Текст книги "Сердце ледяного ворона (СИ)"

Автор книги: Наталья Тудаль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7

(АЛЬРИК)

Армия Свободного Хеймгарда росла, как снежный ком, катящийся с горы. Но с каждым днем пути небо перед нами становилось все темнее, а воздух – все гуще и ядовитее. Мы шли уже не по земле Хеймгарда, какой я ее знал. Мы шли по владениям Имира. Снег здесь был не белым, а серым, словно пропитанным пеплом. Ветер не пел свою вечную северную песню, а выл, завывал голосами, в которых угадывались обрывки слов, проклятий, мольбы. Это был шепот самого божества, и он проникал в мозг, сея смятение и страх.

Именно в этом выжженном мире мы и встретили их.

Разведчики Изгоя вернулись на рассвете третьего дня, их лица были мрачнее грозовой тучи.

– Впереди. Ущелье Ледяного Ветра, – доложил один, его дыхание рвалось частыми клочьями. – Они там. Оскверненные.

Это слово повисло в воздухе, холодное и липкое, как паутина. Я слышал о них. Шепотки, которые доносились из Фростигарда еще до моего отъезда. Криоманты, которые в поисках силы пошли слишком далеко, или те, кого сама воля Имира скрутила и перемолола.

Мы вышли к краю ущелья. То, что я увидел, заставило сжаться мое сердце, несмотря на всю его ледяную броню.

Внизу, среди острых, как лезвия, ледяных пиков, стояли они. Человек десять. Их тела были покрыты не инеем, а черным, бугристым, словно обугленным льдом. Их глаза не горели знакомым синим огнем – они светились тем же ядовито-зеленым сиянием, что и глаза големов. Они не двигались. Они просто стояли, обратив свои пустые лица к небу, и из их открытых ртов вырывался тот самый неестественный вой, что наполнял ущелье.

– Они… они чувствуют нас, – тихо сказала Элира. Она стояла рядом, ее лицо было напряжено. Она смотрела не на них, а сквозь них, и я видел, как ее пальцы непроизвольно сжимаются. – Их магия… она вся в трещинах. Как гнилое дерево.

Внезапно, словно по команде, все десять голов повернулись в нашу сторону. Зеленые огни их глаз прицельно уперлись в меня. Вой прекратился. Воцарилась звенящая тишина, страшнее любого грохота.

И тогда один из них, тот, что был повыше, поднял руку. Это было не плавное движение мага, а резкий, дерганый рывок. Воздух перед ним содрогнулся, и гигантская, бесформенная глыба черного льда, шипя и потрескивая, с ревом понеслась в наш строй.

– Щит! – скомандовал я.

Ряды пехоты Тормунда сомкнулись, подняв щиты. Но это был не обычный лед. Ударившись о сталь, глыба не разлетелась на осколки, а… расползлась. Как живая смола. Черная, вязкая субстанция поползла по щитам, с шипением разъедая металл и дерево. Солдаты с криками отшвыривали щиты.

– Они не атакуют! – крикнул Рагнар, его ударные отряды уже рвались в бой. – Они отравляют! Их магия – это яд!

– Пехота, отход! – заревел Тормунд. – Копейщики, держи дистанцию! Рагнар, фланги!

Но Оскверненные не были похожи на обычных воинов. Они не шли в атаку. Они просто стояли и извергали из себя эту черную скверну. Волны искаженного холода, ледяные шипы, покрытые той же ядовитой плесенью, сгустки тьмы, что гасили свет и высасывали тепло. Наши лучники выпускали в них стрелы, но стрелы вязли в черном льде, не причиняя вреда.

Я видел, как двое солдат из отряда Рагнара, увлекшись, подошли слишком близко. Черная струя одного из Оскверненных окатила их. Они не закричали. Они просто замерли на месте, их тела мгновенно покрылись черным, бугристым панцирем. Их глаза вспыхнули зеленым на мгновение, а затем погасли. Они превратились в новые статуи в этом ледяном аду.

