами было хорошо. Все остальное не имеет значения – пусть даже ради этого Молли пришлось выставлять доброту напоказ.

И Том заглох, как и все остальные, сраженные убийственной логикой Дэвида.

– «Милосердие не хвалится и не кичится», – вспомнила я про свое отложенное оружие.

– Что?

– Ты прекрасно слышал. Что она, что ты – хвалитесь и кичитесь при каждом удобном случае.

– Вот именно, – буркнул Том. Не совсем понимая, о чем речь, он тем не менее опознал агрессивность тона и тут же примкнул ко мне в начавшихся боевых действиях.

– Откуда это? – спросил Дэвид. – Ты же не сама это придумала?

– Из Библии. Послание апостола Павла к Коринфянам, глава тринадцатая. Мы слушали это в церкви на воскресном чтении.

– A-а, понял. Это же та самая глава, что читалась на нашей свадьбе?

– Что-что? – Меня снова застали врасплох.

– Ну как же. К Коринфянам, глава тринадцатая. [55]55
  Первое послание к Коринфянам, 13; 4: «Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, 5: Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, 6: Не радуется неправде, а сорадуется истине; 7: Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. 8: Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится».


[Закрыть]

– Марк ничего не читал о милосердии. [56]56
  Это слово имеет в английском языке также значения-оттенки: сострадание, отзывчивость, доброжелательность, любовь к ближнему, и – благотворительность, филантропия, альтруизм.


[Закрыть]Там было только о любви. Недаром эта глава читается накануне бракосочетания, – раздраженно заметила я.

Да простит меня апостол Павел, я совсем не имела в виду, что это все сентиментальщина – напротив, именно эта глава меня всегда восхищала и казалась одним из самых прекрасных мест в Священном Писанин.

– Не знаю, не знаю. Но я точно запомнил: К Коринфянам, глава тринадцатая.

– Ладно, не в этом суть. На воскресной службе говорили о настоящем милосердии. И я сразу вспомнила о тебе и твоем кичливом дружке.

– Спасибо на добром слове.

– На здоровье.

Домой возвращались в молчании. Вдруг Дэвид хлопнул ладонями по рулю:

– Да это одно и то же!

– Что?

– «Любовь не превозносится, не гордится» – «милосердие не хвалится и не кичится». Понимаешь? Просто Марк читал Писание в другом переводе.

– Нет, там, в церкви, говорили не про любовь, а про милосердие.

– Одно и то же слово. Я точно помню. Caritas. [57]57
  Любовь, привязанность (лат.).


[Закрыть]По-латыни и по-гречески оно иногда переводится как «милость», а иногда как «любовь».

Вот оно что. А ведь мне еще тогда в церкви слова показались странно знакомыми. Ну конечно, именно это читал брат на моей свадьбе – мой любимый отрывок из Библии. Почему-то мне стало плохо, закружилась голова, засосало под ложечкой, словно я совершила нечто ужасное. Любовь и милосердие оказались родственными словами… Как такое возможно, если вся история недавних событий подтверждает как раз обратное, что они не могут ужиться друг с другом, что это антитезы, это два кота в мешке – если вы их туда бросите, они передерутся и выцарапают друг другу глаза.

– «И хотя бы я имел веру передвигать горы, без любви я ничто». [58]58
  «Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто». Ibid. 13; 2.


[Закрыть]Вот это место, я помню почти дословно.

– А мы пели эту песню, – встряла Молли.

– Это не песня, идиотка, – заметил Том. – Это Библия.

– Нет, песня. Песня, песня, песня. Ее исполняет Лорин Хилл. Она в самом конце – у папы на старом диске. – И Молли напела нам приблизительный перевод Послания апостола Павла к Коринфянам, глава тринадцатая.

Когда мы доехали, Молли предоставила нам возможность послушать эту песню еще раз, уже в исполнении самой Лорин Хилл, негритянской певицы с обликом нубийской принцессы, а Дэвид ушел наверх и через некоторое время спустился с коробкой, полной всяких побрякушек и мелочей, оставшихся от нашей свадьбы и венчания, с коробкой, о существовании которой я даже не догадывалась.

– Откуда это у тебя?

– Из старого чемодана под нашей кроватью.

– Это что – моя мама собрала на память о свадьбе?

– Почему обязательно мама? И почему обязательно – твоя мама?

– Ну а кто же еще?

– Других предположений нет?

– Дэвид, не пудри мозги. Откуда у тебя эта коробка?

– От верблюда. Это моя коробка.

– Почему же только твоя? – спросила я. – Почему не «наша»? Я там тоже присутствовала, если помнишь.

– Никто не отнимает у тебя этого права. Но собрал это я, специально купил коробку и сложил сюда все: свечи, твой флердоранж, высохший букетик и прочее.

