Текст книги "Сердце ледяного ворона (СИ)"

Автор книги: Наталья Тудаль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Альрик использовал ее без промедления. Его молот обрушился на меч Свена, выбивая оружие из ослепленных пальцев. Лезвие с звенением отлетело в угол. Но Грима оправился быстрее, чем я ожидала. Он не стал тереть глаза. Он плюнул кровавую слюну – свет, казалось, обжег ему сетчатку – и бросился на Альрика с новой яростью.

– Хитро, ведьма! – просипел он. – Но твои фокусы нам не страшны!

Тем временем Ульфрик, оправившись, двинулся на меня. Его лицо было искажено злобой. Я отступила, сердце колотилось где-то в горле. Я снова сжала кристалл, пытаясь создать барьер, стену из света. Но страх сковывал меня. Свет дрожал, был неровным, и когда Ульфрик ударил по нему своим тяжелым мечом, мой щит треснул и рассыпался, как хрустальная ваза. Отдача отбросила меня назад, я ударилась спиной о ледяную стену, и боль пронзила позвоночник.

Я видел, как Альрик метнул в сторону Ульфрика шип изо льда. Тот успел уклониться, и шип вонзился в стену рядом с его головой. Но это отвлекло его от меня.

Бой был яростным, отчаянным и невыносимо несправедливым. Альрик сражался как демон, его движения были стремительны и смертоносны. Он был сильнее каждого из них в отдельности. Но их было трое. Они сражались слаженно, как стая голодных волков, окружая его, изматывая. Грима брал на себя основную атаку, его тяжелые, мощные удары заставляли Альрикa тратить силы на блоки, в то время как Ульфрик и Свен (который подобрал свой меч) атаковали с флангов.

Они не хотели его убивать. Они хотели его измотать. Сковать. И я видела, как на его лице проступает напряжение, как его дыхание становится все тяжелее. Он был могущественным криомантом, но даже его силы не были безграничны, особенно после слияния со мной и того эмоционального потрясения, что он пережил.

– Хватит играть, принц! – рыкнул Грима, отбивая очередной удар молота. Его лицо было красным от напряжения. – Сложи оружие! Отец будет милостив!

– Мой отец мертв для меня! – проревел в ответ Альрик и, сделав обманное движение, рванулся к Свену. Его молот обрушился на плечо воина с такой силой, что раздался тошнотворный хруст кости. Свен с криком отступил, его правая рука беспомощно повисла.

Но в этот момент Грима нанес свой удар. Пока Альрик был развернут к Свену, капитан воспользовался моментом. Он не стал атаковать мечом. Он отступил на шаг, и его свободная рука сжалась в странном, неестественном жесте. Воздух вокруг него сгустился, потемнел. От него потянуло тем же древним, гнилостным холодом, что и от земель Имира.

– Он научил нас кое-чему, мальчик, – прошипел Грима. Его глаза закатились, оставив лишь белки. – Не только ты владеешь силой льда.

Из его сжатой ладони вырвалась струя не просто холода, а тьмы. Сгущенной, жидкой тени, которая с шипением устремилась к Альрику. Это не было похоже на чистую, пусть и суровую, магию Альрика. Это было нечто оскверненное. Проклятое.

Альрик успел развернуться и выставить перед собой ледяной щит. Но черная струя не ударила в него. Она обошла щит, изогнувшись, как змея, и ударила его по ноге.

Он не закричал. Он издал сдавленный стон, и его нога подкосилась. Там, где тень коснулась его доспехов, металл почернел и покрылся инеем неестественного, фиолетового оттенка. Он попытался встать, но нога не слушалась, волочась по полу как чужеродный, тяжелый груз.

– Альрик! – закричала я, пытаясь подняться.

Грима ухмыльнулся, наблюдая, как его добыча хромает. Ульфрик, держась за свое поврежденное плечо, снова двинулся ко мне, отрезая мне путь к нему.