Ярость закипела во мне. Это было не просто убийство. Это было надругательство. Над моей магией. Над моим народом.

Я шагнул вперед.

– Дорогу генералу! – крикнул Тормунд, и строй расступился.

Я вышел на открытое пространство. Оскверненные снова повернули свои пустые лица ко мне. Я чувствовал их магию. Она была похожа на мою, но извращенной, гниющей. Как будто смотришь в кривое зеркало и видишь собственное уродливое отражение.

Один из них, тот самый высокий, снова поднял руку. На этот раз черный лед сгустился в огромное копье.

Но я был быстрее.

Моя магия не была грубой силой. Она была точностью. Я не стал создавать стену. Я послал навстречу черному копью тончайшую, невидимую глазу нить чистого холода. Она не столкнулась с атакой. Она пронзила ее, как игла пронзает ткань, и достигла цели – руки Оскверненного.

Не было взрыва. Был тихий хруст. Рука монстра, от локтя до кончиков пальцев, мгновенно покрылась идеально прозрачным, сияющим льдом. Моим льдом. Чистым, ясным, не оскверненным. Затем лед почернел, потрескался и осыпался в прах вместе с костью и плотью. Оскверненный даже не вздрогнул. Он просто смотрел на свою отсутствующую конечность с пустым любопытством.

Это сработало. Их гнилая магия не могла противостоять абсолютной, сконцентрированной чистоте моего холода. Они были уязвимы.

– Они не чувствуют боли! – крикнул я своей армии. – Бейте точечно! Лед, сталь – не важно! Разрушайте очаги магии!

Битва превратилась в странный, почти хирургический поединок. Мои воины, воодушевленные примером, уже не бросались в лобовые атаки. Они окружали Оскверненных, отвлекали их, а лучники и копейщики били точно в голову, в грудь, в руки, откуда исходила черная магия. Я шел впереди, как скальпель, рассекая их уродливые заклинания и обращая их же оружие против них, замораживая и разрушая их изнутри.

Последний Оскверненный рухнул, рассыпаясь на куски черного стекла. В ущелье воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием моих солдат и завыванием ветра.

Мы победили. Но это была пиррова победа. Мы потеряли двадцать человек. И я видел в глазах выживших не триумф, а ужас. Ужас перед тем, во что превратился их дом, их сородичи.

Я подошел к Элире. Она стояла, глядя на останки Оскверненного, которого я победил первым.

– Ты была права, – сказал я тихо. – Ты видела их слабые места.

Она кивнула, ее лицо было бледным.

– Я вижу их и сейчас, – прошептала она. – Они повсюду. Трещины. Они ведут… туда. – Она указала рукой в сторону, где в зловещем мареве уже вырисовывались исполинские, почерневшие стены Фростигарда.

Цитадель. Логово моего отца.

Мы похоронили наших павших и двинулись дальше. Теперь мы знали, с чем имеем дело. Мы шли сквозь бурю, рожденную безумием, и каждый шаг был битвой не только с врагом, но и с отчаянием. Но мы шли. И стены цитадели, эти черные клыки, впившиеся в небо, становились все ближе.

Они ждали нас. И мы были готовы принести им ответный визит.

Глава 8

(ЭЛИРА)

Стены Фростигарда были видны даже отсюда, из покинутой деревушки, что притулилась у его подножия. Они не сияли, как в старых сказаниях. Они были похожи на застывшую в небе сажу, на гигантскую грязную глыбу, что вот-вот рухнет и похоронит под собой все живое. Завтра мы пойдем туда. Завтра все может закончиться.

Вокруг царила лихорадочная активность. Армия – наша маленькая, жалкая, отчаянная армия – готовилась к последнему маршу. Слышны были приглушенные команды Тормунда, звон точильных камней о сталь, плач детей из обоза. Воздух был густым от страха и решимости. Я стояла на пороге хижины, что нам отвели, и смотрела, как Альрик обходит дозоры. Его фигура, высокая и прямая, казалась единственным твердым предметом в этом колеблющемся мире. Он был нашим якорем. Моим якорем.

