Текст книги "Как стать добрым"

Автор книги: Ник Хорнби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

– Дэвид, что ты натворил? У нас теперь нет денег даже на метро! Как мы доберемся домой?

– У меня пятерка отложена.

– Надо взять такси. Я больше не могу. Я устала.

Парочка все еще глазела нам вслед – естественно, они разглядывали меня, и мне не понравились интонации собственного голоса.

– Да, этот паренек тоже не прочь покататься в такси, – залебезил Дэвид с изводящей линейностью в голосе. – Только он не может себе этого позволить.

– Ты хоть понимаешь, что несешь бред? Какое такси? Куда он поедет, если у него нет дома? – Я завелась не на шутку. Последнее заявление Дэвида, да еще после столь безумного поступка, сразило меня окончательно. – Ему некуда ехать. Потому он и спит здесь.

Не понимаю, с чего это я так разошлась, но в тот момент поведение Дэвида мне казалось гораздо более странным, чем собственное.

– Прекрасный жест, – одобрила нашу милостыню мужская половина театральной парочки.

– Мой муж только что выложил все, что у нас было, – бросила я этому непрошеному заступнику.

– Вовсе нет, – заерепенился Дэвид. – Как это – все? А наш дом? А деньги на нашем счете? Мы даже не заметим этой утраты.

К нам подключилось еще двое-трое прохожих: всем сделалось интересно, как здесь раздают деньги нищим. Собралась уже небольшая толпа, чтобы посмотреть на происходящее. Тут я поняла, что в нашем споре мне все равно не победить – не сейчас и не здесь, во всяком случае. В общем, мы устремились к ближайшей станции метро.

– Ты не можешь жертвовать восемьдесят фунтов каждому бездомному! – шипела я.

– Боюсь, ты права. Я в самом деле не могу дать каждому бездомному по восемьдесят фунтов. А то бы я непременно это сделал. Хотя бы раз в жизни. Чтобы испытать, что при этом чувствуешь.

– И что же ты, интересно, теперь чувствуешь? – ядовито поинтересовалась я.

– Мне хорошо, – просто ответил Дэвид.

Я ничего похожего не ощущала.

– С чего это ты вдруг решил стать таким хорошим? – ревниво спросила я. – Раньше за тобой не замечалось подобных вещей.

– Я не говорю, что хочу стать хорошим или там добрым – называй как знаешь. Я просто хочу испытать это ощущение.

– Ладно. Пошли скорее домой. Я хочу выпить – и в постель. Займемся сексом. Не отдавай только последние деньги.

– Я устал от всего этого. Нужно сделать что-то… что-то другое.

– Что с тобой? Что случилось с тобой после спектакля? Что ты собираешься делать?

– Ничего не случилось, черт возьми. – Вот это другое дело – это заговорил прежний Дэвид. – Да и что такого могло случиться? Сходил в театр, дал несколько фунтов уличному бродяжке. Что во мне изменилось? О господи. – Он тяжко вздохнул. – Прости. Должно быть, я в самом деле вел себя несколько странно. Я знаю, некоторые мои поступки кого угодно приведут в замешательство.

– Так ты не хочешь объяснить мне, что с тобой происходит?

– Сам не понимаю. Не знаю, как это объяснить.

Мы пешком добрались до станции «Лейстер-сквер» и попытались засунуть пятифунтовую банкноту в билетный автомат, однако он выплюнул ее назад – бумажка была слишком мятой. Так мы оказались в очереди за спинами двух сотен скандинавских туристов и еще трех сотен британских алкоголиков. Я по-прежнему мечтала о такси.

В вагоне мест не было. Они не появились, даже когда мы добрались до «Кинг-Кросс». Дэвид углубился в театральную программку. Он ушел в нее с головой, видимо надеясь таким образом избежать моих дальнейших расспросов. С бебиситтером мы расплатились, совершив в кухне налет на заначку в банке из-под крупы, после чего Дэвид сразу сказал, что устал, изнемог, так что даже не знает, как доберется до постели.

– Значит, разговор переносится на завтра?

– Если у меня появятся слова, чтобы объяснить происходящее. Такие, чтобы ты могла меня понять.

