Текст книги "Как стать добрым"

Автор книги: Ник Хорнби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

– Слушай, Ребекка, – спросила я перед уходом с работы свою самую близкую подругу, – а ты когда-нибудь шантажировала пациентов?

Ребекка совершила в своей жизни немало плохих поступков, и некоторые из них – в рабочее время.

– Кто тебе сказал? – вспыхнула она. Но, тут же придя в себя, поспешно добавила: – Ну что ты, как ты могла обо мне такое подумать – ты, моя лучшая подруга…

И т. д.

Она так и не поняла, что за моими словами скрывалась попытка признания, а не обвинения. Вот почему с Ребеккой всегда приятно поболтать: она никогда не дослушивает.

Дома я собиралась поговорить с мужем, но в последнее время он общался только с ГудНьюсом. Они стали неразлучной парочкой – нечто вроде сросшихся макушками сиамских близнецов. Постоянно застаешь их, склонившихся лоб в лоб за листочком бумаги, и кажется, будто из темечка в темечко их пробивает невидимый общий поток психической энергии. В прежние времена я бы еще рискнула спросить Дэвида, что там, в этой бумажке, – потому что было бы, в конце концов, просто невежливо не проявить интереса к предмету, которому они придают столь глобальное значение. Но сейчас такое любопытство было бы праздным и неуместным. Это любопытство рядового, пожелавшего узнать, что там чертят в своих картах господа генералы. Мы с Молли и Томом отныне были простыми солдатами – наши судьбы решались в штабной палатке.

Я постучала в невидимую дверь штаба.

– Дэвид, можно с тобой поговорить?

– Что такое? – с неохотой поднял он голову от стола.

– Нам необходимо обсудить пару вопросов.

– Что, прямо сейчас?

– Если это возможно, – подчеркнуто заметила я.

– Ну говори.

– Можем мы сегодня поужинать вместе?

– Мы делаем это каждый вечер.

– Я имею в виду – только мы с тобой. ГудНьюс мог бы посидеть с детьми. Если у него найдется свободное время.

– Сегодня? – ГудНьюс сверяется со своим ментальным органайзером и выясняет, что сегодня вечером у него есть «окно».

– Ну, тогда ладно. Так ты считаешь, нам есть о чем поговорить?

– Вообще-то, да.

– О чем?

– Я же сказала – надо обсудить пару вопросов. Может, стоило бы поговорить о том, что случилось вчера вечером и отчего я сорвалась. Мне бы хотелось объясниться.

– Ах, ты насчет этого… – Не беспокойся. Такое со всеми бывает. Срывы у всех случаются, время от времени.

– Да, – тут же встрял ГудНьюс, хоть его никто и не спрашивал. – Тут ничего не поделаешь. Я уже пытался объяснить вашему брату, что такое отрицательные эмоции. Любое огорчение – это отрицательная энергия души, и ее надо приберечь до времени, пока она не обратится в положительную энергию. Главное – не разрушать душу. – Он великодушно махнул рукой. – Так что забудьте об этом. Этого как будто и не было.

Блаженно улыбнувшись напоследок, они вернулись к своей бумажке. Команда «вольно», так сказать, раздалась. Можете идти. Но я не собиралась уходить по команде «вольно».

– Я не нуждаюсь в вашем прощении. Я хочу серьезно поговорить на эту тему. И объясниться по поводу того, что произошло. Я хочу, чтобы у нас с тобой, Дэвид, состоялся откровенный разговор по душам, как между мужем и женой.

– Ну конечно. Прости, не сразу понял. Все будет в порядке. Ты уверена, что ГудНьюса не следует взять с собой? Он особенно силен в разрешении вопросов подобного рода.

– У меня сейчас как раз вспышка сенсорности, – заявил ГудНьюс. – Понимаю, что разговор между супругами – вещь глубоко интимная, просто… вы были бы поражены, увидев, какие при этом между вами проскакивают… – Он пальцем прочертил в воздухе какие-то зигзаги – смысл этого жеста остался для меня тайной, но, видимо, в нем выражался его личный взгляд на супружеские разборки.

– Спасибо, мы как-нибудь сами, – учтиво поблагодарила я. – Если что, обязательно позовем вас на помощь.

ГудНьюс кротко улыбнулся:

– Вряд ли получится. Я же не могу бросить детей.