И завтра он мог погибнуть. Я могла погибнуть. Мы могли потерять друг друга, едва успев обрести.

Холод внутри меня, обычно такой спокойный и ясный, вдруг зашевелился, заныл тупой, ноющей болью. Это была не физическая боль. Это был страх. Не за себя – я уже сделала свой выбор, запечатав свой свет в ледяную темницу. Я боялась за него. Боялась того пустого, вымороженного места, которое останется во мне, если его не станет.

Я не хотела, чтобы нашей последней ночью был страх. Не хотела, чтобы последним, что я помню, были его напряженные плечи и тень боли в глазах. Я хотела тепла. Пусть даже того, что я могла украсть, прикоснувшись к нему.

Решение созрело внезапно, с тихой и безоговорочной ясностью. Я повернулась и вошла в хижину. Лианна, увидев мое лицо, без слов кивнула и вышла, оставив меня одну. Я сняла свой походный плащ, потрепанный и пропахший дымом. Под ним было простое шерстяное платье – все, что осталось от моего прошлого. Я провела руками по волосам, пытаясь пригладить непослушные пряди. Это было бесполезно, и я прекратила попытки. Я не была той ухоженной принцессой из Соларии. Я была той, кем стала. И именно этой я должна была прийти к нему.

Я вышла и пошла через деревню. Солдаты, замечая меня, замолкали и отводили глаза – то ли из уважения, то ли из суеверного страха перед той, в ком свет смешался со льдом. Я не обращала на них внимания. Весь мой мир сузился до двери его хижины.

Я постучала. Легко, почти неслышно.

– Войди.

Его голос был усталым. Я отворила дверь и замерла на пороге.

Он сидел на краю грубой деревянной кровати, склонившись над картой, расстеленной на коленях. В свете единственной масляной лампы его лицо казалось изможденным, тени под глазами – глубокими, как раны. Он смотрел на меня, и я увидела, как поначалу в его взгляде мелькнула привычная тревога – все ли со мной в порядке. А потом… потом его взгляд изменился. Он увидел не бледную, замороженную союзницу, а женщину. Свою женщину.

– Элира… – он произнес мое имя не как вопрос, а как признание.

– Я не хочу быть одной сегодня, – сказала я просто, и голос мой прозвучал хрипло. – И не хочу, чтобы ты был один.

Я сделала шаг вперед, и дверь сама собой закрылась у меня за спиной. Он медленно поднялся, отложив карту. Его движения были осторожными, словно он боялся спугнуть хрупкое мгновение.

Я подошла к нему вплотную и подняла руку, чтобы коснуться его щеки. Мои пальцы были холодными, но он не отстранился. Наоборот, он прикрыл глаза, прижавшись к моему прикосновению, как к глотку воды в пустыне.

– Я хочу чувствовать. Пока еще могу. Хочу, чтобы последнее, что я помню, было твое тепло. А не этот лед.

Он открыл глаза, и в их синей глубине я увидела не ярость, не долг, а ту самую нежность, что когда-то растопила его сердце. Он поднял свою руку и положил ее поверх моей, прижимая ее к своей щеке.

– Ты не умрешь, – прошептал он. – Я не позволю.

– Не обещай того, чего не можешь гарантировать, – я улыбнулась, и это была печальная, прощальная улыбка. – Просто будь со мной. Сейчас. Здесь.

Я замолчала, собираясь с духом, глядя в синюю глубину его глаз.

– И есть еще одна вещь... Я хочу попробовать снова. Соединить нашу магию, как тогда, в пещере. Помнишь? Когда от нашего поцелуя рождались те ледяные цветы... Может быть, это... это поможет мне. Вернуть хоть часть себя. Вернуть нас.

Он замер, и в его глазах вспыхнула надежда, столь же хрупкая, как тот давний лед. Он не сказал ни слова, лишь кивнул, и его рука мягко легла мне на талию, притягивая меня ближе.

– Тогда сделаем это, – прошептал он. – Давай попробуем.