– Значит, все как вчера – опять разбегаемся по разным постелям?

– Я бы предпочел, чтобы ты сегодня не покидала меня. Но я не настаиваю.

Я не была уверена, что солидарна с его желанием, прежде всего из-за Стивена, а также из-за общей сумятицы, но главное – оттого что мне предстояло разделить постель с совершенно новым, незнакомым мне человеком. Ведь этот страстный театрал, раздающий деньги на улице и навлекающий на себя симпатию окружающих, был не Дэвид. Такого Дэвида я не знала – это было совершенно неизвестное мне лицо, так что меня пробирала дрожь при одной мысли о возможности лечь с ним в постель. Неприязнь одного из супругов может рассматриваться как несчастье, но неприязнь обоих – это уже серьезная ошибка в подборе партнеров.

Я не хотела, чтобы Дэвид был прежним Дэвидом. И вместе с тем я хотела, чтобы все оставалось на своих местах. Но чтобы при этом его ядовитый тон и постоянная гримаса недовольства на лице улетучились из моей жизни. Я хотела, чтобы он вновь нравился мне – а именно это он как раз сейчас и старался делать. Поэтому я спустилась по лестнице в ванную.

Вам, может, и не интересно узнать, как протекала моя интимная жизнь в прежние времена, в так называемый «достивеновский период», – я не говорю о тех далеких забытых днях, когда занятия любовью значили нечто совсем другое, – но я все равно расскажу вам об этом. Мы уже лежали в постели наготове и во всеоружии – если меня тянуло к близости, моя рука начинала блуждать по телу Дэвида, в области паха, когда же подобные желания овладевали им, его рука так же бездумно устремлялась к моей груди (выбор постоянно падал на правую грудь, поскольку Дэвид занимал левую часть кровати, так что ему легче было протянуться через меня, чем перебираться на другую сторону – в общем, ему было так удобнее). Итак, если вторая сторона ничего не имела против и отвечала взаимностью, в этот момент все и начиналось. Остальное (книги, журналы и газеты – в общем, все, что скрашивало домашний досуг) откладывалось на прикроватные тумбочки. О дальнейшем вы имеете представление, если хоть раз в жизни смотрели порно. Поэтому избегу длинных утомительных описаний.

Однако сегодня все было совсем по-другому. Я потянулась за книжкой, а Дэвид прильнул ко мне сзади со страстным и нежным поцелуем в шею. Затем привлек меня к себе и попытался залепить мне умопомрачительный поцелуй в губы – натуральный (правда, слегка погрузневший) Кларк Гейбл. Он словно начитался статей из женских журналов 50-х годов о возвращении романтизма в семейные будни, но я вовсе не была уверена, что желаю в наших отношениях именно возвращения романтизма. Я и без того была достаточно счастлива с Дэвидом – мне вполне хватало привычного нажатия нужных кнопок «лифта». Во всяком случае, это всегда срабатывало и действовало безотказно. В этот же раз он налетел на меня этаким страстным романтическим любовником, что напомнило мне о первых днях нашей совместной жизни, когда, встречаясь в постели, мы приступали к самому волнующему и запоминающемуся путешествию в нашей жизни – путешествию в самих себя.

Чуть отстранившись, я заглянула Дэвиду в глаза.

– Что это было?

– Я хочу заняться с тобой любовью.

– Прекрасно. Только не надо этой романтической ерунды.

Мои слова прозвучали, как реплика из «Девяти с половиной недель» – фильма, от которого меня мутит, потому что я вовсе не фригидный синий чулок, предпочитающий в постели позу «равнение на знамя». Будь рядом прежний Дэвид, мы бы начали дело без проволочек и быстро его закончили. Я получила свое, он свое – туши свет.

– Нет, я хочу заняться с тобой любовью по-настоящему. Любовью, а не просто сексом.

– И что для этого требуется?

– Общение. Глубина отношений. Ну, я даже не знаю…

Сердце у меня упало. Преимущества сорокалетнего человека состояли для меня в следующем: не менять пеленок, не ходить в места, где танцуют, и не искать глубины и напряженности чувств в отношениях с человеком, который живет с тобой под одним одеялом.

– Пожалуйста, постарайся понять меня правильно, – втолковывал мне Дэвид.

