Текст книги "Как стать добрым"

Автор книги: Ник Хорнби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Сэс выступила последней. Оратор из нее оказался весьма скромный: она стеснялась, краснела, не отрывала глаз от туфель, все время останавливалась и сбивалась. Но главное, что она хотела сказать, поняли все без исключения: она ни за что не хотела бы упустить своего шанса в жизни – она страстно желала остаться с Саймоном и Ричардом, поступить в колледж, сдать экзамены и ни за что не возвращаться к прошлому, как бы ни сложилась ее жизнь. А этого Робби она бы просто убила, потому что знает, что могут теперь подумать о них люди. И еще она добавила, что, если это случится в другой раз и кого-то на этой улице ограбят свои, она лично будет выплачивать ущерб потерпевшему, пусть на это уйдет остаток ее жизни. Когда Сэс закончила Ричард обнял ее, а все остальные зааплодировали. Майк отправился домой несолоно хлебавши, с таким видом, словно его уличили в том, будто он ограбил собственный дом и попытался скрыться.

Ричард подошел ко мне поблагодарить за вечер, в который я не внесла ничего, кроме жалоб и сетований.

– Сэс считает, что мы много сделали для нее, – сказал он. – На самом деле все не так – это она много сделала для нас. Сами посудите: кто я такой – жалкий актеришко, который еще ничего толкового не сделал в жизни. Если эта девочка станет медсестрой, я буду считать, что прожил жизнь не даром, и умру счастливым человеком. Вы можете гордиться своим Дэвидом.

– Я доктор, вы же знаете, – сказала я. – И сама занимаюсь спасением жизни – моей личной жизни.

Ричард недоуменно посмотрел мне вслед, когда я сорвалась с места, чтобы запереться в ванной.

Это была не их история, а моя и Дэвида. Так что надо довести до конца их судьбы и рассказать вам, что случилось с ними впоследствии.

Крэйг с Обезьяной исчезли. Не сбежали, а просто исчезли: Обезьяна уже через несколько дней после происшедшего, а Крэйг спустя несколько недель. Обезьяна, правда, прихватил в дорогу денег, но эти деньги мы с Дэвидом специально отложили, как только стали подозревать, что с ним происходит неладное и скорее всего он уже навострил лыжи. Отчего-то ему было неудобно оставаться у нас дальше, куда-то его потянуло, и я заранее показала ему банку на кухне, где у нас хранились сбережения на непредвиденные расходы, а затем мы подложили туда пять бумажек по двадцать фунтов. Мы знали, что это неизбежно произойдет, и это произошло. Крэйг рассказал, что собирается пуститься на поиски матери, – хочется надеяться, что именно так оно и случилось. Девочки до сих пор живут здесь, на нашей улице, и кажется, будто никакой другой жизни «до» – то есть в прошлом – у них не существовало. Дэвид хотел спасти десятерых детей. Ему удалось пристроить шестерых. Следы троих из них потерялись. Если остальные трое останутся, получат работу, найдут себе спутника, устроят свою личную жизнь, то, быть может… Впрочем, подсчитать можете сами. Я не имею в виду выведение дроби из трех десятых. Я имею в виду как раз все остальное. Потому что, честно говоря, больше не хочу считать и не вижу никакого смысла в расчетах.

11

Единственными сценами, которые я спокойно переносила в «Звездных войнах», были эпизоды без перестрелок из второго фильма «Империя наносит ответный удар». Точнее, он условно считался вторым – до появления четвертого, который занял место первого. Пару лет назад Том пересматривал видеокассеты со «Звездными войнами» по нескольку раз, одну за другой, и тогда больше всего мне пришлась по душе «Империя наносит ответный удар» – просто потому, что там можно было передохнуть от баталий, всех этих ревущих, сталкивающихся, со свистом рассекающих вакуум звездолетов. Но позже я смогла оценить эту серию по достоинству. Не знаю, как это назвать. Идея? Моральный посыл? Но какие моральные посылы могут быть в «Звездных войнах»? И все-таки что-то во мне начинало шевелиться, и тогда мне хотелось очутиться на месте Люка Скайвокера, стать осиротевшей, брошенной на произвол судьбы и учиться на джедая. Я хотела уйти от войны. Хотела, чтобы возле меня был мудрый наставник, который мог бы научить меня, как выжить в бою и что делать в последующей жизни. Я понимала, что все это ерунда, что это детский фильм, фантастика вперемешку с приключениями, а моими настоящими учителями должны быть Джордж Элиот, [41]41
  Английская писательница (настоящее имя Мери Энн Эванс) (1819–1880), на творчество которой оказали влияние идеи позитивистов и «социальный дарвинизм» Спенсера. Своего рода английская Жорж Санд.