– Тогда мы возьмем все в коробки и немедленно заявимся домой.

Он показал большой палец, и, окрыленные этим жестом, мы с Дэвидом отправились в ресторан.

– Итак.

– Итак.

Знакомая картина: два «попадама» [60]60
  Блюдо индийской кухни – тонкие хрустящие вафли из даловой муки.


[Закрыть]со специями для него, один простой для меня, манговый чатни с маленькими луковками на краю тарелки, поставленной как раз между нами. Вот уже пятнадцать лет мы ходим в этот ресторан, каждый раз словно бы заново восстанавливая прошлое. Впрочем, прошлое безвозвратно ушло: сменилось меню, наши любимые блюда постепенно были вытеснены, но все же оставалось нечто незыблемое и нетленное в этой обстановке, где мы привыкли решать самые важные семейные проблемы.

«Королева Карри» стала нашим своеобразным гастрономическим храмом. Да и не только нашим. Ведь брак, семейные узы – это нечто вроде тарелочки с манговым чатни, оранжевым пятном, маячившим посреди скатерти, всегда в одном и том же месте. Это единственный ориентир, единственная примета – примерно то же самое, что белое пятно на щечке у вашей черной кошки, или регистрационный номер на вашем автомобиле, или бирка с именем ученика на школьной курточке, – без этих примет вещи бы бесследно затерялись в массе других вещей. Не будь этого оранжевого пятнышка на скатерти, я могла бы, отлучившись на минуту в туалет, вернуться уже за совсем другой стол и начать совсем иную жизнь, в совершенно другой семье. И кто знает, было бы там лучше или хуже? Внезапно меня поразила абсурдность моего решения – не выбора, ответственность за который я переложила на женщину-викария, «выбора человека с ножом в животе», который в любом случае не избавлял от страданий и сомнений. Поражало то, что когда-то, годы назад, я вдруг ни с того ни с сего решила на всю свою жизнь привязаться к мужчине.

– Кажется, ты хотела что-то сказать, – напомнил Дэвид.

– А ты?

– Что – я?

– Ты ничего не хочешь сказать?

– Ну, да… – замялся он. – Наверное, хочу. И непременно скажу – как только услышу от тебя, что ты хотела мне сообщить.

– Я-то? Конечно.

– Вот и ладно. – Последовало молчание. – Ну, ты уже можешь начинать.

– Я переезжаю. Больше не буду жить у Дженет.

– Угу, – кивает он, потягивая «Лагер», [61]61
  Светлое пиво.


[Закрыть]по всей видимости еще не представляя, как эта новость отразится на его личной жизни.

– Так ты возвращаешься домой? Или собираешься снимать квартиру в другом месте?

– Нет, – поспешно сказала я. – Переезжаю совсем.

Тут мне становится его немного жаль: ведь, в самом деле, вопрос вполне уместен. Попытка восстановить кризисные отношения заканчивается по-разному: от возобновления отношений в постели до кухонной поножовщины – спектр весьма широк. А я переехала от него и детей без долгих объяснений – возможно, он так и не понял причин моей временной самоизоляции. Точно так же я переезжаю обратно, вооружившись советом женщины-викария, которая даже толком не знает обстоятельств моей личной жизни. Можно сказать, действия мои носят спонтанный характер. Ничего странного, что Дэвид предусматривает несколько возможных вариантов развития событий. Сейчас он – человек, который спрашивает, кто, по моему мнению, завоюет «Гранд Нэшнл». [62]62
  Grand National – крупнейшие скачки с препятствиями; проводятся ежегодно весной на ипподроме Эйнтри близ Ливерпуля.


[Закрыть]

– Ну да, ну да. Конечно. Прекрасно. Очень, очень хорошо, – одобрительно трясет он головой. – Я рад.

– В самом деле?

– А как же. Конечно, рад.

Мне хотелось спросить, чем конкретно вызвана его радость, и затем поспорить с тем, что он скажет, но я не делаю этого. Я себя останавливаю. Не собираюсь разрушать достигнутое. У меня просто нет желания разрушать песочный замок, только что воздвигнутый между нами.

– Может, я могу чем-то помочь? Как-то облегчить проблемы с переездом?

– Ты серьезно?

– Вполне.

– Значит, тебя можно попросить о чем-то, что может облегчить мне переезд?

– Да, отчего бы нет. Мы можем обсудить любые проблемы.