Впрочем, втолковывал – не то слово. Голос его был полон сострадания и невысказанной мольбы. Именно это я и совершала всю сознательную жизнь – старалась понять его правильно. Я заглядывала ему в глаза, целовала так, как он хотел, и туда, куда он хотел, мы долгое время занимались этим делом разными способами, удлиняли прелюдию, разнообразили, как могли, наши любовные игры (временами – без оргазма с моей стороны), а потом я лежала у него на груди, а он гладил мне волосы. Я прошла через это, но не нашла в этом никакого смысла.

На следующее утро за завтраком Дэвид болтал, улыбался и пытался наладить связи с детьми, которые тоже слегка ошалели от произошедшей в нем перемены, в особенности Том.

– Что сегодня, Том? Какие планы?

– Как всегда, – растерянно ответил ребенок. – Школа.

– Да, и что же именно в школе? Какие занятия?

Том тревожно оглянулся на меня, как будто я должна была сыграть роль посредника между ним и отцом и поскорей избавить его от этих невинных и бесполезных вопросов. Я ответила Тому выразительным взглядом, которой должен был передать приблизительно такое сообщение: «Я тут ни при чем – сама не понимаю, что происходит. Просто скажи ему расписание уроков и доедай спокойно свои хлопья – твой отец прошел через полную трансформацию личности…»

Естественно, переслать подобное сообщение одним взглядом – вещь невозможная даже между близкими людьми. Для этого нужно располагать как минимум несколькими парами глаз или обладать совершенно невероятной мимикой.

– Не знаю, – промычал Том. – Математика вроде. Потом английский. М-м-м…

Он с надеждой посмотрел на Дэвида – достаточно ли будет столь краткого изложения его текущих проблем? – но тот по-прежнему выжидательно улыбался.

– Игры, по-моему.

– Успел сделать уроки, или, может, нужно помочь? Твой старик, конечно, не самый светлый ум в Британии, но кое-что понимает в языке и литературе. Сочинения и все такое.

После этих слов Дэвид хихикнул, чем вызвал еще большее недоумение за столом.

Том уже не производил впечатление мальчика, озабоченного поведением отца: его тревога сменилась чем-то напоминающим откровенный ужас. Мне стало жаль Дэвида: прискорбно, после столь искренней и старательно исполненной попытки (которая наверняка далась ему с немалым трудом) наладить задушевную беседу и внести теплоту и уют в семейный разговор он потерпел полный крах. Его слова были встречены с нескрываемым подозрением. Что поделаешь – десять лет жизни бок о бок с домашним брюзгой не проходят даром, ведь Дэвид уже с рождения Тома был ворчливым семьянином.

– Да, – ответил Том, испытывая явное недоверие к новому стилю поведения отца, – по письму у меня все в порядке. Если хочешь, можешь помочь мне с играми.

Это была шутка, и, надо сказать, совсем неплохая – я даже рассмеялась. Однако сейчас в нашей семье наступили иные времена.

– Конечно, – откликнулся Дэвид. – Хочешь попинать мяч после школы?

– Было бы здорово, – сказал Том.

– Вот и договорились, – обрадовался Дэвид.

Между тем Дэвид прекрасно осведомлен, что выражение «было бы здорово» может означать что угодно – он слышал это выражение уже не первый год, но еще ни разу оно не соответствовало понятию «хорошо». Вот слова «недоносок», «неблагодарный свин» или просто «заткнись» – это да, а «хорошо» – это мы еще не выучили. Я начала подозревать неладное – кажется, единственное рациональное объяснение происходящему способно дать лишь клиническое обследование. Загадка поведения Дэвида может быть разгадана только врачами психиатрической клиники.

– Сегодня зайду в магазин за новыми кроссовками, – бодро сказал отец, однако радости его никто не разделил.

Мы с Томом переглянулись и отправились готовиться к наступающему дню с таким видом, будто он ничем не отличается от предыдущих.

Стивен оставил мне сообщение на работе. Я не ответила.