[Закрыть]или Водсворт, [42]42
  Уильям Водсворт (1770–1850) английский поэт-романтик.


[Закрыть]или Вирджиния Вулф. [43]43
  Английская писательница (1882–1941), теоретик модернизма.


[Закрыть]Но ведь в том-то и был смысл, не правда ли? Когда у тебя не хватает времени и сил на Вирджинию Вулф, приходится отыскивать таинственный смысл и утешение в «Звездных войнах», которые смотрит твой малолетний сын. И в результате тебя тянет стать Люком Скайвокером, потому что ты не знаешь, кем еще быть.

Когда Обезьяна и его приятели переместились на улицу, я стала испытывать острейший дефицит мыслей – мне не о чем было думать. Жизнь без мыслей казалась невыносимой, она казалась колоссом на глиняных ногах, который может пасть и рассыпаться в любой момент. Так оно и бывает. Я никак не могла сообразить, кто прав, а кто виноват – мой дом был полон незнакомых людей, и я в самом деле сходила с ума. Я же должна была делать хоть что-то, не правда ли? Конечно, этот эгоизм, это потворство себе – скверная вещь, но тогда мне казалось, что я не могу выкрутиться по-другому, не могу придумать, как быть хорошей, без того чтобы не стать плохой. Наверное, это понятно каждому: архиепископу Кентерберийскому, Мириам Стоппард, [44]44
  Доктор, писательница, пропагандистка здорового образа жизни.


[Закрыть]любому. Думаете, они этого не понимают? Я вовсе не имею в виду, что стала меньше любить собственных детей, и я не имею в виду, что стала меньше любить мужа (я над этим не задумывалась, хотя над этим как раз стоило подумать)…

Я стала жить на стороне. Если это можно так назвать. Правда, почти никто об этом не догадывался. Конечно, Дэвид и ГудНьюс были в курсе, а также в курсе была моя коллега по имени Джанет – по причинам, которые станут ясны позднее, но Молли и Тому (как я надеюсь) даже в голову не приходило, что у их мамы появилось собственное отдельное жилище. Теперь я проживала – во всяком случае, ночевала – в комнате, которую снимала по соседству. Вечером я укладывала детей спать, ставила будильник на четверть седьмого, одевалась и уходила «к себе». Утром все повторялось в обратном порядке – никакого чая, никаких «мюсли», пеньюар и халат с собой в пакете, так что дома я уже появлялась через пятнадцать минут, в полседьмого. Детей надо было будить через час, но я на всякий случай приходила с запасом времени – если вдруг кто-то из них вскочит пораньше (вообще такое редко случалось). В крайнем случае – был Дэвид, он бы что-то придумал, в конце концов, я была единственным человеком в доме, которому утром надо было идти на службу. Я переодевалась – ночная рубашка, халат, – чтобы снять последние сомнения у детей, которые, проснувшись, могут увидеть маму одетой для выхода на работу. А это повод для подозрений: как это мама укладывает их спать, а утром, точно и не ложилась, уже тут как тут встречает их завтраком. Этот лишний час я проводила с газетой, которую прихватывала по дороге. Таким образом, теоретически из жизни у меня выпал час сна, но это было не так уж плохо, поскольку появлялся лишний час на другое. К тому же мое новое положение здорово бодрило.

Комната, или, точнее, «бэдсит», [45]45
  Комната, снимаемая на двоих.