– Теперь, принцесса, – сказал Грима, и его голос снова обрел ледяное спокойствие. – Пора заканчивать этот фарс.

Он повернулся ко мне. Его взгляд был пустым, как у хищной рыбы. Он снова поднял руку, и на этот раз его пальцы сплелись в еще более сложную, отталкивающую фигуру. Энергия вокруг него завыла, закрутилась воронкой. Ледяные цветы на стенах поблекли, их свет поглотила надвигающаяся тьма.

– Эта техника запретна, – с трудом выговорил Альрик, пытаясь подняться на одну ногу, опираясь на молот. Его лицо было мертвенно-бледным. – Она пожирает душу…

– Малая цена за служение своему Ярлу, – отрезал Грима. И он вытянул руку, указывая на меня.

Воздух перед его ладонью сгустился, задрожал и вытянулся в длинный, тонкий шип. Но это был не лед. Это была сама тьма, сконцентрированная в абсолютно черное, идеально гладкое копье. Оно не отражало свет. Оно поглощало его. От него исходил холод, от которого застывала кровь в жилах. Холод не просто смерти. Холод небытия.

– Прощай, солнечная мушка, – произнес Грима и метнул копье.

Оно двинулось ко мне не с скоростью стрелы, а с неумолимой, почти медленной определенностью приговора. Оно плыло по воздуху, и за ним тянулся шлейф из искривленного пространства и гасящегося света. Я видела, как сияющие орхидеи на его пути чернели и рассыпались в прах. Я видела, как лед стен трескался и крошился, теряя всю свою магию.

Я замерла. Парализованная ужасом. Этот клинок нельзя было остановить. Моя магия была против него бесполезна. Он был создан, чтобы пожирать свет.

Я видела, как Альрик, с лицом, искаженным отчаянием, из последних сил оттолкнулся от пола и бросился.

Но не ко мне.

Он бросился на пути копья.

Время замедлилось до ползания ледяной улитки. Я видела, как его могучая фигура, хромая, перекрывает мне обзор. Видела, как он отталкивает меня в сторону, в безопасность, его толчок был грубым, полным отчаянной силы. Я полетела на пол, ударившись локтем о камень, но не чувствуя боли.

И видела, как черное копье, не встретившее на своем пути моего света, встретило его грудь.

Звука не было. Был лишь тихий, влажный щелчок, когда обсидиановый лед пронзил кожу, мышцы, кости.

Альрик не закричал. Его тело выгнулось в неестественной судороге. Его глаза, широко раскрытые, встретились с моими.

И затем он рухнул. Как подкошенный дуб. Громко, тяжело, окончательно.

Я лежала на полу, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук. Мой взгляд был прикован к нему. К черному шипу, торчащему из его груди. И к тому, что начало происходить дальше.

Черный лед не просто остался в ране. Он начал расползаться. Как паутина. Как ядовитый иней. От места удара по его коже поползли черные, извилистые линии. Они распространялись с ужасающей скоростью, покрывая его доспехи, его шею, его лицо. Лед не просто убивал его. Он осквернял его. Превращал в нечто чужеродное и мертвое.

Он лежал на спине, и его голова была повернута ко мне. Его глаза еще были открыты. Синие, как сапфиры, они смотрели на меня сквозь наступающую тьму. И в них не было боли. Не было страха. Не было гнева.

В них была любовь. Бесконечная, всепрощающая, безграничная любовь. И сожаление. Сожаление о том будущем, которое мы едва успели увидеть, и которое он сейчас отдавал за меня.

Его губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать. Но звука не последовало. Лишь легкое облачко пара вырвалось на леденящем воздухе.

И тогда черный лед добрался до его глаз. Сапфировый свет померк, погас, скрытый под пленкой абсолютной черноты.

Он замер. Статуя из черного льда. Жертва. Расплата за мою жизнь.

Тишина, воцарившаяся в зале, была громче любого взрыва. Даже Грима на мгновение застыл, глядя на дело своих рук.