Когда я вернулась с работы, дома меня ждали двое детей и один взрослый, склонившиеся над картонным игровым полем на кухонном столе, а также куча сообщений на автоответчике. Тут как раз раздался очередной звонок. Я было дернулась к телефону, но запуталась в рукавах плаща, который мне никто не помог снять (да и не принято у нас такое), однако Дэвид не заметил моих усилий и не предпринял никаких попыток избавиться от надоедливого звонка. Наконец сработал автоответчик, и послышался голос главного редактора газеты, в которой Дэвид с таким успехом сотрудничал в качестве самого сердитого человека в Холлоуэйе.

– Дэвид, неужели трудно снять трубку? Сколько он будет там надрываться?

Я не отдавала себе отчет, имею ли я в виду главного редактора или телефонный аппарат.

Дети хихикнули. Им было весело. Дэвид безучастно тряс кубики.

– Ты что, не можешь ответить? – Теперь мне стало понятно, откуда взялась куча сообщений на автоответчике, – Дэвид не снимал трубку с самого утра.

– Папа ушел с работы, – гордо заявила Молли.

– Не ушел, а бросил, – поправил ее Том по праву старшего.

– Дети, что вы спорите – нельзя бросить то, чего нет, и невозможно уйти ниоткуда.

Главный редактор что-то бубнил на заднем плане. Что-то вроде: «Ну же, сними трубку, подонок».

– Ты что, бросил свою рубрику? Что случилось?

По своему тону я и сама не взялась бы определить, как я отношусь к этому пока неподтвержденному известию.

– Все очень просто. Мне нечего там делать, потому что я больше не «сердитый человек».

– Ты? Больше не сердитый? А что случилось с сердитым человеком?

– Не знаю, что с ним случилось, но он больше не имеет ко мне никакого отношения.

– Не имеет?

– Нет.

– Будешь писать о чем-то другом?

– Нет. С газетой покончено.

– А где в таком случае ты собираешься работать?

– Не знаю. Но к прежнему возврата нет. Ведь ты сама видишь, я – другой. Разве не так?

– Да. Я вижу.

– Потому я и не могу писать от имени человека, чьего мнения больше не разделяю.

У меня вырвался тяжелый вздох. Он, впрочем, ничего не означал. Силу творческой личности не преодолеть никаким вздохом.

– А я думал, ты обрадуешься.

Я тоже думала, что обрадуюсь. Если бы еще пару недель назад мне предложили исполнить мое единственное желание, думаю, я именно на этом бы и остановилась, потому что ни о чем другом уже давно думать была неспособна, даже о деньгах, которые могли бы улучшить условия моего существования, точнее, нашего совместного существования – с Дэвидом и детьми. Никакое другое событие не отражалось на нашей жизни столь драматически. Сначала бы, конечно, я пожелала что-нибудь глобальное, для всего человечества: ну там средство от рака или мир во всем мире, но втайне все равно бы надеялась, что всемогущий джинн, предложивший выполнить любое желание, не позволит мне совершить столь альтруистически-безрассудный поступок. Втайне я бы продолжала надеяться, что этот добрый дух скажет: «Нет, ну ты же и так доктор, хватит с тебя того, что ты уже сделала для других. Хватит этих чирьев в задницах и прочих малоприятных вещей – заказывай что-нибудь для себя лично». И тогда, хорошенько подумав, я бы высказала свое заветное желание: «Больше всего на свете я хочу, чтобы Дэвид больше не был сердитым». Да, больше всего на свете я хотела, чтобы он раз и навсегда понял, что все в его жизни в порядке, что у него замечательные дети, что у него верная, любящая и, скажем так, не уродливая жена, которая к тому же зарабатывает деньги, так что нам хватает на бебиситтеров, еду и залог за дом… Я хотела бы выкачать из него переполнявшую его желчь до самого донышка. Желчь Дэвида даже представлялась мне особым веществом, жидкой и вместе с тем плотной субстанцией: нечто вроде сырого цементного раствора. И тогда, выслушав мое желание, добрый джинн потрет свой животик – и на тебе! Дэвид отныне счастливый человек.

И на тебе! Я получила Дэвида – счастливого человека или, во всяком случае, спокойного человека – в реальном мире. Все, что мне остается, – это вздохнуть с чувством искреннего облегчения. Но на самом деле мне вовсе не нужно было это «и на тебе!». Я рационалист до мозга костей и не верю в джиннов, даже в добрых. Поэтому для меня было бы более приемлемо, чтобы злоба Дэвида была вытравлена из него путем долгого и интенсивного лечения.