– Ты? Собрал? – внезапно горло мне свела судорога. – Но как тебе пришло такое в голову? Когда?

– Уже сам не помню. Наверное, когда мы вернулись домой после медового месяца. Это был фантастический день. Я был так счастлив. Просто хотел, чтобы осталось что-нибудь на память.

Я разразилась слезами и плакала, плакала, пока не стало казаться, что эта соленая жидкость, струящаяся из моих глаз, не слезы, а кровь.

13

«Без любви я ничто» – пела Лорин Хилл в двенадцатый, семнадцатый, а потом и в двадцать пятый раз на CD-плеере Дженет, а я каждый раз думала: да, совершенно верно, это про меня, точнее, про то, во что я постепенно превращаюсь – в ничто, пустое место, безвольное, потерянное и покинутое существо. Вот почему коробка Дэвида сразила меня наповал. Нет, сразило меня вовсе не то, что мой муж, оказывается, по-прежнему хранил трогательные воспоминания о дне нашего бракосочетания, а то, что я какой-то частью своей вдруг ощутила собственную духовную смерть.

Не знаю точно, когда это началось, но уверена, давно – еще до Стивена (иначе бы и никакого Стивена не было) и тем более до ГудНьюса (потому что в противном случае не было бы и ГудНьюса), но точно – после Тома и Молли, после того, как они появились на свет, потому что тогда я еще не была «ничто», тогда я что-то собой да значила. Более того, тогда мне казалось, что в целом мире нет никого важней меня. Вот если бы я вела дневник, то наверняка могла бы сейчас определить точную дату случившегося. И сейчас бы перечитывала этот дневник и думала: ну вот, двадцать третьего ноября тысяча девятьсот девяносто четвертого года. Вот когда все случилось, когда Дэвид сказал то-то и сделал то-то. Только вот что мог такого сказать или сделать Дэвид, чтобы я превратилась в ничтожество? Нет, Дэвид тут ни при чем, скорее всего я сама довела себя до такого состояния. Что-то во мне иссохло, прохудилось, одеревенело. И главное, так произошло потому, что это меня вполне устраивало.

Мы остываем, совершенно неизбежно, как вспыхнувшие звезды, лишаясь тепла и света и в одночасье превращаясь в каменные тела или черные дыры. Вот и Марк пытался обрести эту утраченную теплоту в церкви, наши соседи – в бездомных детях, а Дэвид – в чудотворных руках ГудНьюса. Все они хотели еще раз ощутить эту утраченную теплоту, прежде чем наступит конец. И то же самое происходило со мной.

Я не говорю о романтической любви, об этом безумном голоде, с которым набрасываешься на человека, толком тебе еще неизвестного. Романтические чувства остались в прошлом. А вот что ждет меня сейчас, начиная с понедельника: ощущение собственной вины и жалости к себе, раздражение, страх и прочее, и прочее. Все это ни к чему хорошему не ведет, но остужает и разрушает еще больше, довершая процесс кристаллизации остывшей, окаменевшей души. Повторяю, это не чувства, потому что никому ничего хорошего они не приносят – ни мне, ни окружающим. Я говорю не о романтической любви, а о любви в смысле оптимизма, добросердечия… Наверное, я где-то сбилась, вырвалась из общего потока и теперь пожинаю плоды: разочарованность в работе, в семье, в самой себе – я превращаюсь в существо, которое уже не знает, на что надеяться.

А все дело в том, что надо было избегать раскаяния. Раскаяния – в смысле сожалений о содеянном. Вот такая хитрая штука. Но как его избежать, когда любой неправильный поступок вызывает раскаяние? И мы неизбежно идем по жизни под грузом этой вины, причем немногим удается доплестись до шестидесяти-семидесяти. Со мной душевный кризис случился в тридцать семь, с Дэвидом, в свое время, примерно в том же возрасте, а брат мой не дотянул и до этого порога. Не знаю, есть ли средство против этой возрастной немочи – сожаления о своих поступках. Думаю, его все-таки не существует.

Что-то неуловимо знакомое было в этой пациентке, но узнала я ее не сразу. Перед ней у меня была девочка из семьи турков-иммигрантов. У нее был сложный случай, и я пыталась объяснить матери через переводчика, что ее дочь необходимо направить на томографию головного мозга, прежде чем я смогу поставить диагноз и приступить к лечению. Отвлеченная мыслями обо всем этом, я сначала не проявила особого интереса к новой посетительнице, явившейся с жалобами на сыпь.