А я… я просто лежала и смотрела на черное изваяние человека, которого только что любила. И чувствовала, как внутри меня умирает не только сердце, но и весь мир.

Глава 35: Гнев Света

(ЭЛИРА)

Тишина.

Она была не просто отсутствием звука. Она была живым, пульсирующим существом, впивающимся в уши ледяными щупальцами. Она была густой, как смола, и тяжелой, как гора над могилой. Я лежала на холодном камне, и эта тишина давила на грудь, не давая дышать, не давая мыслить.

Мой взгляд был прикован к нему. К черному изваянию, в которое превратился Альрик. Идеальные, острые линии его лица были скрыты под слоем мертвого, поглощающего свет льда. Его глаза, в которых только что горели сапфиры жизни и любви, теперь были просто гладкими, темными впадинами. Он был памятником. Надгробием самому себе. Надгробием нашему будущему.

Где-то на краю сознания я слышала голос. Грубый, довольный.

– Дело сделано, – произнес Грима. Его сапоги громко зашуршали по каменному полу, приближаясь ко мне. – Жаль, конечно, наследника. Но Ярл найдет себе другого. А эту… приберем. Может, еще пригодится.

Его тень упала на меня. Я чувствовала его присутствие, его грязное, предательское дыхание на своей шее. Его рука, грубая в кожаной перчатке, потянулась, чтобы схватить меня за волосы.

И в этот миг что-то внутри меня сломалось.

Не тихо, не с щелчком. С грохотом обрушившейся горы. С ревом пробудившегося вулкана.

Это не было болью. Боль пришла бы позже. Это было нечто иное. Древнее. Первобытное. Белая, калильная ярость, что стерла все – страх, отчаяние, саму мысль о существовании чего-либо, кроме этого всепоглощающего гнева.

Они убили его. Они отняли у меня его тепло, его улыбку, его будущее. Они осквернили нашу любовь, наше святилище, наши цветы. Они превратили чудо в прах.

И за это не будет прощения. Грима коснулся моих волос. Мой крик не был звуком. Он был излучением. Он вырвался из самой глубины моей души, из того места, где когда-то жил свет, и выжег все вокруг. Золотистое, теплое сияние моего кристалла, моей сущности, вспыхнуло ослепительным белым огнем. Он не согревал. Он испепелял.

Я не видела, что произошло с Гримой. Я чувствовала это. Чувствовала, как его присутствие, его оскверняющая тень, просто… исчезло. Обратилось в ничто. Не в пепел, не в пар. В чистое, абсолютное небытие.

Я поднялась на ноги. Мое тело не слушалось меня. Оно было проводником. Сосудом, переполненным яростью утраченного света. Белый огонь клубился вокруг меня, не обжигая одежды, но плавя камень под ногами. Ледяные стены святилища, наши прекрасные, хрустальные цветы, почернели и рассыпались в пыль от одного моего взгляда.

Я повернулась. Ульфрик и Свен стояли, застыв в нескольких шагах. На их лицах застыли маски первобытного ужаса. Они смотрели не на меня. Они смотрели на то, во что я превратилась. На живое солнце гнева, на воплощенную кару.

Ульфрик, с его перебитым плечом, попытался поднять меч. Его губы шевелились, пытаясь что-то выкрикнуть – молитву, проклятие.

Я не дала ему закончить.

Моя воля была законом. Я просто посмотрела на него. Белый огонь, сконцентрировавшись в тонкий, раскаленный луч, пронзил пространство между нами. Он не оставил после себя ничего. Ни вспышки, ни крика. Просто… пустота там, где секунду назад стоял человек. Его доспех, его меч, его плоть – все испарилось в мгновение ока.

Свен, видя это, отбросил свое оружие. Его лицо обвисло, глаза выкатились из орбит в немом ужасе. Он повернулся и бросился к выходу, издавая животные, захлебывающиеся вопли.