– Ну, например…

– Да-да?

– Если, скажем, поставить вопрос так: может ли ГудНьюс найти себе новое жилье?

– Тебя это в самом деле так волнует?

– Еще бы.

– Прекрасно. Я поговорю с ним.

– Все так просто?

– Что может быть проще? Хотя не уверен, что это вызовет какие-то изменения. Мы все равно должны постоянно встречаться. Ведь мы теперь вместе работаем. Сейчас мы коллеги, пойми меня правильно. Наш дом превратился во временный офис. Рабочий кабинет. Личная жизнь тут ни при чем.

– Ладно. – Поразмыслив, я решила, что Дэвид прав: никакого проку от переезда не будет. Я не хочу, чтобы ГудНьюс жил в доме, я не пылаю привязанностью к ГудНьюсу, но проблема не решится от того, что он будет спать где-то в другом месте. Итак, я истратила одно из трех заветных желаний.

– А чем ты таким занимаешься?

– Прости, не понял?

– Вот ты говоришь, что у вас с ГудНьюсом дела. Что это за дела?

Я заметила, что на нас смотрит женщина за соседним столиком. Она пристально рассматривала Дэвида, явно ломая голову, какие отношения могут связывать меня с этим мужчиной. Видимо, она слышала, что я переезжаю к нему и буду жить с ним, а теперь вдруг пытаюсь выяснить, чем он занимается.

– Ха! Вопрос!

Когда к нормальным людям обращаются с подобным вопросом, они обычно превращают все в шутку. Ну, представляете, о чем идет речь: «Да-а, вопросец!», «Чертова работа!», «Да чем-чем, всякой ерундой!», «Чтоб мне лопнуть, если я сам знаю!» и так далее. Но Дэвид вкладывал в это совсем другое. Его слова означали: «Как я могу объяснить тебе, недотепе, если сам понимаю с трудом?!»

– И на том спасибо.

Женщина за соседним столиком поймала мой взгляд. «Не трогайте его! – можно было прочитать в ее глазах. – Этот человек не воспринимает иронию!» Я попыталась ответить, просигналив глазами: «Все в порядке. Мы уже давно женаты и живем вместе не первый год. Недавно утратили контакт! Духовное обращение!» Не уверена, что она приняла передачу полностью.

– Сейчас мы находимся в стадии разработки стратегии, – продолжал размышлять вслух Дэвид. – Еще пока не остановились на конкретном проекте, но продолжаем размышлять.

– Очень хорошо. И о чем же?

– Мы подумываем о том, как убедить людей избавиться от собственных сбережений и установить справедливый средненациональный заработок. В данный момент определяем необходимую сумму, ее потолок.

– И как? Получается?

– Ты знаешь, ничего. Даже здорово получается. Это вовсе не так глупо, как кажется.

Я быстро прокрутила в голове его слова. Ведь он произнес их наяву, в реальной жизни, в «Королеве Карри».

– Да, и еще мы пишем книгу. Ну, в общем, нечто вроде книги.

– Нечто вроде, – автоматически повторила я. – Значит, нечто вроде книги.

– Да. Уже есть название: «Как стать добрым». Книга о том, как жить на этом свете. Ну, советы, понимаешь ли. Как относиться к деньгам, частной собственности и, ну, не знаю там, Третьей мировой войне и так далее.

– Я так понимаю, что предназначена она для высших эшелонов власти в МВФ?

– Нет, что ты, для простых людей, как мы с тобой. Ведь все мы запутались в своей жизни, разве не так?

– Да. Мы запутались.

– Хорошая мысль, тебе не кажется?

– Просто фантастическая.

– Ты иронизируешь?

– Нет. Книга рассказывает нам, что делать? Универсальный справочник по руководству собственной жизнью, как я догадываюсь? Обязательно куплю.

– Я сделаю для тебя копию еще до выхода книги.

– Ты меня просто спасаешь.

Женщина за соседним столиком перестала искать мой взгляд. Мы с ней больше не товарищи. Она посчитала, что я такая же рехнувшаяся, как Дэвид, но мне все равно. Мне дико нужна эта книга, я поверю в каждое слово, буду следовать любой рекомендации, самой непретворимой в жизнь, самой непрактичной. «Как стать добрым» станет рецептом, в котором мне так упорно отказывала приятная дама из церкви. Все, что мне нужно, – это уничтожить сомнения и скептицизм, которые делают меня человеком.