– Я приятно удивлена, – откликнулась я неуверенно. – Просто хотела бы, чтобы у тебя достало мужества сообщить о своем решении главному редактору.

– Он сердитый человек, – уныло сказал Дэвид. – Он не поймет.

С последним замечанием трудно было не согласиться: только что главный редактор, которого звали Нейджел, закончил свою попытку привлечь внимание Дэвида залпом изысканных ругательств.

– Почему бы тебе не сыграть с нами в Cluedo, [14]14
  Настольная детективная игра.


[Закрыть]мамуля?

И правда. Мы играли в Cluedo до самого ужина. Потом играли в Малый скраббл. [15]15
  «Каракули» – настольная игра в слова, составляемые из кубиков с буквами.


[Закрыть]Мы представляли собой идеальную «ядерную семью», отсиживающуюся в своем бункере после мирового катаклизма. Мы ели за одним столом, играли в развивающие настольные игры, вместо того чтобы смотреть телевизор, мы часто и подолгу улыбались друг другу, что создавало чуть ли не праздничную атмосферу. И все же… Мне казалось, что в любую секунду я могу кого-нибудь прикончить.

5

На следующий день в обед мы отправились с Ребеккой за сандвичами, и я рассказала ей про ГудНьюса, про театр, уличного мальчишку и даже про то, что случилось потом в постели.

– Ух ты! – воскликнула она, вполне однозначно выразив свое отношение к происходящему в нашем семействе. – Тебя целовал в шею собственный муж? Какая гадость!

И тут она ни с того ни с сего схватила меня за руку.

– Кейти! Боже мой!

– Что такое?

– Черт подери! Дело дрянь.

– Что? Ты меня пугаешь.

– Дэвид болен.

– Откуда ты знаешь?

– Характерные изменения личности. И потом – ты говорила про головные боли.

Верно, как это я упустила из виду. В моем желудке шевельнулась змея подозрения. Как я сразу не догадалась заглянуть в справочник по мужским болезням? Единственное объяснение странному поведению Дэвида скрывалось именно там. Вполне возможно, у него образовался мозговой тромб, опухоль или что-нибудь в этом роде. Как я могла проморгать столь очевидный факт? Я тут же побежала на работу и позвонила ему из кабинета.

– Дэвид, только спокойно, тебе нельзя волноваться. Пожалуйста, слушай меня внимательно и в точности соблюдай инструкции. Вероятно, у тебя мозговая опухоль. Необходимо немедленно лечь на обследование и сделать томографию головы. Нельзя это запускать. Мы можем дать тебе направление, но…

– Кейти…

– Пожалуйста, выслушай. Мы можем дать тебе направление, но…

– Кейти, со мной все в порядке.

– Будем надеяться. Но твое поведение – классическая картина мозговой опухоли.

– Это потому что я стал внимателен к тебе?

– Да, и это тоже. И потом еще театр.

– Думаешь, если мне понравился спектакль, то виновата в этом опухоль?

– И еще деньги. И мальчик. И то, что ты вытворял в постели после этого.

Последовала продолжительная пауза.

– Кейти, прости.

– Вот тебе еще один симптом. Ты постоянно просишь прощения. Дэвид, я думаю, ты очень болен.

– М-да… печально.

– Может, это не очень запущено. Однако мне кажется… Я считаю…

– Подожди. Все не так плохо. Не надо меня хоронить. На самом деле все не так плохо, уверяю тебя. Поговорим позже.

И Дэвид бросил трубку.

Дэвид не желал обсуждать свою опухоль, пока мы не остались наедине. Но даже когда мы остались вдвоем, мне не сразу удалось постичь смысл его слов.

– Ты понимаешь, никакого крема там не было.

– ?

– Он не пользуется кремом.

– Прости, не поняла?

– Диджей ГудНьюс. Нет никакого крема.

– Ах да. А что, это так важно? – Я тщетно пыталась отыскать смысл в этом, судя по тону Дэвида, явно важном сообщении. – Так… значит, получается, Молли была права? Ты это хочешь сказать? Может быть, ты из-за этого переживаешь?