Я позволила ему бежать. Моя ярость была не слепой. Она была холодной и расчетливой, как лезвие. Он был ничтожен. Свидетель. И ему было суждено донести весть до своего господина. Весть о том, что он пробудил не просто принцессу. Он пробудил бурю.

Я не стала его преследовать. Я наблюдала, как он в панике исчезает в туннеле, его крики быстро затихая вдалеке. Вскоре донесся глухой удар, грохот падающих камней – они, видимо, обрушили вход, пытаясь запереть меня здесь, вместе с их преступлением.

Но их попытки были смешны. Сейчас я могла расплавить эти камни в лаву одним лишь желанием.

Однако вся ярость, вся испепеляющая мощь так же внезапно покинула меня, как и пришла. Белый огонь погас, отступив обратно в глубины моей души, оставив после себя леденящую, оглушительную пустоту и физическое истощение, от которого потемнело в глазах.

Я пошатнулась и упала на колени. Прямо перед черной ледяной глыбой, что когда-то была Альриком.

Тишина снова вернулась. Но теперь она была другой. Она была звонкой, как колокол после взрыва. Насыщенной запахом гари и расплавленного камня. И абсолютно, беспросветно одинокой.

Я медленно, будто сквозь плотную воду, протянула руку и коснулась черного льда, скрывавшего его грудь. Ожидая пронзающего холода.

Но его не было. Лед был… теплым. Нет, не теплым. Он был нейтральным. Лишенным какой-либо температуры вообще. Как вакуум. Как смерть.

И тогда слезы, которые не могли пробиться сквозь шок и ярость, хлынули наружу. Они текли по моим щекам беззвучно, горячими ручьями, обжигающими на ледяном воздухе. Они капали на черный лед, на его руку, на ту часть, что еще сохраняла смутные очертания его пальцев.

И там, где падали мои слезы, происходило нечто странное.

Черный лед не таял. Но он… менялся. Мутные, молочно-белые разводы появлялись на его глянцевой, поглощающей свет поверхности. Они были похожи на морозные узоры на стекле, но изнутри. Словно мои слезы, моя боль, мое горе были каким-то антидотом, нейтрализующим яд, но не способным вернуть к жизни то, что было отравлено.

Я не могла говорить. Не могла думать. Я просто обхватила эту черную, теплую глыбу руками, прижалась к ней лбом и позволила слезам течь. Я плакала за него. За нас. За украденное солнце и растоптанные цветы. За пророчество, которое потребовало его жизнь как плату за нашу любовь.

Я осталась одна. В гробнице из камня и льда. Со своим мертвым женихом и с гневом солнца в груди, которое уже не могло его согреть.

Где-то вдали, за заваленным входом, был мир. Мир, который его отец хотел покорить. Мир, за который Альрик только что отдал свою жизнь.

И теперь этот мир должен был ответить за это.

Мои слезы медленно высыхали. А вместе с ними уходило и оцепенение. На его месте оставалось нечто твердое. Холодное. Решительное.

Я подняла голову и посмотрела на его застывшее лицо, на те белые, призрачные следы, что оставили мои слезы.

– Я найду способ, – прошептала я, и мой голос был тихим, но абсолютно твердым в гробовой тишине. – Я верну тебя. И я уничтожу всех, кто это сделал. Клянусь своим светом. Клянусь нашей любовью.

Это была не молитва. Это была клятва. Клятва, скрепленная слезами и черным льдом. И впервые за всю свою жизнь я чувствовала не тепло надежды, а стальную хватку цели, что будет греть меня изнутри, пока я не свершу возмездие.

Глава 36: Выбор

(ЭЛИРА)

Время потеряло смысл. Я сидела на коленях, обняв черный саркофаг, в который превратился Альрик, и не могла оторваться от молочно-белых разводов, что оставили мои слезы. Они были похожи на звезды в абсолютно черной ночи. Единственные свидетельства того, что где-то под этой мертвой коркой еще тлела память о нем, о нас.