Когда мы вернулись, ГудНьюс уже спал в кресле с раскрытым блокнотом на груди. Пока Дэвид ставил чайник, я украдкой сняла блокнот и посмотрела, что там:

«ВЕГЕТАРИАНСТВО ИЛИ МЯСО??? – гласили большие красные буквы. – ДОПУСТИТЬ СИНТЕТИКУ??? Проблематично».

Я уже не сомневалась, что отыщу в этой, пока не написанной книге способ, как прокормить семью из четырех человек соевым мясом, когда мы существенно урежем свой бюджет на бездомных. Я так же бережно положила рукопись на место, но ГудНьюс все-таки проснулся.

– Ну, как провели время?

– Превосходно, – ответила я. – Только голова раскалывается.

Как раз в этот момент в гостиную вошел Дэвид с подносом, на котором стояли три чашки чая.

– Извини, – сказал он. – Я не знал. Ты же ничего не сказала.

– Это началось совсем недавно, несколько дней назад. Есть какие-то мысли по этому поводу?

Дэвид рассмеялся:

– Ты же знаешь ГудНьюса. Он полон идей. Но как ты к этому отнесешься?

– Мне все равно, лишь бы голова не болела. А вы как думали? Парацетамол я принимать больше не могу. Я и так его глотаю круглыми сутками.

– Вы серьезно? – спросил ГудНьюс. – Хотите у меня лечиться?

– Да. А почему бы нет?

– И ты готова к тому, что может случиться? К переменам, которые могут наступить в твоей жизни? – спросил Дэвид.

– Я давно ко всему готова.

– Хорошо. Тогда, может, перейдем в кабинет?

Кстати, головная боль бы мне в самом деле пригодилась в данной ситуации, однако вынуждена признаться, у меня ее не было. Это была другая боль – боль души (не подумайте, что я душевнобольная, хотя, если и подумаете, далеко от правды не уйдете). И я хотела снять эту боль любой ценой. Если я не могла их переубедить, то должна была примкнуть к ним, пусть даже навсегда утратив способность к связному мышлению. Больше я не смогу иронизировать, скабрезничать, перебрасываться шутками с коллегами и друзьями, так тому и быть – я решилась, пускай. Я готова пожертвовать всем, что считаю неотъемлемой частью себя, – ради семьи. Может быть, семья и есть гибель личности, и ГудНьюс здесь ни при чем. Я просто должна была убить себя самое – и должна была сделать это еще много лет назад. Поднимаясь по лестнице, я ощущала персонального «Джоунстауна». [63]63
  Джоунстаун – община, основанная в 1957 г. в джунглях Южной Америки сектантом Джимом Джоунсом. В результате 638 взрослых и 276 детей покончили с собой или были застрелены охраной за отказ принимать цианид во время ритуального самоубийства.


[Закрыть]

ГудНьюс гостеприимно подтолкнул меня сзади, и я уселась в кресло Дэвида, которое всегда стояло у него перед письменным столом.

– Может, надо раздеться, что-нибудь снять?

ГудНьюса я ничуть не стеснялась. Я вообще сомневалась в наличии у него сексуальности. Казалось, он относится к какой-то отдельной половой – или вообще бесполой – категории. Наверное, он пользовался сексуальной энергией совершенно в иных целях.

– Нет, совсем необязательно. Если я не могу пробиться сквозь два слоя ткани, как я доберусь до внутренней Кейти?

– И что вы собираетесь со мной делать?

– Ничего. Просто сидите спокойно. Где болит голова?

Я ткнула почти наобум, где, согласно моим представлениям, мог находиться источник головной боли, и ГудНьюс осторожно притронулся к этому месту.

– Здесь?

– Да.

Он еще немного помассировал. Ощущение было превосходное.

– Но я ничего не чувствую.

– Что значит «не чувствуете»?

– Вы уверены, что болит именно там?

– Может, еще раз попробуете? Чуть в сторону?

Он переместил пальцы на пару дюймов и снова принялся растирать мой скальп.

– Нет. Ничего там нет.

– Правда? Совсем ничего?

– Здесь, во всяком случае. Так что простите.

По голосу я поняла, что он раскрыл мой обман, однако был слишком учтив, чтобы произнести это вслух.