[Закрыть]которую я снимала на стороне, принадлежала Джанет Уолдер – третьему из посвященных в мои семейные обстоятельства. Джанет работала в нашей поликлинике, но убыла на месяц в Новую Зеландию – повидать новорожденную племянницу. Если бы не эта племянница, я бы, наверное, никогда не решилась на столь смелый и безрассудный поступок. Мне бы такое и в голову не пришло. Со мной получилось как с карманником, который и в мыслях не имел вытащить чужой кошелек, пока не заметил, что он торчит из кармана. Все начинается с повода. Джанет вскользь в разговоре упомянула, что оставляет пустую комнату – и уже за считанные секунды я приняла решение. Мозг мой включился, все лихорадочно просчитывая. Все чувства молчали, происходил простой арифметический процесс. У меня не было сил устоять перед этим искушением: я могу слушать пустоту, чувствовать на вкус тишину, обонять запах одиночества, и сейчас мне это было всего желаннее на свете.

Прежде я никогда не думала, что мне этого всего захочется: молчания, тишины, одиночества. Необходимость – мать изобретательности. После предварительной договоренности с Джанет я отправилась домой и немедленно оповестила Дэвида о своих планах.

– Но почему? – удивился Дэвид, и, видимо, не без причин.

Потому, объяснила я. Потому, что есть ГудНьюс, потому, что есть Обезьяна, и потому, что я не знаю, что ждет меня в будущем. И еще потому, что я боюсь окончательно исчезнуть, но сказать ему это я не решилась. Каждое утро я просыпалась с чувством, что «меня» во внешнем мире, остается все меньше, а вот ГудНьюса и Обезьяны становится все больше. Но я не могла высказать ему этого, потому что не знала, имею ли на это право. Для меня было главное – отпроситься в школу джедаев.

– Не знаю, – ответила я, – просто хочу отдохнуть.

– Отдохнуть от чего?

Отдохнуть от нашего брака, следовало бы ответить. От семейных обедов, от вечеринок, от завтраков за общим столом. Мне просто было необходимо время. Мое личное время. Время, которое я могла бы провести так, как хочу, то есть не в роли жены, матери или доктора. Страшно подумать, как мало времени у человека остается на личную жизнь. Откуда выкроить часы на себя? Запираясь в ванной? Конечно, Дэвид не узнает о моих сомнениях – я легкомысленно махнула рукой в воздухе, словно надеясь, что он сам разглядит эту разбомбленную планету, лишенную атмосферы, на которой нет воздуха и, стало быть, разума.

– Пожалуйста, не уходи, – попросил он, однако я не услышала в голосе Дэвида ни тени сожаления. Может, я просто не пыталась расслышать его? Может, у меня не хватило выдержки?

– А что в этом такого? – спросила я. – Есть я, нет меня – на текущих событиях это никак не отразится.

За этим последовала долгая задумчивая пауза. Пауза, которая дала мне возможность наплевать на все, что он собирался сказать дальше.

Комната Джанет располагалась на самой верхотуре громадного многоквартирного комплекса на Тэймор-роуд. Эта улица, что также вполне соответствовало моим планам, дружелюбно соседствовала с Уэбстер-роуд, проходя параллельно ей. Дом уже давно просил ремонта, но тем не менее места здесь были прекрасные. Рука муниципалитета еще сюда не дотянулась, однако дома на улице уже постепенно приводились в порядок: осталось три здания, в одно из которых перебралась я.

Подо мной находились еще три квартиры, с обитателями которых я уже успела подружиться. Одну из моих новых соседок звали Гретхен, она жила на первом этаже, в самой большой квартире из четырех, расположенных в доме. Над ней жила Мэри, она преподавала философию в университете северной части Лондона и по выходным ездила домой в Глазго. Над Мэри – Дик, тихий молодой парень, работавший в магазине звукозаписей по соседству.

Здесь было весело. Мы вместе обсуждали всевозможные планы. Все проблемы решали коллективно – кому за что отвечать и как с минимальными потерями выкрутиться из какой-нибудь ситуации. На прошлой неделе, к примеру, Гретхен устроила у себя сходку по поводу почтового ящика. Дело было в том, что мы решили купить почтовый ящик размером побольше. Мэри заказала кучу книг про Амазонку, и почтальон, не сумев просунуть их в дверь, оставил пакет на крыльце, отчего все книги промокли. Ты слышишь, Дэвид? Мы обсуждаем размеры почтового ящика! Вот она, жизнь! Мы решаем, где, как и почем купим почтовый ящик! Мы даже не предполагаем, где его купим и где вообще найти почтовый ящик, который своими размерами устраивал бы всех жильцов. Вот это я понимаю. Такая дискуссия меня вполне устраивала. Тем более что закончилась она вполне справедливым решением: Мэри вносила две доли, а я – ничего. В процессе обсуждения мы пили вино, слушали «Эйр», чисто французскую группу, которая играла сплошную «инструменталку», и саунд у них был такой, что лучше всего слушать под кайфом. «Эйр» была теперь моя любимая группа, хотя Дик относился к ним слегка высокомерно. Этот меломан из музыкальной лавки утверждал, что вокруг полно французского «попа» качеством и получше, так что, если, мол, захотим, он может притащить нам записи.

