Текст книги "Как стать добрым"

Автор книги: Ник Хорнби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Мне было стыдно признаться себе в этом, но я стала хуже относиться к детям. Это меня тревожило. Я перестала видеть того симпатичного двухлетнего карапуза в этом спокойном, временами угрюмом мальчишке. Что случилось – изменился ли в самом деле он или это были перемены, происходящие во мне самой? Я терялась в догадках.

– На самом деле я не виноват. Это не моя ошибка, – заявил Том, не успели мы отойти от дома.

– Чья же?

– Папина. Это он виноват. И еще этот ГудНьюс.

– Это они крали в школе?

– Нет. Но меня вынудили.

– Вот как – значит, папа и ГудНьюс заставили тебя воровать. И каким же образом?

– Сама знаешь.

– Расскажи.

– Они все у меня отнимают. Я трудный ребенок.

– Что-что?

– Как те дети в школе. Ты сама так про них говорила.

Том спросил меня однажды про тех детей из его школы, которые постоянно создавали проблемы для учителей, потому что с ними постоянно что-то случалось, а я – сдуру, как теперь начинаю понимать, – ляпнула это выражение: «трудные дети». Я считала, что выполняю родительский долг, посвящая Тома в некоторые суровые, но необходимые понятия, и готовлю к взрослой жизни: теперь же получалось, что я просто заранее придумала удачное оправдание криминальной деятельности собственного сына.

– Это совсем другое.

– Почему же?

– Потому что…

– Ты сказала, что у этих ребят многого не хватает в доме и поэтому они «трудные». А теперь у меня многого не хватает дома. И я тоже стал «трудным».

– Неужели ты в самом деле считаешь себя обездоленным? Ты не можешь так думать.

– Все равно, считай или не считай – а так это и есть.

Похоже, я начала страдать от собственного либерализма. С каждым днем жизнь все усложнялась и усложнялась – из простых ситуаций уже нельзя было найти выхода, открывалась масса тупиков и дорог, ведущих в никуда. А тут еще поступки моих испорченных детей… Их поведение рождало во мне новые сомнения, а я устала от сомнений, я хотела уверенности – такой, как у Дэвида или как у Маргарет Тэтчер. Кто хотел бы оказаться на моем месте? Кто хочет оказаться на месте неуверенного, заблудившегося человека? Каждый хочет уверенности, даже если эта уверенность состоит в сознании собственной моральной трусости. Мы уверены, что неправы; уверены, что попадем в ад, невзирая на то что втайне надеемся спастись. То есть обманываем себя, ведем нечестную игру сами с собой. Мы превосходно отличаем хорошие поступки от плохих, но часто не совершаем правильных поступков, потому что это слишком затруднительно и требует больших усилий. Мы даже пытаемся лечить мисс Кортенца или Безумного Брайена, словно хотим заручиться этим, как индульгенцией, хотим как-то выехать за счет других, но каждый свой день завершаем должниками. Сегодня я поняла, что на самом деле не люблю собственных детей. Более того, оказывается, я вдохновила одного из них красть у школьных товарищей. А Дэвид при этом мыслит, как спасти бездомных. И я еще думаю, что я лучше его.

– Том, ты превращаешься в жуткого нытика, – сказала я ему безо всяких объяснений.

Нашу прогулку мы завершили в молчании.

Мы не были на вечеринках со времени появления ГудНьюса, последняя случилась еще в так называемую эпоху «До». «До ГудНьюса». Но в пятницу нас пригласили на ужин Эндрю и Кэм. ГудНьюс остался за бебиситтера: он сам вызвался – дети вроде не возражали, а поскольку альтернативы никто не видел, предложение было с благодарностью принято. Эндрю и Кэм – Люди, Как Мы. Эндрю имел шаткую опору в жизни, находясь на самой нижней ступеньке карьеры в сфере масс-медиа. Правда, опора была не такая уж ненадежная – ступенька находится так низко, что падать было практически некуда, и, случись что, крах никак не отразился бы ни на нем, ни на его семье. Эндрю вел книжную рубрику в журнале, посвященном мужскому фитнессу. Журнал выходил раз в месяц, поэтому Эндрю, наверное, по праву можно было назвать самым нечитаемым в мире литературным критиком. Конечно, он пописывал себе в стол – не роман, а какой-то сценарий, что было очень кстати, ибо не вызывало тайной ревности Дэвида. Скорее Дэвид ему сочувствовал, ощущая, видимо, некое родство душ. Поэтому, сходясь за одним столом, они могли задушевно скабрезничать по поводу бездарных фильмов, которые они посмотрели, или кошмарных романов, которые прочитали. Это ворчание их чудесным образом сплачивало. Кэм работала в управлении министерства здравоохранения и была, в сущности, симпатичным человеком. У нас с ней было много общего: она была таким же затурканным медиком, с головой погрязшим в работе, вот только никогда не хотела иметь детей. Мы симпатизировали друг другу, так как обе прекрасно понимали ценность наших отношений для наших безнадежно ворчливых мужчин.