– Других жалоб нет? Я не могу найти никакого источника боли.

– А вы бы не могли… как это вы делаете, горячими руками…

– Не сработает. Руки не нагреваются, если нет источника боли.

– Что значит «нет источника боли»? Его уже нет или никогда и не было? – спросила я, потому что вдруг поняла, речь идет не просто о головной боли. Он говорит о чем-то другом, что, по его мнению, утрачено безвозвратно. Я и сама знала, что он прав. Что-то ушло навсегда, вот почему я оказалась в этой комнате, почему решилась прийти к нему на лечебный сеанс.

– Я не знаю, как это объяснить… Понимаете, руки сами говорят мне, где лечить и что лечить. У вас же нет… Простите, если это прозвучит грубо, но вы отсутствуете. В духовном смысле слова.

– А у Дэвида это было?

– Наверное. Раз это ему помогло.

– Так нечестно! Чем я хуже его? Дэвид всю жизнь был жуткой, саркастичной и беззаботной свиньей!

– Ну, на этот счет не знаю. Но с ним было над чем поработать. С вами же… другое дело. Это как батарейка. У вас она села, понимаете, пшш… чпок… и так далее.

Шум, который он изобразил, показался мне набором самых жутких звуков, на которые только был способен человеческий речевой аппарат.

– Может, вам надо немного передохнуть, – любезно предположил ГудНьюс. – Не спуститься ли нам вниз, выпить чашечку чаю?

14

Безумный Брайен, Безнадега Номер Один, был записан ко мне на прием в понедельник первым, и вид у него был неважнецкий. Я понимала, что приемная доктора – не подиум и не место, куда приходят блеснуть внешним видом, и все же Безумный Брайен подозрительно заметно опустился со времени нашей последней встречи, которая случилась недели три назад. Под плащом у него, похоже, была пижама, он был небрит, волосы всклокочены, лицо какого-то серого, свинцового оттенка, дыхание – см. картотеку, ящик «Агрокультура-Алкоголизм».

– Здравствуйте, Брайен, – поприветствовала его я. – Так торопились ко мне на прием?

– С чего это вы решили?

– По-моему, вы не успели переодеться. Разве на вас не пижама?

– Нет.

Несмотря на то что Брайен ходил сюда довольно давно и вроде бы должен был ко мне привыкнуть, ему всегда чудились с моей стороны какие-то уловки и подковырки, как будто я хочу поймать его на том, что он вовсе не то, за что себя выдает. Возможно, он и в самом деле был не то, за что себя выдавал. Может, он вовсе и не Безумный Брайен – может быть, он Рехнувшийся Майк, или Сумасшедший Колин, или Полоумный Лен, что не отменяет главного – он человек, который нуждается в медицинской помощи. Его же этот вариант разоблачения не устраивал, так как он считал, что если я разоблачу его, то отважу от поликлиники и, видимо, никогда не разрешу «заниматься хирургией».

– Понятно. Это не пижама, а просто костюм в розово-голубую полосочку.

– Нет.

Я не настаивала (хотя, поверьте, он в самом деле заявился ко мне в пижаме и упрямо отказывался признавать это лишь потому, что не хотел дать мне в руки козыри против себя). Вот неписаные правила общения с ББ: шутливый тон допустим – иначе вы просто сами превратитесь в безумного, – но только не переусердствуйте. Юмора он не понимает.

– Чем могу помочь?

– У меня с желудком плохо. Все время болит.

– Болит? И где?

– Вот тут.

Он ткнул пальцем в живот. По прежнему опыту знаю: мне строжайше запрещено притрагиваться к любой части тела ББ, но так как все его болезни преимущественно не физиологического происхождения, обычно это не вызывает особых трудностей.

– Испытываете тошноту?

– Нет.

– А как насчет туалета? Все в порядке?

– Что вы говорите? – В голосе ББ немедленно появилась подозрительность.

– Послушайте, Брайен, вы же понимаете: если у вас боли в животе, мне приходится задавать такие нескромные вопросы.

Еще пару лет назад Брайен бы горячо отрицал, что у него вообще бывает стул, и лишь после долгой и упорной борьбы со скрипом бы признал, что иногда все же писает. Мои попытки покаяться ему в том, что и у меня, как у всех людей, происходит опорожнение кишечника, на него не действовали. Он оставил бы без внимания даже признания всего здешнего медицинского персонала.