Но по мне, «Эйр» звучали вполне современно, можно сказать, бездетно и простовато, по мне, и «Эйр» был неплох в сравнении, скажем, с Диланом, который звучал старомодно, женато и перегруженно – это сразу наводило на мысль о родимых пенатах, недавно оставленных мной. Так что если «Эйр» – это Конран, [46]46
  Дизайнер, мультимиллионер, создатель сети магазинов и ресторанов.


[Закрыть]тогда Дилан – это овощная лавка. Грибы, салат-латук, помидоры – дома готовим спагетти болоньезе и тащимся. Только вот меня песни Боба не тащили, не плющили и не колбасили, коли на то пошло. Вот она, жизнь, какой она должна была быть согласно моим представлениям: клевый музон, белое вино, почтовые ящики и наглухо закупоренная дверь, потому что ты не желаешь присутствия посторонних. В следующий раз мы уговорились обсудить, нужен ли нам консьерж, и я уже заранее прикидываю свои аргументы.

Здесь каждый был одиночкой, и мне это нравилось. Нет, мои соседи были одиноки вовсе не от того, что желали себе подобной участи. Думаю, они не стремились к подобной судьбе. Уже в первый вечер моего появления здесь я услышала массу натужных, чересчур самоуничижительных и тщательно подобранных шуточек насчет их романтического статуса – что говорить, без этой темы не обошлось даже на встрече, посвященной почтовым ящикам. Гретхен, помнится, поинтересовалась – не влияет ли размер щели в ящике на пожертвования для бедных в Валентинов день? Все поспешили рассмеяться и свели дело к дискуссии на общие темы. Несмотря на сочувствие к присутствующим, мне хотелось воссоздать здесь атмосферу «Звездных войн». «Империя, наносящая ответный удар» вполне соответствовала моему умонастроению. Я будто бы открывала чистый лист в альбоме для рисования и красила в нем себе новую жизнь. Что бы я ни делала, мне это нравилось. Или, может быть, не нравилось? Ну, об этом позже.

Сколько это могло продолжаться? Об этом я не думала. Разумеется, Джанет рано или поздно вернется. Но были и другие варианты: Мэри, например, оставляла свою квартиру на лето – быть может, мне удалось бы выкроить на эту квартиру деньги из семейного бюджета, предусматривающего внесение уплаты по залогу, содержание двух детей, мужа, ГудНьюса и неизвестного числа бездомных. Я даже не рассуждала на тему, стоила ли чего-то такая жизнь – пара часов, которая выкраивается на вечер. Стоило ли покидать собственных детей, чтобы слушать «Эйр» с Диком, Мэри и Гретхен и обсуждать размеры почтовых ящиков – в перспективе на следующие отпущенные годы. Наверное, стоило. Вероятно, в безрассудстве своем, сейчас я была готова подписать контракт на аренду, хоть на сорок лет вперед.

Ведь я была счастлива, пусть хотя бы на два часа в сутки. Гораздо счастливее, чем все эти долгие годы. Так мне казалось. Я смотрела крошечный телевизор Джанет. Я даже успевала прочесть газеты. Более того, за пару недель, проведенных здесь, я осилила семьдесят девять страниц «Мандолины капитана Корелли». Я заплатила за них, конечно, бессонными ночами, волнуясь о детях. Но, спешу добавить, эти часы вполне себя окупили. В первую ночь своего пребывания на квартире Джанет я проснулась в поту после кошмара и поняла, где я нахожусь. И еще я поняла, где меня в данный момент нет – у постели моих детей. Я тут же наспех оделась и выскочила из дому для того, чтобы услышать сопение спящих детей. Потом были несколько бессонных ночей: я просыпалась ровно в 2.25, чувствуя себя осиротевшей и одинокой. Да, я ощущала сиротство, одиночество, вину и, в довесок ко всему, жуткий страх и беспокойство, после чего мне требовалось немало времени, чтобы снова заснуть. И все же я просыпалась утром со свежей головой.