Однако теперь мой муж не был озлоблен и растерян. Эндрю этого еще не знал. Он позвонил, я приняла приглашение, опустила трубку и только тут осознала, что Эндрю совершенно не в курсе происшедших с Дэвидом перемен. Он ничего не знал о раздаче лазаньи в Финсбери-парке, и если бы увидел Дэвида в роли социального благодетеля, то, видимо, отказался бы верить собственным глазам. Настроение у Дэвида было, судя по всему, беззаботное. В машине по дороге в гости (обычно мы заказывали такси, но в этот раз Дэвид не высказал желания пить больше стаканчика вина, так что вполне мог сидеть за рулем) я ненавязчиво поинтересовалась, не собирается ли он рассказать Эндрю о ГудНьюсе.

– Зачем?

– Так просто. Ты же всем рассказываешь.

– Так ты считаешь, я должен от этого воздерживаться?

– Нет, почему же. Я совсем не это имею в виду… Да ты и сам знаешь – если ты захочешь, тебя не удержать.

– Буду предельно честен с тобой, Кейти. Мне все труднее говорить об этом. Когда я начинаю кому-нибудь рассказывать про ГудНьюса, мне кажется, что на меня смотрят как на сумасшедшего.

– Да, это так.

– Почему, как ты думаешь?

– Не имею представления.

– Тебе не кажется, что люди просто… несколько ограниченны?

– Вполне может быть. В таком случае, может, не стоит касаться этого щекотливого предмета?

– Наверное, ты права. Пока я… Пока я не нашел еще слов, чтобы говорить на эту тему.

У меня свалилась гора с плеч, хотя я прекрасно понимала, что сегодня вечером нас еще могут ожидать сюрпризы.

– О чем ты думаешь говорить в таком случае?

– Прости, не понял?

– О чем ты предполагаешь вести разговор в гостях? Как поддерживать беседу?

– Откуда я знаю? Как сложится. Что за странный вопрос, Кейти. Ты ведь уже бывала за обедом в гостях. Смотря в какую сторону пойдет разговор. Предмет обсуждения возникает в ходе беседы – это же не диспут на заданную тему.

– Справедливо – но только в теории.

– Что ты хочешь сказать?

– Так всегда получается, в большинстве случаев. Вот мы придем в гости, поздороваемся, войдем в гостиную, Эндрю скажет, что такой-то и такой-то на самом деле выскочка и его новая книга сущий кошмар, а ты ему ответишь, что новый фильм такого-то – чистая умора, при этом в девяти случаях из десяти я точно знаю, что ты на самом деле его даже не смотрел. Мы же с Кэм будем сидеть и улыбаться, а временами даже смеяться, когда ваше занудство станет особенно комичным. А потом ты напьешься и скажешь Эндрю, что он гений, а Эндрю тоже напьется и то же самое скажет тебе, после чего мы разойдемся по домам. Точнее, мы уйдем, а они останутся.

Дэвид хмыкнул:

– Бред.

– Кто бы говорил.

– В самом деле? У тебя именно такое впечатление от вечеров, проведенных у Эндрю с Кэм?

– Это не впечатление. Это реальность.

– Сожалею, если ты именно так и думаешь.

– Это не я так думаю. Это то, что всегда происходит.

– Посмотрим.

Мы вошли в дом, нам предложили аперитив, мы расселись в гостиной.

– Как дела? – поинтересовался Эндрю.

– Вроде бы ничего, – ответила я.

– Да уж, наверное, лучше, чем у этого выскочки… – скабрезно сообщил Эндрю.

Вот и поехало: старая песня на новый лад. «Мы прекрасны», потому что ощущение собственной правоты дает приятный повод обсуждать всех, кто не прекрасен. На этот раз предметом обсуждения послужил довольно известный писатель, для которого настали трудные времена. Его новый роман был единодушно разгромлен критикой и не вошел в список бестселлеров. К тому же жена сбежала от него с одним из молодых «собратьев по перу». Старый Дэвид уже давно был бы на верху блаженства, давно бы смаковал дружески поднесенный ему кубок злорадства, однако новый Дэвид определенно чувствовал себя не в своей тарелке. Это можно было понять по выражению его лица.