– Я перестал… ходить, – ответил он.

– Давно?

– Пару недель назад.

– Так, может, в этом и проблема.

– Вы так считаете?

– Вполне может быть. Две недели – вполне достаточный срок, чтобы разболелся живот. У вас были изменения в диете?

– Что вы говорите?

– Изменения в питании? Ну, съели что-нибудь непривычное. Стали по-другому питаться…

– Еще бы, – хмыкнул он, как будто я сказала несусветную глупость. – Конечно, теперь я не могу есть то, что всегда.

– А что случилось?

– Что случилось? Случилось то, что у меня умерла мама, а вы как думали?

Если бы ГудНьюс приложил ко мне руки сейчас, он бы ни за что не упрекнул меня в царящем внутри меня вакууме. Сейчас там было все что угодно: жалость, соболезнование, паника, отчаяние. Мне даже в голову не приходило, что у Брайена могла быть мама – ведь ему, согласно медицинской карточке, уже был пятьдесят один год. Но теперь все сразу стало ясно. Конечно, у него должна была быть мама, такой человек просто не мог содержать себя самостоятельно. А теперь она исчезла из его жизни, и тут же последовала пижама в виде вечернего костюма и желудочные колики.

– Мне очень, очень жаль, Брайен. Примите мои соболезнования.

– Она была старой-старой, очень старой. Она сказала, что когда-нибудь умрет. Но понимаете, у нее еда получалась горячей. Как она это делала? И как отличить в магазине, какие продукты надо есть горячими, а какие – наоборот? Вот иногда мы брали ветчину. Холодная. Но есть можно. А в другой раз брали бекон. Его надо есть горячим. А когда покупаешь, они не говорят, что горячее, а что холодное. Мне кажется, в магазине должны это говорить. Получается, я покупаю и не знаю, что с этим делать. Что вы скажете о салате и кабачках? А как насчет горячей курятины и холодной курятины? А потом я купил картошку, но это была не та картошка, что продается в магазине. Это была ужасная картошка. Я думал, она горячая, а она оказалась сырой и холодной, и я совсем запутался. Я совершенно запутался, что есть и что покупать. Я очень, очень сильно запутался.

Наверное, это была одна из самых трогательных жалоб пациента на здоровье, прозвучавших в стенах моего кабинета. Я с трудом удержалась, чтобы не разреветься у бедняги Брайена на груди.

«Я тоже запуталась, – хотелось мне признаться ему. – Как и все мы. Не знать, что есть сырым, а что готовить – окажется не такой уж важной штукой, если познакомиться с тем, в каких вещах умудряются запутываться другие».

– Возможно, ваши проблемы с животом и вызваны замороженным картофелем, – непринужденно сказала я. – Но мы их исправим. Найдутся средства, и немало, чтобы устранить неприятности.

К ним я и прибегла. Прописав ему слабительное и диетическое карри, я пообещала сегодня же вечером приготовить ему ужин. Как только он ушел, я позвонила в социальную службу.

Когда я вернулась домой, Дэвид с ГудНьюсом прямо с порога объявили, что наконец, после нескольких недель размышлений, они выделили своих кандидатов для «обращения». То есть свои эквиваленты Хоуп и Кристофера: людей, перед которыми больше всего провинились. Я приволоклась с работы усталая и голодная и, прямо скажем, не особо расположенная к разговору, но они так и насели на меня – пришлось выслушать.

– Валяйте, – вздохнула я, старательно изображая усталость.

– Моя кандидатура – Найджел Ричардс, – гордо заявил Дэвид.

– Кто такой Найджел Ричардс?

– Тот самый парень, которого я вечно мутузил в школе. Правда, теперь он уже не тот парень. Это было в начале семидесятых.

– Ты никогда не упоминал этого имени.

– Потому что стыдился, – торжествующе объявил Дэвид.

Вот так. Блажен, кто не помнит прошлых обид, кроме самых далеких, детских. Стало быть, и мне бесполезно было освежать его память, наводя на мысль, что должен быть кто-то еще, перед кем он мог бы ощутить вину и ответственность. Например, бывший коллега или член семьи, я, в конце концов. Я могла предоставить ему длинный перечень обид и провинностей, которого хватит на месяц самобичеваний. Но я слишком устала. Сегодня я была совершенно без сил и в крайне подавленном настроении. Если его томит Найджел Ричардс, пусть будет Найджел Ричардс. Значит, так тому и быть.