Его губы коснулись моих с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание. Это был не стремительный поцелуй, а медленное, робкое прикосновение, полное щемящей нежности. Я ответила ему, и в этот миг я почувствовала не только тепло его губ, но и едва уловимую вибрацию его магии – дикой, необузданной, но теперь послушной его воле. Мой собственный холод, моя запечатанная магия, дрогнула, словно отозвавшись на зов.

Поцелуй затянулся. Он был сладким, неторопливым, полным открытий. Мы исследовали друг друга, забыв о войне, о страхе, о завтрашнем дне. Я чувствовала, как по моей спине пробежали мурашки, а воздух вокруг нас начал мерцать. Я открыла глаза на мгновение и увидела, как от наших ног, от точки, где мы соприкасались, по грубому деревянному полу поползли тончайшие, ажурные узоры инея. Не грязного льда Бога-Короля, а чистого, сияющего, как в ту ночь в пещере. Ледяные лучи-соцветия расходились по комнате, и в их свете его лицо казалось прекрасным и неземным.

Мы дышали в унисон, и поцелуй наш становился глубже, увереннее. Страх отступил, уступая место чему-то новому, жгучему и желанному. Мои руки обвили его шею, я прижалась к нему всем телом, желая стереть любую дистанцию.

Он был первым, кто попытался оторваться, его дыхание сбилось.

– Элира... подожди... я... я не хочу причинить тебе боль.

Но я не позволила ему отступить. Я поймала его губы снова в коротком, но властном поцелуе.

– Никакой боли, – прошептала я ему в губы. – Только ты. Только сейчас. Я не хочу ждать. Я не хочу ничего откладывать.

Моя настойчивость растаяла его сомнения. Стоны, тихий и глубокий, вырвался из его груди, и он сдался. Его руки скользнули по моей спине, прижимая меня так близко, что я чувствовала каждую мышцу его тела, каждое биение его сердца.

Он подхватил меня на руки и отнес к кровати, его движения были полны благоговейной осторожности. Он снимал с меня платье медленно, заставляя меня чувствовать каждый дюйм обнажающейся кожи под его пристальным, темным взглядом. И когда я осталась перед ним в одной лишь тонкой сорочке, дрожа от холода и ожидания, он не набросился на меня. Он опустился на колени и прижался губами к моей ладони, потом к запястью, к внутренней стороне локтя. Каждое его прикосновение было клятвой. Каждый поцелуй – молитвой.

– Ты так прекрасна, – сказал он, и в его голосе был трепет. – Даже с этим холодом внутри. Ты – самая прекрасная вещь, что случалась со мной.

Мы оказались на грубых шкурах, и мир сузился до нас двоих. Он снял свою рубаху, и я наконец прикоснулась к его коже – горячей, живой, испещренной шрамами, которые рассказывали историю его жизни. Историю, что теперь стала и моей.

Когда он вошел в меня, это было медленно, бережно, и его глаза не отрывались от моих. В них я читала не только страсть, но и вопрос, и бесконечную заботу. Я обняла его, отвечая ему всем своим существом, каждым поцелуем, каждым вздохом. Мои пальцы сплелись с его, прижимая его ладонь к шкуре рядом с моей головой. Мы были связаны не только телами, но и взглядами, и руками, и душами.

Холод внутри меня таял под его жаром, превращаясь не в воду, а в странную, болезненную эйфорию. Мы двигались в идеальном, немом ритме, словно наши тела знали этот танец с самого начала. Это была не ярость плоти, а ее торжество. Глубокая, неистовая нежность, которая была сильнее любой страсти. Мы пили друг из друга воздух, шептали имена, и в полумраке хижины, освещенной лишь призрачным сиянием наших ледяных цветов, мы были просто мужчиной и женщиной, нашедшими друг друга на краю пропасти.

Он был моим якорем, а я – его светом. И в этом слиянии, на грани между жизнью и смертью, мы стали единым целым. Когда волна накрыла меня, это было не просто физическое освобождение. Это было слияние. Слияние наших душ, наших судеб, нашей любви. Я плакала, прижимаясь к его плечу, а он, не говоря ни слова, просто держал меня, его руки были моим единственным убежищем в надвигающемся хаосе.