На третью неделю своего проживания в квартире Джанет я пришла домой и застала Тома за телевизором с каким-то новым мальчиком. Приятель Тома представлял собой одутловатого ребенка с прыщом у носа и типичной мальчишеской челкой, которая лишь подчеркивала его непривлекательность. «Встречали подобные рожи? – словно бы говорила челка. – Так вот, посмотрите – одна из них перед вами!» Этот мальчик в моем понимании никак не походил на друга Тома. Его друзья имели совершенно иной внешний вид. Это были мальчишки совсем иного типа – с приятной и удачной внешностью, к тому же умеющие себя подать. Последнее было особенно важно для Тома – то есть они были «клевые», а прыщи, избыточный вес и мохнатый свитер «позорной» коричневато-белой расцветки вызывали у него меньше интереса, чем у кого-либо в целом свете. Они были ниже его внимания, как будто не существовали и не имели с ним ничего общего.

– Привет, – задушевно сказала я. – Кто это у нас в гостях?

Толстый мальчик недоуменно посмотрел на меня, затем огляделся по сторонам, словно пытаясь отыскать следы присутствия незнакомца. К прискорбию, помимо своих явных недостатков, он обнаруживал еще и какую-то замедленность в поведении. Передо мной был образчик того, что в школе у Тома называется «тормоз». Отвратительное, жестокое прозвище, за которое я не раз отчитывала Тома. Однако сейчас передо мной сидел явный представитель этой униженной и оскорбленной касты. Дальше все было как в анекдоте. То есть, даже исследовав комнату долгим и не очень сосредоточенным взором, он упорно не проявлял желания отвечать на мой вопрос. Убедившись в полном отсутствии посторонних, он старательно избегал ответа. Или прикидывался глухим.

– Кристофер, – пробормотал за него Том.

– Ну, здравствуй, Кристофер.

– Здравствуйте.

– Останешься у нас на чай?

Он снова уставился на меня. Нет. Ни в коем случае. Он не клюнет на мою уловку.

– Тебя спрашивают, чай будешь пить? – перевел ему Том.

Я ощутила внезапный укол жалости. Мне дважды стало стыдно – за себя и за Тома.

– А что, Кристофер глухой? – осторожно поинтересовалась я.

– Нет, – высокомерно ответил Том. – Только толстый.

Кристофер повернулся к Тому, смерил его взором и как-то вяло толкнул в грудь. Том посмотрел на меня и покачал головой, что можно было перевести приблизительно как: «Невероятно. Он сделал это».

– Где папа?

– В комнате ГудНьюса.

– А Молли?

– Наверху. У нее тоже гости.

– Подружка?

– Типа того.

Молли в самом деле была у себя. У нее в гостях находилось то, что можно назвать женским эквивалентом Кристофера. Новая подружка Молли. Серый мышонок с блеклым личиком, очочками и недвусмысленным ароматом. В комнате Молли так еще никогда не пахло: в воздухе клубилось настоящее ведьмино варево. Команда «Газы!» плюс нечто подобное были здесь вполне уместны.

– Привет. Я Хоуп.

Боже мой. Хоуп. Здесь была сверхъестественная несобранность – предмета и имени Хоуп [47]47
  Надежда (англ.).


[Закрыть]– вопиющее предупреждение всем грядущим родителям.

– Я пришла поиграть с Молли. Мы играем в карты.

В отличие от Кристофера, Хоуп проявила себя необыкновенно словоохотливым существом.

– Сейчас моя очередь.

Она старательно положила карту на кучку.

– Тройка бубей. Теперь твой ход, Молли.

Молли перекрыла ее своей картой.

– Пятерка треф, – прокомментировала Хоуп.

Хоуп была настолько же разговорчива, насколько молчалив Кристофер. Она сопровождала словами каждое свое действие. Она комментировала все, что происходит у нее перед глазами. И при этом избегала сложных предложений. Представьте Дженет из «Дженет и Джон». Представили? Тогда вы меня поймете.

– Во что играете? – терпеливо поинтересовалась я.