– Да, – осторожно заметил Дэвид, – нелегко ему сейчас приходится.

– Да-а, – несколько растерянно протянул Эндрю, не зная, что говорить дальше, – разговор явно выбивался из накатанной колеи. Затем, видимо ободренный тем, что Дэвид все же откликнулся на выпад против «выскочки», признав, что для того настали трудные времена, Эндрю еще раз со смаком повторил любимое слово «выскочка».

– А как у вас дела? – поинтересовался Дэвид.

Эндрю терялся в догадках: он дважды протянул товарищу руку помощи и дружбы, и дважды она была отвергнута. Дэвид явно игнорировал попытки позлословить. Тогда Эндрю сделал еще один отчаянный заход:

– Но мы-то не такие, как этот выскочка… – и тут же засмеялся.

– Что ж, – ответил Дэвид, – я рад.

Эндрю предвкушающе хихикнул, полагая, что Дэвид схватил приманку.

– Читал статью в «Санди таймс»? Слушай, это полный провал. Пора выбрасывать журналистское удостоверение за окно и подаваться в эмиграцию.

– Не знаю, не читал.

– У меня где-то завалялась газета. Надо было вставить в рамку. Хочешь, найду?

– Нет. И так хорошо.

В это время мы с Кэм обычно уже удалялись, оставив мужчин за любимым занятием перемывания косточек ближним и дальним, и компания, таким образом, разбивалась на две компактные пары по половому признаку, но теперь общей темы не возникало, и мы выжидали, прислушиваясь к мужскому разговору.

– Как ты мог пропустить такую статью? – искренне удивился Эндрю. Он сказал это просто так, из азарта.

– Я больше не читаю газет. Бросил. Нет времени.

– Ну даешь. Сразу поставил меня на место.

– Да нет, что ты. Я вовсе не хотел подчеркнуть, что чтение газет – это какое-то недостойное занятие. Я не хочу ни о ком судить.

– Ты? Не хочешь судить ни о ком? – Эндрю восторженно засмеялся. Дэвид, который сидит на председательском месте в Высшем из Судилищ, заявляет, что не имеет желания ни о ком судить! Если посмотреть на это заявление с точки зрения Эндрю, это была уже просто невероятная, запредельная ирония.

– Значит, вот как. И чем же ты таким занят, что даже не успеваешь просматривать прессу? Что поделываешь?

– Ну, в настоящий момент… Пытаюсь провести кампанию среди соседей по расселению бездомных детей.

Последовала пауза. Потом Эндрю и Кэм – оба – посмотрели в лицо Дэвида и разразились хохотом. Смех явно задел Дэвида: уши у него покраснели.

– Кампанию среди соседей? – хохотал Эндрю. – То есть ты хочешь отговорить их от этого безумного поступка?

– Нет, – кротко ответил Дэвид. – Напротив, я пытаюсь убедить их взять к себе на проживание бездомных.

Первые признаки сомнения наконец прокрались на лицо Эндрю.

– Что это значит?

– О-о, долгая история. Расскажу в другой раз.

– Ну, как скажешь.

Повисла долгая, неловкая пауза.

– Не пора ли за стол? – подала голос Кэм.