За окном занималась заря. Свинцовый, больной свет пробивался сквозь щели в ставнях. Скоро придут с докладами. Скоро нужно будет вставать.

Но пока еще была ночь. И мы лежали, переплетенные, слушая, как бьются наши сердца – его горячее и живое, мое – холодное, но все еще бьющееся в унисон с ним.

– Что бы ни случилось, – прошептал он, целуя мои волосы, – ты навсегда в моем сердце. Ты мой свет. Даже если он спит.

– А ты – мое тепло, – ответила я, закрывая глаза и прижимаясь к нему в последний раз. Наше слияние, магическое и физическое, оставалось в воздухе, как обещание, как хрупкий ледяной цветок, распустившийся в ночь перед битвой.

Глава 9

(ЭЛИРА)

Цитадель была не просто крепостью. Она была живым, дышащим кошмаром, воплощением той язвы, что разъедала Хеймгард изнутри. Воздух внутри был густым и тяжелым, им было трудно дышать – не от нехватки кислорода, а от насыщенности искаженной магией. Она давила на сознание, шептала на грани слуха обещания власти и угрозы расправы. Стены, высеченные из черного льда, пульсировали тусклым сине-зеленым светом, словно гигантское, больное сердце. От каждого прикосновения к ним по коже бежали мурашки – словно ты трогаешь что-то мертвое, но все еще шевелящееся.

Мы проникли внутрь через старые сточные каналы, путь к которым указал Изгой. Вонь стояла невыносимая – смесь гниения, ржавого металла и того острого, озонного запаха, что всегда витал вокруг магии Имира. Но эта вонь была предпочтительнее встречи с големами на стенах. Когда мы выбрались в узкий, слабо освещенный коридор, заваленный пустыми бочками и обломками скал, группа разделилась с молчаливым, кивком. Слова были сейчас лишней роскошью. Каждый из нас понимал свою роль в этой отчаянной пьесе.

Альрик и Изгой – призраки в полумраке – скользнули в сторону тронного зала. Их задача была самой опасной: отвлечь Бьорна, стать наковальней, о которую мы, молот, должны были разбить его мощь. Я поймала взгляд Альрика в последний миг перед тем, как он растворился в тени. В его глазах не было страха. Была ледяная решимость и… что-то еще. Тот самый отблеск нашей прощальной ночи, что согревал меня изнутри, несмотря на пронизывающий холод цитадели.

Тормунд с горсткой самых верных и отчаянных бойцов остался у скрытого входа, его лицо было высечено из гранита. Он был нашим якорем, нашей нитью назад, в мир, если такой еще оставался за этими стенами. Но его роль была шире. Он был связью с нашей армией.

Армией, что сейчас замерла в ледяной пустоши перед неприступными стенами Фростигарда. Они ждали. Ждали сигнала. Сигнала, который мы должны были подать, сумев открыть главные ворота цитадели изнутри. План был безумным, отчаянным, построенным на слепой вере в то, что наша маленькая группа способна провернуть такое. Но иного выхода не было. Штурмовать эти стены в лоб было бы самоубийством. Мы были занозой, которую нужно было вогнать прямо в сердце чудовища, чтобы оно вскрикнуло и распахнуло свои пасти-ворота.

А мы с Лианной двинулись вглубь. В самое сердце тьмы. Наша задача была иной – найти королеву Фрейю. Найти и, если повезет, освободить. Или, как минимум, найти способ ослабить Бьорна, лишив его его батареи.

– Ты уверена, что чувствуешь путь? – прошептала Лианна, ее пальцы впились в мой рукав так, что суставы побелели. Ее дыхание было частым, поверхностным. – Этот шепот… он лезет в голову.

– Не слушай его, – ответила я, и мой собственный голос прозвучал приглушенно, словно ватой обернутый. – Сосредоточься на моей руке. На моем дыхании.