– В снап. [48]48
  Детская карточная игра. Выигрывает тот, кто при одновременном выкладывании карт кричит «снап!»(«хвать!»).


[Закрыть]Уже третий кон. Никто еще не выиграл.

– М-да. Но тут, видите ли… – Я подумала было объяснить им правила игры, но тут же оставила эту попытку, решив, что в ней нет необходимости.

– А можно мне прийти завтра? – спросила Хоуп.

Надежда, в соответствии с именем, не оставляла ее.

Я посмотрела на Молли, ожидая увидеть в ее лице неприязнь и протест, однако встретила лишь дипломатичное равнодушие.

– Посмотрим, – так же дипломатично сказала я.

– Мне все равно, – тут же заявила Молли. – В самом деле.

Довольно странная реакция со стороны малолетней девочки, которой предоставляется возможность поиграть с новой подружкой, однако я не заострила на этом внимания.

– Останешься на чай, Хоуп?

– Мне это тоже все равно, – опять поспешно заявила Молли. – Пусть остается, если хочет. Нет, честно. Я тоже была бы не против, если бы она осталась.

Последняя фраза, прозвучавшая любезно и искренне, сказала мне все, что мне нужно было знать о наших новых гостях.

На сей раз собирать на стол пришлось мне: Дэвид с ГудНьюсом строили планы в кабинете наверху. Кристофер и Хоуп остались ужинать с нами, трапеза проходила в глухом молчании, не считая время от времени вырывающихся из Хоуп комментариев: «Уй, какая пицца!», «А моя мама тоже пьет чай!», «Вот это тарелочка!». Кристофер, кажется, способен был только сопеть и чавкать – процесс еды компенсировал у него отсутствие остальных звуков. Он хрипел, кряхтел, хрустел – и больше мы от него ничего не слышали. Том смотрел на него с нескрываемой неприязнью. Говорят, есть лица, которые способна любить только мать, но в случае с Кристофером даже материнская привязанность должна быть растянута до невероятных пределов. Мне еще никогда не приходилось встречать столь малосимпатичного ребенка. Хотя, надо признаться, Хоуп, учитывая ее персональный аромат, который продолжал клубиться над столом, была ничем не лучше.

Кристофер отодвинул тарелку:

– Все.

– Может, добавки? Тут еще остался кусочек.

– Нет. Больше не хочу.

– А я хочу, – тут же вставил Том, который никогда не выражал особого воодушевления по поводу моей готовки. Дело было вовсе не в том, что ему понравилась размороженная в микроволновке пицца. Просто до сих пор ему еще не предоставлялось возможности выразить свое одобрение столь агрессивным способом. Кристофер повернул голову на источник звука, но, обнаружив его, не смог ничего придумать в ответ.

– А мне пицца нравится, – сказала Хоуп, уже вторично отмечая достоинства этого продукта.

Том никак не увязал ее замечание с происходящим. Он даже не догадывался, что для Хоуп это вполне естественный перескок. Судя по его взгляду, он готов был разорвать эту кукушку в клочья. Но, оказывается, мой сын был еще способен держать себя в руках: он просто закатил глаза.

– У вас такой маленький телевизор, – пропищал Кристофер. – И звук паршивый. Когда подкручиваешь, начинает хрипеть.

– Так и не смотрел бы, – парировал Том. – Ты же сам просил включить.

Кристофер снова повернул голову – как тот нелепый робот из «Звездных войн», – чтобы пристально изучить врага. Мне даже показалось, что я услышала скрип шарниров. За сорок пять минут общения Кристофер поставил меня в тупик. Я стала подозревать, что глупость заразительна, и решила, что этого мальчика нужно как можно скорее выставить за дверь.

– Где ты живешь, Кристофер? – задала я наводящий вопрос.

– Суффолк-Райз, – ответил гость.

Примерно таким же воинственным тоном другие дети отвечают в экстренных случаях: «Это не я!»

– И как тебе там, нравится? – поинтересовалась Молли.

Иной ребенок уловил бы в этом вопросе подвох, но Молли, боюсь, просто пыталась показать себя с лучшей стороны. Она просто играла в паиньку.

– Нормально. Лучше, чем здесь. Тут скучно.