В ответ на мое предложение раздеться до пояса она шутливо заметила, что ей жутко неудобно выставлять свой толстый живот перед стройными докторами. И тут я узнала ее. Узнала по голосу: когда пациентка задрала белье, исчезнув из виду, я узнала этот голос. Он принадлежал той самой приятной даме из церкви.

Она развернулась так, чтобы я могла осмотреть сыпь у нее на спине.

– Случалось такое прежде?

– Да, только проходило быстрее. Это нервы.

– Вы так думаете?

– В прошлый раз это случилось после смерти матери. А теперь у меня куча проблем на работе.

– И что за проблемы?

Какой непрофессиональный вопрос! Люди постоянно жалуются на то, что у них проблемы на работе, и ни разу прежде я не проявляла ни малейшего интереса, чем они занимаются за порогом моего кабинета. Нет, конечно, чувствуя расположение к человеку, я могла задать наводящий вопрос или сочувственно хмыкнуть. Однако приятная дама – другое дело. Что же там происходит, у нее на «работе»?

– Все, что я делаю… в общем, становится бессмысленным. У меня проблемы, как бы это сказать, с клиентурой и с… боссом.

– Вот как? И с боссом? Можете опустить одежду.

Я села выписывать рецепт.

– Я была в вашей церкви на прошлой неделе. Поэтому, кажется, правильно поняла ваши слова про «клиентуру» и «босса».

Она густо покраснела.

– Ну… тогда мне просто нечего сказать.

– Вы напрасно расстраиваетесь. Врачебная тайна, сами понимаете.

– В таком случае вы в курсе моих проблем. Вы же сами все видели.

Я сочла за лучшее смолчать. А что я ей скажу? Что церковь – не лучшее место для исполнения шлягеров? Мой отзыв отразится лишь на ее спине. Так что я просто выписала ей рецепт.

– Мне понравилось, – сказала я, вручая ей бумажку.

– Ну что вы… Я вам очень признательна за одобрение, но, по-моему, это пустая трата времени и сил: как видите, я это чувствую не только душой, но и телом.

– Надеюсь, я чем-то смогла вам помочь.

– Насколько мне помнится, вы не из числа прихожан. Была какая-то особенная причина для посещения?

– Верно. Я даже не крещеная. По в данный момент испытываю глубокий духовный кризис.

– Непостижимо. Неужели у докторов тоже случаются кризисы?

– А чем они лучше остальных? Мы такие же люди. Видите ли, моя семейная жизнь зашла в тупик, и я по этому поводу страшно переживаю. Мне нужно на что-то решиться, пора принимать крайние меры. Что вы порекомендуете? Как специалист специалисту?

– Простите, не поняла.

– Что мне с этим делать? Какие будут указания? Я прошу вашего профессионального совета.

На ее лице застыла недоуменная улыбка. Может быть, я ее разыгрываю? А мне было не до шуток. В самом деле, что она скажет? Такое вот неожиданное, но вполне оправданное желание.

– Вот вы только что обратились ко мне за помощью. И я выписала вам рецепт. Это моя профессиональная обязанность. Теперь я обращаюсь к вам за советом. Раз уж вы здесь.

– Не уверена, что вы верно понимаете роль церкви.

– В чем же тогда ее роль?

– Вы у меня спрашиваете?

– А у кого же мне спрашивать?

– Я не тот человек, к которому подобает обращаться с подобным вопросом. У меня нет права давать вам рекомендации.

– А у кого оно есть в таком случае?

– Вы хотите получить консультацию или просто поспорить?

– Я не о консультации. Я говорю о том, что правильно и неправильно, что верно и неверно, что истинно и что ложно. Кому же, как не вам, знать об этом?

– Хотите узнать, что Библия говорит о браке?

– Нет! – выпалила, понимая, что веду себя, быть может, недостойно, однако ничего не могу с этим поделать. Я как бы слышала свой голос со стороны, это ужасно, я понимаю, но… – Я. Хочу. Узнать. Ваше личное мнение. Только скажите. Я сделаю все, что вы порекомендуете. Останусь – или уйду, как скажете. Ну же, давайте.

Я в самом деле была готова сейчас последовать любому ее указанию. Я устала от неопределенности. Пусть хоть кто-нибудь решит за меня эту зыбкую проблему. Конечно, лучше, если это сделает специалист.

Приятная дама выглядела несколько испуганной. И ее можно было понять. Она внезапно попала в заложницы своей профессии. Ее ответ мог возыметь любые последствия, а ответственность перекладывалась на ее печи. В то же время она отнюдь не проявляла желания принять эту ответственность – разрешение чужих семейных проблем.

– Доктор Карр, – официальным тоном (мне, во всяком случае, так показалось) заявила она, – очень сожалею, но я не могу вам дать того, что вы называете «советом профессионала».