Мне не нужно было «чувствовать путь». Я видела его. Тот холод, что жил во мне, был той же природы, что и магия, пропитавшая эти стены, но очищенной, кристальной, ясной. И на его фоне изломы и трещины, оставленные Имиром и безумием Бьорна, виднелись, как кровавые подтеки на белом снегу. Они тянулись по стенам, сходились в узлы у дверей, расходились в стороны, как ветви ядовитого дерева. Одни из них вели в казармы, другие – в залы для поклонения, третьи – в какие-то непостижимые, пульсирующие пустоты, от которых веяло чистым безумием.

И была одна. Самая тонкая, почти невидимая, но самая пронзительная. Ниточка незаживающей боли, что уходила вниз, в самые фундаменты цитадели. Она вибрировала на одной ноте – ноте безмолвного, вечного страдания.

– Сюда, – коротко бросила я, сворачивая в боковой проход, который казался глухой стеной для любого, у кого не было моего «зрения».

Он вел вниз, по крутой, скользкой лестнице, вырубленной в скале. Воздух становился все холоднее, но это был не живительный холод Альрика. Это был холод могилы. Холот вечного забытья, смешанный с горечью отчаяния. Мы шли, прижимаясь к стенам, замирая при каждом звуке – отдаленном шаге патруля, скрежете камня, доносящемся неизвестно откуда ледяном скрежете. Лианна дышала прерывисто, но шла без колебаний. Она была дочерью мага и знала, что на кону. Ее отец, вероятно, сражался сейчас там, на стенах, и ее долг был здесь.

Наконец, мы уперлись в тупик. Гладкая стена из черного, отполированного до зеркального блеска льда. Но я знала, что это обман. Передо мной зияла одна из самых больших «трещин» – не физическая, а магическая. Разлом в самой ткани заклятий, искусственно созданный и тщательно замаскированный сложнейшими чарами.

– Здесь, – сказала я, положив ладонь на лед.

Он был не просто холодным. Он был… липким, отталкивающим, словно прикасаешься к гниющей плоти. Я закрыла глаза, отсекая волну тошноты и отвращения, и сосредоточилась. Мой холод откликнулся, тонкой, почти невесомой струйкой просочившись в излом. Я не ломала защиту. Я не имела для этого сил. Я обходила ее, как ключ обходит сложнейший замок, находя путь наименьшего сопротивления, ту самую слабину, что оставил самоуверенный Бьорн, никогда не думавший, что кто-то сможет увидеть саму структуру его власти.

Лед с глухим, многослойным стоном расступился, не растаяв, а словно раздвинувшись, как тяжелая занавесь. За ним открылся проход в небольшую, круглую камеру. И оттуда хлынул такой концентрированный ужас, что Лианна отшатнулась с подавленным криком.

Она парила в центре комнаты, в столбе мертвенного, голубоватого света, что исходил ниоткуда и уходил в никуда. Королева Фрейя. Но от великой криомантки, жены Ярла и матери Альрика, осталась лишь тень, изможденная мучительная оболочка. Ее тело было почти прозрачным, сквозь кожу проступали синие, фиолетовые и черные прожилки магии, что питали этот ужас. Длинные седые волосы струились вокруг ее головы, словно в воде, застывшие в вечном падении. Ее глаза были закрыты, но на лице застыла маска безмолвного, вечного страдания – скорбь, ужас и принятие слились воедино. Она была жива. Я чувствовала слабый, едва уловимый трепет жизни, прикованный, скованный, растянутый на бесконечную агонию. Ее сознание было здесь, замурованное в этом ледяном саркофаге, вынужденное осознавать каждое мгновение своего плена.

Но самое ужасное было не это. От ее груди, прямо из сердца, тянулся толстый, пульсирующий сияющий шнур из чистого, но мертвого льда. Он уходил вверх, через свод камеры, и я знала – прямиком в тронный зал, в корону Бьорна. Он не просто держал ее в заточении. Он качал из нее силу, как кровь, высасывая душу и магию, чтобы питать свои безумные амбиции.

– Боги милосердные… – Лианна зажала руку у рта, ее глаза наполнились слезами ужаса и жалости. – Он… он пожирает ее.