Тут настало время Тома. Он сосчитал в уме до десяти, во время этой операции задумчиво рассматривая Кристофера, как будто перед ним была шахматная задача или медицинская карточка с клиническим случаем. Затем он встал и ударил Кристофера хладнокровным прямым ударом в прыщ, который тут же лопнул и растекся по лицу.

– Прости, мама, – с тоской в голосе сказал он, предчувствуя близость неминуемой расправы. – Но ты должна меня понять.

– Это наша вина, – сказал Дэвид после ухода Кристофера и Хоуп. (Мама Кристофера оказалась крупной, приятной и, вероятно, не без оснований разочарованной в жизни женщиной – она была не особенно удивлена, узнав, что случилось, и, возможно, именно поэтому отказалась от участия в разборках.)

– Что значит «наша вина»?

– Мы все виноваты, не так ли? – с энтузиазмом встрял ГудНьюс.

Кажется, он был готов положить общую вину на свои хрупкие плечи.

– Так я и думала. Спасибо, что подсказали.

– О нет, я говорю не о том, что мы, как представители нашего бесчувственного социума, виноваты. Хотя и в этом также наша вина.

– Конечно. Кто бы сомневался.

– Нет, я говорю об индивидуальной вине. Мы все совершаем поступки, о которых после сожалеем. Я имею в виду ложь, которую мы творим, раны, которые наносим ближним. Мы с Дэвидом беседовали об этом с детьми, пытаясь определить, где начинается их индивидуальная вина и ответственность. А также о том, как набраться решимости избавиться от нее. Как ее обратить.

– «Обратить»? Что-то не понимаю, о чем речь.

– Да, вот именно. «Обратить». Хорошее слово.

Хорошее слово, судя по всему, имело шанс закрепиться в лексиконе ГудНьюса надолго. Он продолжил:

– Вот как это происходит. Берете свой плохой поступок и обращаете в нечто прямо противоположное. Если украли что-то – верните. Если кого-то обидели – обрадуйте.

– Потому что мы рассматриваем каждую отдельную личность на политическом уровне!

– Благодарю, Дэвид. Я упустил из виду этот момент. Правильно. Персональная и политическая вина, а значит, персональная и политическая ответственность. Ведь то, чем мы занимаемся, – это и политика, не так ли? По отношению к бездомным детям и прочее.

– С бездомными уже разобрались, если я правильно поняла? Все пристроены? Мир спасен? Или хотя бы стал лучшим местом, чем прежде?

– Не надо иронизировать, Кейти. ГудНьюс вовсе не имеет в виду, что мы разрешили проблему…

– Еще бы. Тут еще есть над чем поработать. – ГудНьюс провел рукой по лбу, словно показывая, сколько честного пота пролил бедным во благо. – В этом мире еще много нерешенных вопросов. Есть еще чем заняться, нас ждет много-много работы. – Он ткнул пальцем себе в голову. – Или, может быть, не в мире? А здесь? Или тут? – Палец переместился к сердцу. – Вот работа, которой мы занимаемся в данный момент.

– Для этого Кристофер с Хоуп и были званы к нам на чай?

– Совершенно верно, – изрек Дэвид. – Мы беседовали об этом с детьми, чтобы они оказались способны «обратиться» в нужный момент. И особо подчеркнули, что эти двое детей как никто другой достойны жалости. Молли до сих пор стыдно, что она не позвала Хоуп на свой день рождения в прошлом году, и… Ладно смеяться. Между прочим, Том переживал за то, что стукнул Кристофера в школе.

– Смешнее не придумаешь, не правда ли? Кажется, он снова повторил свой поступок. С чего бы это?

– Я знал, что ты это непременно скажешь.

– В таком случае, может, и ты мог догадаться о том, что сегодня произойдет?

– Ты так считаешь? – Дэвид, очевидно, не предполагал такого поворота событий. Он просто не задумывался, что история может повториться. – Но почему?

– Сам подумай.

– А вот я не хочу, чтобы мой сын третировал детей, Кейти. И чтобы он их презирал – тоже не хочу. Я хочу, чтобы он находил в каждом… его лучшую сторону.

– А я, значит, не хочу?

– Если честно, не уверен. Ты в самом деле хочешь, чтобы он отыскал в Кристофере нечто привлекательное?

– Ну конечно же. Как раз тот случай, когда стоит испытать свои силы. Удачная лазейка в законе мировой любви. Стоило ею воспользоваться.