– О да. Конечно. Она была абсолютно права. Она все время была права. Разве тебе не понятно? Он пользуется одними руками.

– Верно, и никакого крема. Значит, крема нет.

– Нет.

– Хорошо. Спасибо, что рассказал мне. Теперь… теперь у меня сложилась более ясная картина.

– Это как раз насчет… – Дэвид прочертил в воздухе пальцами две дуги, обводя силуэт воображаемой крупнокалиберной женщины.

– Ты это о чем?

– Да все про то же. Про ту ночь, театр, деньги… Про… мою рубрику в газете. Все сразу. Перемена… ну, я не знаю, самой атмосферы, что ли. Ты ведь обратила внимание, как все вокруг нас изменилось – чувства стали другими. А ты, естественно, решила, что у меня черепно-мозговая травма или что-нибудь в этом роде, да? Так вот… Все это идет оттуда. От доктора ГудНьюса.

– То есть оттого, что твой друг ГудНьюс не использует лечебный крем?

– Да. То есть никакого крема в самом деле нет. Это просто… О, мне даже не объяснить. Думал, будет просто – а вот никак. Не получается. – Я никогда не видела Дэвида таким косноязычным, взволнованным и озадаченным одновременно. – Прости.

– Да все прекрасно, что ты. Спешить некуда, так что заикайся хоть ночь напролет. Пользуйся своим временем. Не спеши.

– Дело в том, что я ночевал тогда… у ГудНьюса.

– А, вот ты о чем. Понятно. – Так нас учили вести беседу с пациентом: внимательно выслушать, не вмешиваясь, не перебивая, и обязательно дать закончить, даже если пациент – ваш супруг на стадии полного помешательства.

– Ты же не думаешь, что я на стадии полного помешательства?

– Нет. Что ты. Конечно же нет. Я имею в виду…

– Он изменил мою жизнь.

– Отлично. Ты молодец! И он тоже молодец!

– Не надо разговаривать со мной как с сумасшедшим.

– Прости. Я совсем не хотела, – испуганно сказала я. – Просто мне трудно так сразу разобраться, в чем тут дело и о чем идет речь.

– Сам не понимаю, в чем тут дело. Все это немножко… я бы сказал, странновато.

– Извини, можно вопрос?

– Конечно. Сколько угодно. О чем ты хочешь спросить? Что тебя интересует?

– Ты объяснишь насчет крема?

– У него нет никакого крема. В том-то и дело. Как ты до сих пор не поймешь? Крема нет. Просто нет – и все.

– Конечно, конечно, мне все понятно. Прости. Я все поняла. Он не пользуется никаким кремом. Более того – у него вообще нет никакого крема. У этого знахаря, альтернативного медика. Я просто пыталась найти связь между… между отсутствием у него крема и твоим поступком – ну, когда ты отдал восемьдесят фунтов бездомному мальчику. Я что-то не улавливаю здесь связи.

– Да. Правильно. Совершенно верно. – Дэвид запыхтел. – В общем, все началось так. В первый визит я не рассчитывал ни на какое исцеление. Ты же знаешь, я не доверяю знахарям. «Доктора нетрадиционной медицины» ничего кроме смеха у меня не вызывали. Просто хотелось досадить тебе.

– Я так и поняла.

– Ну вот. Ты уж прости, что все так вышло. Итак, рассказываю дальше. Он живет в крохотной квартирке над таксистской конторой, которая работает только по телефонным заказам, за станцией метро «Финсбери-парк» – это у черта на куличках, чистое захолустье, так что я уже хотел развернуться восвояси. Но тут какое-то странное чувство остановило меня. Я рассказал ГудНьюсу о проблемах со спиной и спросил, что он может сделать. Если бы он стал говорить про всякие там пассы, воскурения или иглоукалывание, я бы просто послал его подальше, но он сказал, что ему достаточно дотронуться до меня – и все. Только приложить руки – и боль пройдет. Естественно, такой способ лечения меня вполне устраивал, несмотря на всю его несерьезность. Кажется – что за чепуха, как можно лечить одним прикосновением рук? Но прикосновение ни к чему не обязывает, поэтому я решил попробовать – чем черт не шутит? Он сказал, что все займет максимум две секунды и, если ничего не случится, платить ему не надо. Я подумал, что он мне сделает – доходяга? Закатал рубашку и лег животом на кушетку – у него даже смотрового стола не было. Вот тут-то он и стал меня ощупывать – причем руки у него были невероятно горячие.