Вот список людей, которых Эндрю и Дэвид до настоящего времени считали бесталанными, захваленными и самодовольными выскочками: весь «Оазис», весь «Роллинг стоунз», Пол Маккартни, Джон Леннон, Робби Уильямс, Кингсли Эмис, Мартин Эмис, Ивлин Во, Оберон Во, Салман Рушди, Джеффри Арчер, Тони Блэр, Гордон Браун, Уильям Шекспир (правда, презрение они высказывали только по поводу его комедий и некоторых исторических драм), Чарльз Диккенс, Эдвард Морган Форстер, Дэниел Дэй-Льюис, группа Монти Пайтон, Гор Видал, Джон Апдайк, Томас Харрис, Габриэль Гарсиа Маркес, Милан Кундера, Дэмиен Хирст, Трейси Эмин, Мелвин Брэгг, Деннис Бергкамп, Дэвид Бекхэм, Райен Джиггс, Сэм Мендес, Энтони Берджес, Вирджиния Вульф, Майкл Найман, Филип Глэсс, Стивен Спилберг, Леонардо Ди Каприо, Тед Хьюз, Марк Хьюз, Сильвия Плэт, Стиви Смит, Мэгги Смит, Смиты, Алан Эйкборн, Харольд Пинтер, Дэвид Мамет, Том Стоппард и все остальные современные драматурги, Гаррисон Кейллор, Сью Лоули, Джеймс Наути, Джереми Пэксмен, Кэрол Кинг, Джеймс Тейлор, Кеннет Брана, Ван Моррисон, Джим Моррисон, Кортни Лав, Кортни Кокс и весь актерский состав «Друзей», Бен Элтон, Стивен Фрай, Андре Агасси, Пит Сампрас и все современные теннисисты-мужчины, Моника Селс и все женщины в истории тенниса, Пеле, Марадона, Линфорд Кристи, Морис Грин («Как можно переоценить спринтера, который бежит быстрее всех в мире?» – спросила я однажды, в полном отчаянье, но так и не добилась вразумительного ответа), Томас Стерн Элиот и Эзра Паунд, Джилберт и Салливан, Джилберт и Джордж, Бен и Джерри, Пауэлл и Прессбургер, Маркс и Спенсер, братья Коэны, Стив Уандер, Николь Фари и все прочие дизайнеры, Наоми Кемпбелл, Кейт Мосс, Джонни Депп, Стивен Сондхайм, Барт Симпсон (но не Гомер Симпсон), Гомер, Вергилий, Кольридж, Китс и все поэты эпохи Романтизма, Джейн Остин, все Бронте, все Кеннеди, вся постановочная группа фильма « Trainspotting», [30]30
  «На игле». Скандальный фильм «новой волны», отмечен как лучшая английская картина десятилетия (1996), режиссер Д. Бойл, снят по роману Ирвинга Уолша.


[Закрыть]люди, которые снимали «Карты, деньги, два ствола»,Мадонна, Папа Римский и все остальные, с кем они когда-то учились в одной школе или колледже и кто ныне сделал себе имя в сфере журналистики, телерадиовещания или искусства, а также многие, многие другие, которых здесь уже просто не перечислить. Легче назвать людей в мировой истории, против которых Эндрю и Дэвид ничего не имели: это Боб Дилан (но не позднего периода), Грэм Грин, Квентин Тарантино и Тони Хэнкок. Больше не припоминаю никого, кто получил бы одобрение этих двух ревнителей нашей культуры.

Я устала от этих разговоров, устала слушать о том, почему каждый из вышеупомянутых был бесполезен, кошмарен, бездарен и отвратителен и почему никто из них не заслужил ничего хорошего из того, что выпало на их долю, и полностью заслужил все плохое, что с ними произошло, но в этот вечер я страстно желала увидеть рядом прежнего, старого Дэвида. Я потеряла его, как хорошо знакомый шрам на теле, как деревянную ногу, короче – как что-то безобразное, но характерное. Со старым Дэвидом было ясно, где сядешь и где слезешь. Я никогда не чувствовала с ним ни малейшего замешательства. Усталое отчаяние, навязшие в зубах разговоры, нескончаемые вспышки раздражения – это да, но при этом ни грана замешательства – ни малейшего его признака, ни тени сомнения. Если задуматься, мне было уютно в его цинизме, как в квартире с дикой, авангардной планировкой, куда, тем не менее, можно свалить чемоданы и преспокойно жить. Да и нельзя, просто невозможно в реальной жизни избежать цинизма, уклониться от него, хотя я лишь в этот вечер сумела оценить его по достоинству. Цинизм – это наш общий, всеми применяемый и разделяемый язык, добротное коммуникативное средство общения, наше настоящее эсперанто, никогда не выходящее из моды, и, пусть я не владею им достаточно бегло, я знаю в этой сфере достаточно, чтобы быть понятой. В любом случае невозможно полностью избежать цинизма и глумления ни при каких обстоятельствах. В любой беседе на какую угодно тему – скажем, обсуждая выборы мэра Лондона или Деми Мур – вам придется быть циничным и ядовитым. Просто для того, чтобы доказать, что с вами все в порядке и вы полностью функционирующая единица столичного населения.