Шаги заставили меня вздрогнуть. Инстинктивно, во мне снова вспыхнула искра того белого, испепеляющего гнева. Я готова была обратиться в живое оружие, чтобы стереть с лица земли любого, кто посмеет приблизиться.

Но из тени туннеля, ведущего к Пещерам Зеркал, вышли не враги.

Тормунд. Его лицо было бледным, в царапинах, одна рука прижимала окровавленный бок. И Лианна. Ее платье было порвано, волосы в беспорядке, в глазах застыл ужас, но она была жива.

Они застыли на пороге, их взгляды прикованы к ледяной глыбе и ко мне, прижавшейся к ней. Ужас, отразившийся на их лицах, был глубже любого страха перед врагом. Это был ужас от осознания непоправимой потери.

– Элира… – первым нарушил тишину Тормунд. Его голос, обычно такой грубоватый и полный жизни, был хриплым и надломленным. – Боги… что они с ним сделали?

Он сделал шаг вперед, его рука сжала рукоять меча, но это был жест бессилия. Против чего он мог сражаться? Против льда? Против смерти?

Лианна, не говоря ни слова, бросилась ко мне. Она упала на колени рядом и попыталась обнять меня.

– Элира, моя бедная… мы слышали крики, мы пытались прорваться, но они заблокировали проход… – ее слова лились сплошным, прерывивым потоком. – Мы нашли обход… О, солнышко мое, смотри на меня. Дыши. Ты должна дышать.

Ее прикосновение было теплым. Живым. Оно было из другого мира. Из мира, где солнце еще светило, где люди еще дышали, где сердца еще бились. Оно было таким чужим, таким невыносимым.

Я отстранилась. Не грубо, но твердо. Ее объятие было попыткой вернуть меня в ту реальность, которой больше не существовало. В реальность, где я была принцессой Элирой, которая могла плакать, которую можно было утешить.

Но та Элира умерла здесь, вместе с ним.

– Уйди, Лианна, – мой голос прозвучал плоским, лишенным каких-либо интонаций. Я не смотрела на нее. Я смотрела на Альрика.

– Но… Элира, мы не можем оставаться здесь. Они могли вернуться с подкреплением. Мы должны… мы должны отнести его тело… – Тормунд не закончил. Что мы должны были сделать? Отнести его отцу-убийце? Похоронить в ледяной пустоши?

– Его тело никуда никто не понесет, – прошептала я, наконец поворачивая к ним голову. Я видела, как они вздрагивают от моего взгляда. В нем не осталось ни света, ни тепла. Только пепел. – Это не тело. Это тюрьма. Проклятие, которое не отпускает даже после смерти.

– Тогда мы должны идти! – настаивала Лианна, и в ее голосе послышались слезы. – Мы вернемся в Соларию! Твой отец, король… мы найдем способ! Обязательно найдем!

Они говорили. Шумели. Их слова были пустыми ракушками, выброшенными на берег великого, безмолвного океана моего горя. Они не понимали. Никто не мог понять.

«Сердце Света должно принять холод жертвы».

Слова пророчества прозвучали в моем разуме, как удар колокола. Я слышала их раньше, но они были просто строчками из древнего свитка. Теперь они обрели ужасающий, кристально ясный смысл.

Принять холод жертвы.

Это не значило «пожертвовать собой, чтобы растопить лед». Это не была атака. Это было принятие. Согласие. Это был уход в холод добровольно. Чтобы разделить его.

Альрик принял черный лед, чтобы спасти меня. Он принес себя в жертву.

Теперь была моя очередь.

Я посмотрела на Тормунда и Лианну.

– Уходите, – сказала я тихо, но так, что в тишине зала это прозвучало громко и неоспоримо.

– Что? Нет! Я не оставлю тебя! – воскликнула Лианна.