– Может, он их перед этим нагрел?

– В том то и дело, что сначала они были холодными, но, как только он притронулся к спине, руки стали нагреваться. Я тоже сначала подумал, что это какой-нибудь прогреватель, вроде «Глубокого тепла». Ведь он даже не массажировал меня и ничем не натирал. Просто дотрагивался, очень осторожно, и… и боли как не бывало. Причем сразу же. Прямо волшебство какое-то. Я уж подумал, не замешана ли тут магия.

– Так этот парень, наверное, хилер. Вроде тех, филиппинских, что исцеляют распятием.

– Да.

На миг Дэвид призадумался, словно пытаясь сообразить, может ли подобное объяснение устроить двух людей с университетским образованием. Все выглядело чересчур легко – не хватало некой добавочной сложности, которая могла бы объяснить это метод лечения. Руки, тепло, исцеление. Такое объяснение может устроить разве что неграмотного дикаря. Для образованного европейца этого явно недостаточно: должно быть еще что-то заковыристое, хитроумное. А зачем? Ну, хилер, ну, пощупал: стало лучше – пошел домой. И все. Что непонятного? Мы сами себе усложняем жизнь.

– Да, у него дар.

– Прекрасно. Великолепно. Да здравствует ГудНьюс. Он привел твою спину в порядок и свел с Молли экзему. Какое счастье, что ты его нашел! – Я ничуть не шутила, напротив – старалась соблюсти серьезность, которой надо придерживаться в разговорах с больными и психически неуравновешенными людьми.

Но это был еще не конец истории.

– Все-таки не хотелось бы, чтобы он оказался просто хилером.

– А кем, по-твоему, он должен оказаться?

– Ну… не знаю. Кем-то другим. Поэтому мы и повздорили с Молли из-за крема. Мне нужен был этот крем, понимаешь – чтобы как-то уяснить происходящее. А ребенку он не нужен – ребенку и так все понятно. Ему не нужно мази для веры. А мне, видишь ли, понадобился магический крем с Тибета или откуда-нибудь еще: крем, о котором неизвестно традиционной медицине. Понимаешь, я просто вообразил его, этот крем, в руках ГудНьюса.

– Ну что же тут непонятного. Волшебный крем устраивает тебя больше, чем волшебные руки. Правильно?

– Да нет, крем – не волшебный, он просто… лекарство.

Типичный невежественный рационалист. Аспирин для такого – может быть, самый сенсационный пример белой магии, но раз его можно купить в аптеке «Бутс», [16]16
  Сеть аптек фармацевтической компании «Бутс», в которых, помимо лекарств, продаются также канцтовары, пластинки и прочее.


[Закрыть]это не считается.

– Тут должна быть какая-то магия, раз одно и то же средство исцелило и боли в спине, и экзему. Это совершенно разные болезни.

– Это не дает мне покоя. И потом – у меня сразу прошла головная боль…

– Я совсем забыла про твою головную боль.

– Вот тут-то и началось самое странное. Потому что… Не знаю зачем, но я рассказал ему, что у меня временами побаливает голова. Просто сорвалось с языка. А он, не говоря лишних слов, посмотрел на меня и сказал: «Я могу помочь вам». И просто притронулся к вискам… вот так.

– Ага. Он притронулся к твоим вискам. А дальше?

– Да, он прикоснулся к моим вискам, и боль тут же прошла, но я стал ощущать… что-то другое.

– Что именно? Подробнее опиши свои ощущения.

– Ну… стало как-то теплее.

– Если мне не изменяет память, это произошло как раз в тот день, когда мы повздорили и окончательно решили расстаться? Когда ты взбеленился и известил меня, что уходишь из дому на два дня, а мне надо подготовить детей и рассказать им, почему мы разводимся?