Я больше не понимаю человека, с которым живу, но догадываюсь, что этот вечер чреват событиями – в решительный момент что-то из Дэвида неизбежно должно прорваться. Его новообретенной серьезности, желанию возлюбить и понять даже самое заблудшее из Божьих созданий предстоит удариться лбом в глухую стену, встретиться с явным, тупым и оголтелым непониманием. На сей раз заблудшим созданием, за которое заступился Дэвид, оказался уходящий в отставку – точнее, сменяющийся – президент Соединенных Штатов. Ко всему Кэм, а вовсе не Эндрю, оказалась жертвой ужасающей искренности Дэвида. Мы приняли посильное участие в обсуждении – с позиций своего бездонного невежества – президентских выборов в США, и Кэм заметила, что ей совершенно по барабану, кто будет президентом, лишь бы он держал свой причиндал в штанах и не домогался молодых практиканток. Дэвид тут же заерзал на стуле и заявил с очевидным нерасположением, кто мы, мол, такие, чтобы судить об этом, чем вызвал бурный смех Кэм.

– Я имел в виду, – поспешно объяснил свою позицию Дэвид, – что больше не собираюсь осуждать людей, о чьей жизни не имею понятия.

– Но это же… просто разговор. Обмен мнениями. Должен же быть какой-то предмет для обсуждения! – сказал Эндрю.

– Я устал от этого, – заключил Дэвид. – Мы совершенно ничего не знаем об этом человеке.

– Мы уже знаем больше, чем хотели бы.

– Ну и что ты знаешь? – вскинулся Дэвид.

– Уже хотя бы то, в чем он сам признался.

– В самом деле? Но даже если он так поступил, откуда мы знаем, кто виноват?

– А кто виноват? – воскликнул Эндрю. – Общественный строй США? Или Хилари Клинтон? Ну ты и загнул, Дэвид.

– Ты просто придираешься к Клинтону.

– Это ты за него заступаешься.

– Я ни за кого не заступаюсь. Просто утомляет этот вездесущий цинизм, дешевые сарказмы, пересуды. Становится так гадостно, что уже хочется принять ванну.

– Так прими. Чувствуй себя как дома, – развел руками Эндрю. – Бери чистое полотенце и ступай.

– Но Билл Клинтон! – воскликнула Кэм. – Если не мы его осудим – то кто же?

– Я не знаком с фактами. И вы не знакомы с фактами.

– Факты? Человек, обладающий самой большой в мире властью, занимается минетом в Белом доме с двадцатилетней практиканткой и потом еще врет на глазах у всей страны как сивый мерин.

– А я думаю, что он просто очень занятой на работе и несчастный в личной жизни человек, – заявил Дэвид.

– Вот уж никогда не поверю! – возмутился Эндрю. – Ты же сам все время скидывал мне на электронную почту похабные анекдоты про Клинтона и Левински.

– Я сожалею, что делал это, – сказал Дэвид тоном исправившегося преступника. При этом глаза его так сверкнули, что всем стало не по себе.

Я попыталась перевести разговор в безопасное русло и принялась расхваливать их недавно переделанную и отремонтированную кухню. На некоторое время за столом воцарились мир и спокойствие, но всем уже было ясно, что круг тем, которые можно обсуждать с Дэвидом, не нарушив хрупкой гармонии, весьма сузился. Разговор теперь заметно хромал – мы то и дело соскальзывали в опасную сторону, словно страдали синдромом Туретта. [31]31
  Синдром Жиля де ла Туретта в психиатрии: неодолимая тяга к брани или навязчивому произнесению звуков (песен и т. п.) вслух. Иногда – вследствие травмы головного мозга. Распространенное выражение: «Ругается как Туретт».


[Закрыть]Вот я походя зацепила литературный дар Джеффри Арчера [32]32
  Известный (в том числе и скандально) английский писатель, пэр, лидер британских консерваторов.


[Закрыть](довольно безобидно ковырнув его во время обсуждения телепередач), и Дэвид тут же принялся напористо внушать мне, что я не имею никакого понятия, как трудно написать книгу. Кэм рассказала анекдот про политика, недавно посаженного за растрату, человека, чье имя стало притчей во языцех, синонимом неблагонадежности, на что Дэвид ответил проповедью о снисходительности и всепрощении. Эндрю позволил себе пошутить насчет роли Джинджер Спайс [33]33
  Бывшая «Имбирь» из «Спайс гелз» («Пряных девочек»), ныне Джерри Халливелл, стала послом доброй воли в ООН.


[Закрыть]в ООН, а Дэвид возразил, что не ошибается только тот, кто ничего не делает.