Я подошла ближе, игнорируя леденящую душу ауру, что исходила от столба. Мне нужно было понять. Увидеть слабое место. Я смотрела на этот сияющий шнур, на саму Фрейю, и мое внутреннее зрение, настроенное на изъяны, искало зацепку, трещинку в этой ужасающей конструкции.

И я нашла ее. Не в самой Фрейе, и не в шнуре. А в точке их соединения. Там, где лед выходил из ее сердца, магия была не просто изломанной. Она была… напряженной. До предела. Перегруженной. Как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Бьорн выжимал из нее все, что мог, не заботясь о сохранности источника, торопясь стать богом. Он довел систему до грани разрыва.

– Я не могу освободить ее, – прошептала я, и голос мой прозвучал чужим, отстраненным, как будто его издавал тот холод внутри меня. – Его магия слишком глубоко вплелась в ее сущность. Она стала частью контура. Резкое вмешательство… перережь я этот канал… это убьет ее мгновенно. Ее душа не выдержит такого разрыва.

– Значит, все напрасно? – в голосе Лианны прозвучало отчаяние. Она смотрела на страдающую королеву, и ее собственная надежда таяла на глазах. – Мы не можем просто оставить ее здесь!

– Нет, – я покачала головой, не отрывая взгляда от точки соединения, от этой ослепительной, смертоносной точки. – Но освободить ее может только он.

– Бьорн? Но он никогда… он монстр!

– Не он, – перебила я ее, и в моем голосе впервые зазвучала что-то похожее на хрупкую надежду. – Альрик. Его магия… чистая. Такая же, как у нее, у Фрейи, но не оскверненная, не отравленная Имиром. Если он сможет… если мы дадим ему шанс добраться сюда… он сможет перерезать эту связь. Аккуратно. Как хирург. Его сила признает ее силу. Он может… переплавить этот узел, не разрывая его.

Я обернулась к Лианне, и в ее глазах я увидела отблеск понимания.

– Нужно предупредить его. Нужно сказать, где мы. И что его мать… – я снова посмотрела на парившую в агонии женщину, и холод внутри меня сжался в тугой, болезненный узел, – …что его мать ждет. Что у нее еще есть сила ждать. И что ворота… о богах, ворота!

План рушился на глазах. Мы нашли Фрейю, но наше открытие не приближало нас к главной цели – открытию ворот для армии. Наоборот, оно приковывало нас сюда. Мы не могли уйти. Мы должны были охранять этот покой, ждать Альрика.

В этот момент снаружи, из глубины цитадели, донесся оглушительный, многослойный грохот, от которого задрожали стены и с потолка посыпалась ледяная крошка. Затем второй. Воздух содрогнулся, наполнившись рвущейся магией и далекими криками. Битва началась.

Альрик нашел своего отца.

Я посмотрела на королеву Фрейю. И мне показалось, что по ее лицу, застывшему в маске страдания, пробежала тень. Ее веки дрогнули. Ее губы, бледные и потрескавшиеся, шевельнулись, словно пытаясь что-то сказать, произнести имя. Она чувствовала это. Чувствовала сына. Его чистую, яростную магию, врезавшуюся, как клинок, в гнилую плоть власти ее мужа.

– Держись, – прошептала я ей, не зная, слышит ли она меня в своем ледяном кошмаре, но веря, что какая-то часть ее все еще способна воспринимать. – Он близко. Твой сын близко.

И мы замерли в ожидании, в самом сердце чужого ужаса, надеясь, что наша ниточка к спасению не оборвется раньше, чем он сумеет за нее ухватиться. И молясь, чтобы там, наверху, у Тормунда хватило мудрости и силы удержать наш путь к отступлению открытым, пока мы ждали нашего последнего и самого отчаянного часа. Армия ждала у стен. Альрик бился в тронном зале. А мы стояли перед падшей королевой, зная, что ключ к победе лежит не в силе, а в умении ждать и верить в чудо там, где, казалось, ему не было места.