ГудНьюс остановил свой выбор на собственной сестре.

– И что же, – осторожно поинтересовалась я, – вы ей такого сделали?

– Да вообще-то, ничего особенного. Просто я… Не смог ужиться с ней, вот и все. И с тех пор больше никогда не видел. А в то же время она мне сестра. И я чувствую вину перед ней, понимаете?

– А мне еще играть дальше с Хоуп, мамочка?

– По-моему, ты уже наигралась.

– Ну а мы еще не совершили такого, как Молли, поступка, не так ли? – сказал Дэвид.

– Так теперь, значит, Найджел Ричардс станет твоим лучшим другом? И мы станем проводить все свободное время с мистером и миссис Ричардс?

– Уверен, что в качестве лучшего друга я ему не понадоблюсь. У него сейчас уйма друзей и знакомых. Ну а если это не так, с удовольствием займу место его лучшего, пусть даже единственного друга. Для него я готов на все.

– Значит, ты на все готов ради того, кого не видел четверть века со времени последней драки?

– Да. Совершенно верно. Я не должен был этого делать. Я раскаиваюсь.

– Значит, это единственная вина, которая тебя гложет. Это самое сильное чувство вины за всю твою жизнь?

– Не единственное. Но первое.

Жизнь не так уж длинна. Дойдет ли очередь до меня?

Признаюсь, идея объединить силы пришла именно от меня – собрать воедино Брайена, Найджела и сестру ГудНьюса Кантату (это имя она выбрала себе сама в возрасте двадцати трех лет, очевидно, не без участия ЛСД, который усиленно принимала в Ройял-Фестивал-холл). [64]64
  Royal Festival Hall – «Королевский фестивальный зал», лондонский концертный зал в районе Саут-Банк.


[Закрыть]Мы соберем их вместе за обеденным столом, чтобы ликвидировать все наши грехи одним махом – так, во всяком случае, я представляла это Дэвиду. Он обрадовался этой идее, даже не задумавшись над тем, что Найджел, возможно, теперь председатель межнационального банка, а ему весь вечер придется сидеть рядом с Брайеном и его плохо функционирующим кишечным трактом.

На самом деле отчего-то и мне верилось в удачный исход дела – видимо, такое настроение было порождено отчаянием и цинизмом. Отчего бы им действительно не посидеть вместе? Это будет забавно и придаст нашей встрече дополнительный градус веселья. Чем хуже, тем лучше! Пусть, в крайнем случае, из этого просто выйдет анекдот, который можно потом будет рассказывать друзьям долгие годы, растянув приятные минуты общения с людьми, которых я знаю и люблю и которые насквозь буржуазны и безнадежны.

ГудНьюс решил начать первым. Он позвонил сначала по одному из последних номеров Кантаты, затем по другому, третьему, и наконец обнаружил ее в каком-то брайтонском сквоте.

– Кантата? Это ГудНьюс.

Очевидно, ответила не она, или же на том конце просто бросили трубку.

ГудНьюс вновь набрал тот же номер.

– Подожди, не бросай трубку, послушай… – прокричал он в одно слово. – Спасибо. Я столько вспоминал о тебе, о том, как плохо поступил с тобой. И я хотел…

– …

– Знаю.

– …

– Знаю.

– …

– А вот в этом моей вины нет. Я никогда не вызывал полицию. Это мама.

– …

– Но не я же привез его. И дверь я тоже не оставлял открытой.

– …

– Давай, давай, Кантата. Он стоил семьдесят пенсов. И все равно бы порвался.

ГудНьюс вскочил и принялся скакать вверх-вниз, как будто на батуте. Сейчас он напоминал человека, у которого сорвалась последняя возможность совершить кровную месть. Такую проблему не исправить исцеляющими руками, не разрешить на листке бумаги, не описать в книге. Ее можно только выколачивать из себя такими вот обезьяньими прыжками, потому что ничего другого уже просто не остается. Никак по другому на все это не ответить. Месяц назад мне, наверное, лучше всего было так же вот прыгать по нескольку раз в день. Вреда, во всяком случае, от этого было бы не больше, чем от всего остального.

– Нет! – крикнул ГудНьюс. – Нет, нет, нет! ЭТО ТЫ иди к черту, ТЫ!