Иными словами, это было невыносимо: мы не могли функционировать как отлаженный обывательский механизм обмена столичными мнениями, в результате чего вечер раньше обычного закончился смущением и неловкостью. В конце концов мы достигли консенсуса в том, что лица вроде Джинджер Спайс, Билла Клинтона и Джеффри Арчера неподсудны, а если кто покусится на их священные имена, наши отношения немедленно рухнут в пучину анархии. Как вам кажется – можно пожелать развестись с человеком лишь из-за того, что он не хочет обидеть Джинджер Спайс? Я начала подозревать, что можно.

9

Приглашения на вечеринку были уже разосланы, и теперь Дэвид и ГудНьюс по вечерам запирались в кабинете Дэвида, оттачивая генеральный план наступления. По утрам я пыталась выставить их совещания в ироническом свете, но генералы смотрели сквозь меня, и причиной тому было отнюдь не отсутствие чувства юмора – этой способности они, похоже, лишились навсегда. Они в самом деле видели в своей задаче настоящую военную кампанию, крестовый поход в духе одиннадцатого века. Наши соседи были для них варварами и неверными. А ГудНьюс с Дэвидом собирались таранить ворота их крепостей лбами бездомных.

– Разве нельзя отнестись к этому как к обыкновенной вечеринке? – сказал Дэвид за завтраком, когда я достала его своими сетованиями. – Тебе же всегда нравились вечеринки. На прочее не обращай внимания.

– Не обращать внимания? На что не обращать внимания? На то, как ты разглагольствуешь перед нашими друзьями и соседями в моей кухне о бездомных?

– Во-первых, это наша кухня, и мы можем делать в ней что угодно. Во-вторых, я собираюсь поделиться с ними своими соображениями, как нам обустроить лучший мир на этой улице. И в-третьих, я собираюсь обратиться к ним в гостиной, со стула. Так что успокойся.

Данная картина – Дэвид, стоящий на стуле и зачитывающий воззвание перед гостями, – не примирила меня с действительностью, но значительно успокоила.

– Ну, тогда другое дело, – сказала я. – Может, я могу чем-то помочь?

– Чур, я не делаю сырную соломку, – подал голос Том.

– Почему? – Молли была искренне удивлена, что кто-то может быть настроен столь воинственно, когда впереди столько развлечений.

– Да ну, тоска.

– А что ты хочешь делать?

– Я не хочу делать ничего. Я вообще не хочу этой вечеринки.

– Папа, а Том сказан, что он не хочет этой вечеринки. – Сообщение было завершено скептическим смешком.

– Не все мы разделяем это настроение, Молли, – сказал Дэвид.

– Ты опять будешь раздавать мои вещи?

– Речь не о том, – многозначительно изрек Дэвид, давая понять этой недосказанностью, что есть более важные дела, которые как раз и предстоит решить на грядущем празднике.

ГудНьюс появился на кухне как раз в тот момент, когда мы собрались расходиться по привычным маршрутам: школа – работа. Он вставал в полшестого, но никогда не спускался вниз до полдевятого. Не знаю, что он делал в комнате три часа, но подозреваю, нечто такое, чем даже самый духовный из нас не мог бы заниматься более нескольких минут. Молли и Дэвид тепло поприветствовали его, я кивнула, а Том посмотрел со слепой ненавистью.

– Как спалось? Как дела?

– Шикарно, – ответил Дэвид.

– А я буду стругать сырную соломку, – заявила Молли.

– Великолепно, – одобрил ГудНьюс, для которого в мире не существовало плохих известий. – Я тут подумал: что, если нам учредить какую-нибудь медаль? Для тех, кто выступит первым добровольцем.

Этого я уже слышать не могла. Я не хотела ничего знать о вечеринках и о сырной соломке, я мечтала провести вечер в баре, попивая с подругой «Медленные удобные отвертки» [34]34
  «Медленная удобная отвертка»: 1 ч. водки, ¾ «Сазерн Комфорт», ¾ тернового джина, 5 апельсинового сока в стакан с колотым льдом. Если сверху налить ½ ликера Гальяно, то это «Медленная удобная отвертка, прислоненная к стене» («Slow Comfortable screw against the wall»).


[Закрыть]или какие-нибудь другие пошлые смеси, и швырять на ветер по семь фунтов, которые могли бы достаться бездомным. Я попрощалась с детьми, но не сказала ни слова на прощание ни мужу, ни ГудНьюсу и отправилась на работу.