– Я стал совершенно спокоен. После этого прикосновения весь гнев из меня выветрился. И еще: мне больше не хочется шутить. То есть заниматься тем, чем я всегда занимался в газете. Я совершенно утратил сарказм.

Мне вспомнилось, что я тогда почувствовала, – от внезапной перемены в его поведении я испытала тоску и сожаление к самой себе. Итак, мой муж пошел к хилеру, магическим образом обрел спокойствие, а вернувшись, без злобы и остервенения выразил свое пожелание о разводе. Вот и вся моя выгода. За исключением, естественно, того, что все теперь перевернулось с ног на голову, принеся мне тем самым бессчетные выгоды. Только вот ничего уже не радовало.

– И тогда ты решил пожить у него пару дней?

– Тогда я еще не знал, что буду ночевать у него. Просто… хотелось узнать, сможет ли он еще раз выкинуть эту штуку с головой. Я хотел выяснить, как ему это удается. Сначала я думал написать о нем в газету – рассказать про экзему и прочее, но… Все закончилось тем, что наше интервью затянулось, и в результате я пробыл у него двое суток. При этом мы все время общались.

– Вот как.

– Пожалуйста, Кейти. Только не надо… Не знаю, как об этом сказать. Не затрудняй мне задачу.

«Но почему? – висел на моем языке вопрос. – Почему я не должна затруднять? Ты сам часто облегчал мне задачу?»

– Извини, – сказала я. – Продолжай.

– Говорил он немного. В основном просто смотрел на меня пронзительным взглядом и слушал. Я первый начал этот разговор. А он словно впитывал то, что ему говорят. Или высасывал из меня. Может, он телепат?

– Так он все из тебя и высосал. Впитал, так сказать.

– Да, похоже на то. Все плохое. Я будто видел, как эта дрянь выходит из меня, точно черный туман. Вот уж не думал, что во мне столько ее скопилось.

– Но откуда у него такие способности? Почему никто другой этого не может?

– Понятия не имею. Просто… вокруг него словно бы аура. Понимаю, звучит глупо, но… по-другому не объяснить. Пока я все это ему рассказывал, он снова тронул пальцами мои виски, и тут я почувствовал нечто необычайное – в меня вливалось восхитительное тепло. Он сказал, что это чистая любовь. Именно так ее и чувствуешь. Понимаешь, как я тогда запаниковал? Представляешь мое состояние?

Я представляла. Пожалуй, Дэвид был самым невероятным кандидатом для любовной ванны. Любовные купания – не для нас. В душ из чистой любви верят бесхитростные люди с подгнившим, как зубы наркомана, умом – те, что читают Толкиена и Эриха фон Дэникена. [17]17
  Швейцарский археолог, автор книг, доказывающих «инопланетную» теорию появления разума на Земле.


[Закрыть]Слушать зловещий рассказ Дэвида было страшно, но испытать это на собственной шкуре было, пожалуй, куда ужаснее.

– И что же дальше?

– Первое, что пришло мне тогда на ум, это что я должен все в жизни делать наоборот. Буквально все – от малого до великого. И еще… Того, что я успел сделать, – недостаточно. Недостаточно для тебя. Недостаточно для меня. Недостаточно для детей, для мира, для… для…

Дэвид выдавливал слово за словом, пока накрепко не увяз. Законы риторики и ритма требовали существительного, чтобы закончить фразу, – а где его взять?

– Я все же не пойму, о чем можно говорить в течение двух суток?

– Да ни о чем. Я вообще не чувствовал, как летит время. Я страшно удивился, когда он вдруг сказал, что уже вторник. Я рассказал ему… о твоей… ну, о твоей судьбе, о тебе и о том, что у нас не заладилось. О том, что я недостаточно добр к тебе. И недостаточно хорош для тебя. И в самом деле – как стать добрым? То есть хорошим по отношению ко всем в семье. Я уже не говорю – по отношению ко всем остальным людям. Еще я рассказал ему о своей работе, о чем пишу, – и вдруг обнаружил, что мне стыдно говорить об этом. Потому что все это мне глубоко ненавистно – все это злорадство, отсутствие милосердия. Боже, я в замешательстве…

Тут меня посетила внезапная мысль, пугающая и вместе с тем все объясняющая.