– Принцесса, в вашем состоянии… – начал Тормунд, его лицо выражало глубочайшую тревогу.

– Это не просьба, – мой голос оставался ровным, но в нем зазвучала сталь. Сталь, закаленная горем и яростью. – Это приказ. Вернитесь. Предупредите моего отца. Скажите ему… скажите, что Ярл Бьорн предал нас всех. Что он служит Имиру. И что… что его дочери больше нет.

Я видела, как кровь отливает от их лиц. Они поняли. Поняли, что говорю не о физическом уходе.

– Элира, нет! – Лианна снова попыталась схватить меня за руку, но я отшатнулась, поднявшись на ноги. – Ты не можешь этого сделать! Это безумие!

– Это единственный путь, – я повернулась к ним спиной, к черному льду. Мое решение было принято. Оно было единственно верным. Единственно возможным. – Его жертва не может быть напрасной. Пророчество должно быть исполнено. До конца.

Я больше не слышала их возражений. Не слышала отчаянных рыданий Лианны. Мой мир сузился до черной глыбы и до тишины в моей душе.

Я прикоснулась пальцами к его застывшим губам. Лед все так же был странно безжизненным, лишенным температуры.

«Принять холод жертвы».

Я закрыла глаза и обратилась внутрь себя. К источнику своего света. К тому самому «Сердцу Света», что билось в моей груди. Я представила его не как нечто, что нужно сохранить, а как дар. Как последний, самый ценный подарок, который я могу ему сделать.

Я не стала бороться. Не стала пытаться выжечь черноту своим гневом или растопить ее теплом. Я… открылась.

Я направила всю свою магию, всю свою жизнь, всю свою сущность – не наружу, а внутрь. Но не в себя. В него. Я отдавала свой свет не для борьбы со льдом, а как ключ. Как приглашение.

Это была не атака. Это была капитуляция. Самая страшная и самая добровольная капитуляция.

Я наклонилась и коснулась его губ своими в последний раз. Но это не был поцелуй жизни. Это был поцелуй прощания с ней.

– Я иду за тобой, – прошептала я ему в ледяные уста.

И отпустила.

Я почувствовала, как мое тепло, мой свет, сама моя жизненная сила хлынули из меня. Это не было больно. Это было похоже на бесконечное падение в теплую, темную воду. Я отдавала все. Свое солнце. Свои краски. Свое будущее.

И черный лед принял мой дар.

Он не растаял. Он… впитал его.

Сначала это было едва заметное свечение изнутри, в тех самых местах, где упали мои слезы. Молочно-белые разводы начали светиться мягким, золотистым светом. Затем свет распространился. Он проник вглубь черной массы, как жидкое золото, заполняющее трещины в черном базальте.

Лед начал меняться. Он терял свою абсолютную, поглощающую тьму. Теперь он был похож на ночное небо, но не пустое и мертвое, а усеянное миллиардами крошечных, сияющих золотых звезд. Он стал глубоким, бесконечно глубоким, и в этой глубине пульсировал свет. Мой свет. Наш свет.

Я чувствовала, как мое тело слабеет. Как краски мира тускнеют, звуки становятся приглушенными. Я видела, как Тормунд, с лицом, искаженным отчаянием, почти насильно увлекает рыдающую Лианну прочь, в темноту туннеля. Они уходили. Оставляли меня.

Но я не была одна.

Я опустилась на колени, мои силы покидали меня. Последнее, что я видела, прежде чем сознание поглотила тьма, была сияющая золотая глыба, хранящая в себе двоих. Его жертву. И мою.

И последнее, что я чувствовала, была не холодная пустота, а странное, умиротворенное единение. Мы были вместе. Запечатаны в вечности. Два сердца – одно, остановившееся, и второе, что добровольно перестало биться, чтобы разделить его покой.

Пророчество было исполнено.

Сердце Света приняло холод жертвы.

И в ледяной гробнице воцарилась тишина, нарушаемая лишь мягким, золотистым сиянием, что пульсировал в такт угасающему эху нашей любви.