Грохнув трубкой, он отошел от аппарата.

– Не хочешь поговорить с ним? – спросила я у Дэвида.

– А что я ему скажу?

– Не знаю. Попробуй его успокоить.

– Он не должен был говорить этого. Я ужасно разочарован. Мы должны быть выше этого.

– То есть не мы, а вы?

– О тебе я не говорю. Я говорю о нас с ним.

– В том-то и проблема, не так ли? Ты же все это время был человеком. Просто забыл об этом.

Говорить с ним отправилась я. ГудНьюс лежал на кровати, ожесточенно кусая губы и глядя в потолок.

– Простите, что я ругался в присутствии детей.

– Все в порядке. Они слышали подобное много раз от собственного отца.

– В прежние времена?

– Да, совершенно справедливо. В прежние.

Я как-то упустила из виду, что Дэвид в самом деле больше не чертыхался перед детьми. Хороший знак? Ну, это можно назвать и пирровой победой, достигнутой тем, что человек с черепашками на бровях поселился в твоем доме (уже, кажется, на долгие годы) и ты навсегда должен расстаться даже с видимостью нормальной семейной жизни, но я пришла вовсе не для того, чтобы разбираться с ГудНьюсом. Сейчас мне было его просто жаль.

– Не следует так расстраиваться, – сказала я. – Знаете, я не слышала, что там говорила ваша сестра, но по-моему, она вела себя не совсем разумно. А что вы там говорили про семьдесят пенсов?

– Ее чертов постер с Саймоном ЛеБоном. [65]65
  Вокалист группы «новой волны» «Дюран Дюран»-


[Закрыть]Она мне его так и не простила.

– Я так и думала.

– Кейти, на самом деле она невыносима. Она просто ужасна. И всегда такой была, и будет. Кантата! Что за идиотка.

Взяв себя в руки, я не воспользовалась этим моментом.

– Все в порядке.

– Какое там. Она же моя сестра.

– Но, как видите, без вас ей удается быть нормальным человеком. Она вполне обходится без вас.

– А вот в этом я не уверен.

– Если бы она в вас нуждалась, вы бы непременно услышали это от нее. Несмотря на неприятное происшествие с постером Саймона ЛеБона.

– Вы думаете?

– Конечно.

– И все же я чувствую, что-то не то. Где-то я дал маху. Вы знаете, любовь то, любовь се, а получается, я к ней ничего, кроме ненависти, не испытываю.

Наверное, он был прав. Это был его промах, и в моих интересах было, чтобы он прочувствовал это как следует. Что это за люди, дерзающие спасти мир и в то же время бессильные наладить отношения с ближними? Да и вообще хоть с кем-нибудь. Как красноречиво излагал ГудНьюс, любовь то, любовь се, но легко любить того, кого ты не знаешь: Джорджа Клуни или Обезьяну. Соблюсти же приличия перед тем, с кем приходится ежегодно встречаться за праздничным столом и делить рождественскую индейку, – вот это чудо. Если ГудНьюсу удастся сотворить его при помощи своих волшебных рук, он может жить с нами хоть до скончания века.

– Подумайте о людях, которым вы можете принести исцеление и которые нуждаются в вашей помощи, – напомнила я. – Разве это не стоит того?

– Думаете?

– Конечно.

Вот как ГудНьюс решился устроить новую жизнь, напутствуемый еще одним специалистом по семейным проблемам. Но, как тут ни иронизируй, я знала, что это был правильный поступок.

Вычислить Найджела оказалось куда легче. Дэвид состоял в Ассоциации Однокашников и уже через несколько минут разжился его телефонным номером. Нам было позволено присутствовать при беседе, чтобы убедиться, что кто-кто, а Дэвид умеет держать себя в руках.

– Привет, это Найджел?

– …

– Это Дэвид Грант. – На лице Дэвида застыла предвкушающая улыбка. Наверное, на другом конце должны были взвыть от радости узнавания.

– …

– Дэвид Грант.

– …

– Что значит – какой? Из школы.

– …

– Да. Да-да-да, это я. Ха-ха-ха. А ты как?

– …

– Вот здорово. Ну даешь.

– …

– Спасибо, ничего. И как жизнь?

– …

– Верно, верно. Превосходно.

– …

– Черт возьми!

– …

– Ого-го.