– Очень жаль. Это только все осложняет.

– Может, вы лучше заглянете ко мне… так сказать, в офис? И там мы поговорим по этому поводу.

– Нет, спасибо, в вашем «офисе» я уже побывала и не думаю, что там эта проблема решится.

– В таком случае…

– Ну что вы тянете кота за хвост? Это же простой вопрос: да или нет. На него отвечают либо сразу, либо мусолят долгими часами, так ни к чему и не приходя. А я уже и так извела на это решение уйму времени, бессонных ночей и так далее. Только «да» или «нет». Поймите, все слишком затягивается. У меня больше нет сил. Я не могу ждать.

– У вас есть дети?

– А как же.

– Муж вас бьет? Он с вами жестоко обращается?

– Нет. Уже не обращается. Ни жестоко и никак вообще. Раньше он умел жестоко обращаться – правда, только на словах, но теперь он увидел свет. Он посвященный. Не тот свет, что у вас. Немного другой.

– Ну-у, в таком случае… – Ответ уже готов был сорваться с ее языка, но тут она снова остановилась. – Нет, ну это же просто смешно. Я не могу… Нет, не могу.

– В таком случае, – я аккуратно выхватила рецепт из ее пальцев, – я тоже не могу.

– Не поняла?

– Что ж тут непонятного. Ничем не могу вам помочь. Вы делайте свою работу, а я буду делать свою.

– Ну что вы городите – какая работа? Моя работа состоит вовсе не в том, чтобы давать вам такие советы. Пожалуйста, верните рецепт.

– Нет. Рецепта вы не получите, пока не дадите совет. Неужели так трудно сказать: да или нет? Я же не многого прошу. Оставаться мне или уходить – вот и все. Господи, неужели люди вашей профессии столь нерешительны? Неудивительно, что церкви пустуют, когда вы не можете ответить на простейшие вопросы. Разве вы не понимаете? Это все, чего мы от вас ждем. Рассейте наши сомнения. Иначе бы мы к вам не пришли, а сидели бы дома.

– Думаю, вы все равно поступите по-своему, так что не имеет особого значения, что я скажу.

– Вот и неправильно. Неверно. Потому что у меня совершенно нет больше никакой инициативы. Помните «The Dice Man» [59]59
  «Человек-кубик» – роман Люка Ринхарта, изданный в 1971 г., о человеке, который принимал любые решения, бросая игральные кости.


[Закрыть]– эту книгу мы все читали в колледже? Может, в богословском колледже ее не читают, но в любом нормальном колледже ее знают. Так вот, я – женщина-викарий. Я исполню все, что вы скажете. Уйти или остаться?

Она остановила меня рукой и посмотрела на меня, долго и изучающе.

– Оставайтесь.

Вдруг я ощутила себя совершенно беспомощной – так происходит, когда отрезана дорога назад и из альтернатив, стоящих перед тобой, предстоит претворить в жизнь только одну. Мне моментально захотелось очутиться на две секунды раньше, в том времени, когда я еще не знала, что делать. Когда оказываешься в таком запутанном положении, брак становится чем-то вроде ножа, воткнутого в живот. Тут, что ни делай, лучше не станет. Бесполезно спрашивать человека с ножом в животе, какой выход он посчитает счастливым? Потому что счастливого выхода для него уже не существует. Речь идет лишь о том, как выжить: с ножом в животе или без него? Хотите знать, что на этот счет говорит медицина? Так вот – медицинская мудрость гласит, что нож лучше оставить в ране. В самом деле.

– В самом деле?

– Да. Я же викарий. И не могу советовать людям разрывать браки по мгновенной прихоти.

– Ха! Так вы считаете, это моя прихоть?

– Простите, но вы уже начинаете спорить. Вы хотели знать мое мнение – я вам его высказала. Вы остаетесь и никуда не уходите. Теперь я могу получить свой рецепт?

Я вручила ей заветный листок. Тут же мной овладело легкое замешательство.

– Я не стану никому рассказывать, – сказала она, – что здесь произошло. Но у меня складывается впечатление, что у вас этот день не заладился с самого начала.

– А я, в свою очередь, обещаю никому не рассказывать про то, что вы поете перед прихожанами, – ответила я.

Наши профессиональные проступки имеют разную степень тяжести и последствий. Возможно, она сама имеет право решать, как именно вести проповеди – с музыкальными цитатами или без. Я же, с другой стороны, шантажировала пациента, пытаясь выбить совет в обмен на лекарство.

– Удачи вам.

– Благодарю.

В смущенном состоянии чувств, но уже не чувствуя той неловкости, что овладела мной минуту назад, я покровительственно выпроводила ее из кабинета. Больше я ее не увижу.