По дороге меня остановила незнакомая женщина, лет за сорок, слегка стервозной наружности, с густо накрашенными губами. Складки у ее рта наводили на мысль, что последнюю пару десятилетий она не расставалась с недовольной гримасой.

– Вы пригласили меня на вечеринку?

– Не я. Мой муж.

– Я получила приглашение.

– Да.

– Зачем?

Это был тот самый вопрос, на который хотели получить ответ большинство наших соседей, но только зануда и сумасшедший стал бы выяснять, в чем тут дело.

– Что вы имеете в виду?

– Зачем ваш муж приглашает меня на вечеринку? Он же со мной незнаком.

– Незнаком. – Трудно спорить с очевидным. – Но хочет познакомиться.

– Зачем?

Я посмотрела на нее и, кажется, явственно различила ауру отвращения над ее головой. Ее «зачем» я отнесла к вопросам из разряда риторических, поскольку вряд ли кто-нибудь когда-нибудь загорится желанием знакомиться с данной особой.

– Потому что ему взбрело в голову, будто на Уэбстер-роуд можно создать рай земной, самое счастливое место на свете, где соседи будут любить друг друга, ходить друг к другу в гости, как к себе домой. Вот поэтому он хочет, чтобы вы… Как вас зовут?

– Николь.

– Так вот, Николь, он хочет, чтобы вы приняли во всем этом участие.

– Что это за вечер? Среда?

– Среда.

– Как раз в среду я занята. Хожу на женские курсы самозащиты.

Я подняла ладони вверх и состроила разочарованную гримасу – она ушла. На самом деле я была бесконечно признательна ей: все могло кончиться куда хуже – комизм положения был очевиден. Кому могло прийти в голову, что желание исправить мир способно принять столь агрессивную форму? Может, Дэвид в действительности вовсе и не торопился изменить мир. Может быть, все, что ему было надо, – это расстроить людей, которые желали быть расстроенными.

– Не хотите посетить нашу вечеринку?

Мистер Крис Джеймс буравил меня взором. Мы только что минут десять обсуждали причину моего отказа выдать ему справку, которая объясняла бы его отсутствие на работе. По моему глубокому убеждению, мистер Джеймс не был болен. Его никоим образом нельзя было назвать больным человеком. (Просто в выходные он жуировал во Флориде или еще где-нибудь: роясь по карманам в поисках шариковой ручки, он высыпал на пол целую горсть американской мелочи и моментально перешел в глухую защиту, как только я стала задавать ему наводящие вопросы, интересуясь, откуда он прибыл.)

– Что еще за вечеринка? – подозрительно сощурился он.

– Обычная вечеринка. Выпивка, закуска, беседа, танцы.

Насчет танцев я перегнула. Танцы не предусмотрены, потому что нельзя назвать танцами выступление человека со стула, которого все остальные будут вынуждены терпеливо выслушать. Но мистеру Джеймсу этого лучше не знать. Если он пронюхает, что ждет его в гостях, боюсь, мы лишимся его общества. Он и так не проявлял особого рвения присутствовать на этом митинге.

– А почему именно я?

– Мы приглашаем всех постоянных пациентов.

Это тоже была бесстыдная ложь, на самом деле я приглашала наиболее опостылевших пациентов, ибо лелеяла надежду, что впоследствии они перестанут докучать мне своими назойливыми посещениями.

– Не нужна мне никакая вечеринка. Мне нужна справка от доктора.

– Неужели вы отклоните предписание вашего лечащего врача? – пошутила я.

– Ой, да бросьте.

Я опять подняла ладони и изобразила заученную разочарованную гримасу, а мистер Джеймс не солоно хлебавши отправился вон из поликлиники. Победа! Я еще не научилась убивать добротой, но уже могу оставлять глубокие раны. Я начинаю менять убеждения и становлюсь новым человеком.

Безумный Брайен Бич, Зануда Номер Один (уникальная личность, почти Джеймс Бонд в своем роде), явился ко мне с предложением помочь при проведении хирургических операций.

– Я не хочу резать. В смысле не сразу. Сперва хотелось бы посмотреть со стороны.

– Я терапевт, – объяснила я, – и не делаю операций.

– А кто же их делает?

– Операциями занимаются хирурги. В больницах.

– Все вы так говорите, – сказал он, заикаясь от негодования, – просто потому, что не хотите взять меня в помощники.

Это действительно так: будь я хирургом, мне вряд ли бы пришло в голову взять Безумного Брайена в качестве ассистента. Но так как я не хирург, дальнейшего смысла в этой беседе я не видела.