– Так, значит, ты не желаешь ему добра.

– Смотря что ты имеешь в виду.

– Я хочу, чтобы он питал любовь к каждому существу в микро– и макрокосме.

– Хорошая идея. В идеальном мире она, должно быть, осуществима.

– Разве вы не видите? – вмешался взбудораженный ГудНьюс. – Именно этим мы и занимаемся! Строим идеальный мир в вашем доме!

Идеальный мир в моем доме… Это как будто кто-нибудь сказал, что мы собираемся открыть «Фабрику грез» на нашей улице. Я не могла понять, почему такая перспектива приводит меня в смятение, но где-то глубоко внутри чувствовала, что ГудНьюс неправ. Жизнь без ненависти и отрицания – это нечто искусственное. Мои дети сами должны выбирать себе друзей и врагов. Пусть сами решают, кого им любить, а кого нет. За это право стоит сражаться. И я тоже еще не сложила оружия.

– Ну а как ты? – поинтересовался Дэвид после «отбоя» детей, когда я уже собиралась улетать в свое наспех свитое гнездо.

– Что – я?

– Что ты хочешь «обратить» в себе?

– Ничего. По-моему, все, что мы делаем, происходит не без основания и по справедливости. Вот и Том ударил Кристофера не без оснований. Сегодняшний вечер доказал это. Для Тома это был лучший выход из положения. Он не хочет дружить с Кристофером. Напротив, он хочет, чтобы Кристофер держался подальше. Он не собирается с ним сближаться. Ему это ни к чему – сближаться с Кристофером.

– И вы не верите в то, что воюющие племена на земле могут мирно сосуществовать? – удрученно спросил ГудНьюс. – В Белфасте, например. Или в Палестине. Или еще… эта страна, помните, наверное, где тутси никак не могут примириться с соседними племенами? Разве нельзя забыть раздоры и… простить?

– Не уверена, что Том и Кристофер похожи на воюющие племена. По-моему, это просто два мальчика, и на двух мальчиков они больше похожи, чем на что-либо другое – улавливаете мысль?

– ГудНьюс говорит в переносном смысле, – вмешался Дэвид. – Представь, например, что Кристофер – албанец из Косово. Он никому ничего не сделал плохого, но тесним и презираем большинством.

– В таком случае этот косовский албанец мог бы сидеть дома и смотреть свой телевизор. Тогда с ним ничего бы не приключилось, – возразила я. Закрыв за собой дверь, прежде чем они успели договорить про «большинство», я не переставала повторять свой последний аргумент всю дорогу до своей новой квартиры.

Однако их извращенная логика не оставляла меня в покое. Вопросы все время крутились в моей голове. Я все время ловила себя на том, что продолжаю размышлять над их идеей «обращения». А как же? Разве уйдешь от ответственности за свои поступки? Дэвид прекрасно знал, что я все время чувствовала себя виноватой перед всеми и каждым, потому и выстрелил своей идеей в мои баррикады. Подонок. Ничего-ничего. Как только я вернусь на квартиру Джанет, обязательно почитаю что-нибудь на ночь, поставлю диск «Эйр», который взяла послушать у соседей, и непременно подведу жирную черту под перечнем того, что вызывает у меня чувство вины и ответственности. Посмотрим, что здесь можно исправить. Как же, однако, легко вспоминаются все ошибки, промашки, проступки – будто они все время плавали на поверхности, дожидаясь своего часа. Мне остается только снять их, как пену в кастрюле с супом. Я же доктор, я внутри хорошая, вот оно и всплывает…

Открывал «горячую десятку» пункт первый: мой переезд. С одной стороны, я сделала тяжелый выбор, вычеркнув из жизни час сна. Приходилось вставать ни свет ни заря и все такое. Было, конечно, в этом и нечто вроде воздаяния за грехи. Но не все так просто. Я ничего не сообщила детям о своем решении, так что тут добавлялся еще и грех трусости. Вот оно как. А грех трусости не перечеркивает, как ни хотелось бы, грех съема квартиры на стороне. Получалось, что я опять не в дамках: налицо была двойная вина. А как хотелось бы, чтобы грехи погашались друг другом – ведь была некая самоотверженность в том, что я просыпалась в полседьмого и спешила к детям. Вам так не кажется? Мне уже не кажется.