– Дайте мне шанс, – заклинал Брайен. – Всего один шанс. Если я напортачу, больше никогда не буду об этом просить.

– Не хотите сходить на вечеринку? – Я произнесла эти слова как формулу отваживания, как магическое заклинание, которое должно вывести всю эту докучливую публику из моего кабинета. Он посмотрел на меня, и все его хирургические амбиции внезапно улетучились. Я достигла своей цели – отвадила Брайена от медицинской карьеры. Однако чем это может закончиться – Безумный Брайен в моем доме? Последствия могли быть любые, вплоть до самых катастрофических. Но, в конце концов, это была не моя вечеринка, а Дэвида.

– Гостей будет много? Больше семнадцати?

– В этот раз уж точно соберется не меньше. А в чем дело?

– Я никогда не хожу в места, где собираются больше семнадцати человек. Вот почему я бы не смог работать в супермаркете. Там ведь так много людей, понимаете меня?

Прикинув, я пришла к мнению, что вместе со штатом и посетителями число присутствующих в супермаркете в самом деле регулярно превышает семнадцать.

– Но раз вы приглашаете, – добавил он, как будто я его уже полчаса уговариваю, – то нельзя ли прийти к вам в гости на следующий день, когда все разойдутся?

– Боюсь, на следующий день вечеринки уже не будет.

– Вот как, – разочарованно протянул он. – Вы уверены?

– Мы попытаемся устроить так, чтобы пришло не больше шестнадцати. В другой раз.

– В самом деле?

– Попробую что-нибудь сделать для вас. Посмотрим, что у меня получится.

Впервые Брайен покинул поликлинику счастливым человеком. Я тоже была счастлива, пока не вспомнила, что это счастье – прямое следствие помешательства Дэвида и, вместо бойкота его планов, я занимаюсь, по сути, соглашательской политикой. Только что мне пришлось иметь дело с человеком из разряда тех, кто, по мнению Дэвида, нуждается в утешении. И вот, жизнь этого человека тут же озарилась внутренним светом. Мне не понравилось, что я опять впуталась в это дело.

Я забыла упомянуть о том, то прежний Дэвид ненавидел вечеринки. Точнее говоря, он ненавидел проводить вечеринки. Если уж быть совершенно точным, как конструктор «БМВ» в телерекламе, он ненавидел саму идею проведения вечеринок, поскольку за двадцать лет совместной жизни ни разу не зашел так далеко, чтобы провести хоть одну. Зачем, в самом деле, собирать дома кучу ненужного народа, который будет стряхивать пепел на ковер? Зачем ему не спать до трех ночи из-за того, что Ребекка или какая-то другая из моих подруг налижется так, что не сможет сама доковылять до дому? Все это, как вы понимаете, чисто риторические вопросы, над разрешением которых никто ломать голову не собирался. Я никогда не вступала в спор с доводами рассудка Дэвида: кому, в самом деле, нужен пепел на ковре? По тому, как были поставлены эти вопросы, становилось понятно, что он и в мыслях не допускал, будто я стану настаивать на том, что вечеринка может принести какую-то радость и приподнять настроение. Что она будет ЗАБАВНОЙ или что друзья, которые на нее соберутся, будут КЛАССНЫМИ. Такое все равно бы не сработало.

Теперь я мысленно перебирала все, что когда-то считалось лишним, ненужным, запретным, а теперь вдруг стало вполне в порядке вещей, и недоумевала. Что происходит? Когда-то Дэвид тратил кучу денег на лазерные диски, книги и еще на какое-то барахло, – даже толком не имея работы, он мог себе это позволить. Я же, напротив, пропадая на службе, постепенно дичала, лишенная культурных оазисов в виде театров, музыки и прочего. У меня не было времени даже на чтение книг. Мы обсуждали эту проблему. И каков же был результат? Дэвид стал прятать от меня свои покупки – засовывал новые диски в старые коробки, слушал их в мое отсутствие, затирал обложки книг, чтобы они не выделялись на полке. Но теперь он полностью утратил интерес к подобной конспирации. Он почти не выходил из дому, а газетные листы с обзорами и рецензиями лежали нетронутые. Если честно, я уже забыла, что мы последний раз покупали для домашнего хозяйства. Может, я, сама того не замечая, сделалась закоснелым фанатиком, перешла, помимо воли, в какую-то экстремистскую религию, которая усматривает в любых развлечениях разнузданность и легкомыслие?