Глава 37: Пробуждение

(АЛЬРИК)

Сознание вернулось ко мне не вспышкой, а медленным, тягучим просачиванием. Я не открыл глаза. Я не мог. Их не было. Не было тела. Не было ничего, кроме холода.

Бесконечного, безвоздушного, абсолютного холода.

Я был заключен в нем. Это была не тьма, и не свет. Это была субстанция, лишенная чего бы то ни было. Пустота, состоящая из одного лишь леденящего одиночества. Я пытался вспомнить свое имя. Свой титул. Лицо отца. Все это казалось пылью, развеянной в небытии. Здесь не было ни прошлого, ни будущего. Только вечное, неподвижное настоящее агонии.

Я был мертв. Это должно было быть смертью. Та самая пустота, которой грозило Оледенение, но в миллион раз хуже. Та была бесчувственностью. Эта была болью. Болью от осознания, что ты есть, и при этом тебя нет.

И тогда, в самом сердце этой ледяной пустоты, я увидел свет.

Сначала это была лишь одна-единственная точка. Крошечная, золотистая искорка, мерцавшая так далеко, что казалось, до нее вечность. Но она была там. И она была теплой. Я чувствовал ее. Не кожей, которой у меня не было, а той самой сущностью, что еще помнила, что такое «чувствовать».

Этот свет звал. Не голосом, а самим своим существованием. Он был обещанием. Памятью о чем-то, что я когда-то знал.

Элира.

Ее имя пришло ко мне не как слово, а как всплеск цвета в монохромном аду. Ее золотистые волосы. Ее теплые карие глаза, полные решимости и сострадания. Ее улыбка, когда она смотрела на цветы, что мы создали.

Наши цветы.

Воспоминание обожгло меня, как раскаленный металл. Оно было живым, ярким, невыносимо реальным на фоне этой мертвой пустоты. Оно было болью, но это была та боль, за которую хотелось держаться, потому что она означала, что я еще жив.

Я устремился к свету. Не ногами – их не было. Всей своей волей. Всем тем, что еще оставалось от Альрика Варгота. Я плыл сквозь ледяной вакуум, цепляясь за этот образ, за ее лицо, за звук ее смеха, за тепло ее руки на моей щеке.

Но лед не хотел меня отпускать. Он был не просто тюрьмой. Он был частью меня. Черные, вязкие щупальца пустоты обвивались вокруг моей сущности, тянули назад, шепча безумными голосами моего отца, Гримы, самого Имира. «Останься. Здесь нет боли. Здесь нет потерь. Здесь – покой».

И это была правда. Здесь не было боли от ее потери. Здесь не было гнева на отца. Не было страха. Было лишь ничего.

И это ничего было страшнее любой агонии.

– Нет! – закричал я в беззвучной пустоте. – Я выбираю боль! Я выбираю ее!

Я снова рванулся вперед. Золотая искорка стала больше. Теперь она была похожа на окно в другом, ярком мире. Я видел смутные очертания. Камень. Лед. И… ее.

Она была там. По ту сторону льда. Она стояла на коленях, ее лицо было залито слезами, но озарено невероятной решимостью. Ее руки были прижаты ко льду, что держал меня в плену.

И я услышал ее. Не ушами. Сердцем.

«Я иду за тобой».

И тогда я понял. Понял, что она делает. Она не пыталась вытащить меня. Она… входила ко мне. Отдавала свой свет, свою жизнь, свою душу этой ледяной гробнице. Чтобы я не был один.

«Принять холод жертвы».

Она приняла его. Ради меня.

– НЕТ! – мой мысленный крик потряс основы этой ледяной вселенной. – Я не позволю!

Это был не крик отчаяния. Это был клич ярости. Ярости за нее. За ее самоотверженность. За ее свет, который она так глупо, так прекрасно пыталась отдать этому проклятому льду.

Этот свет был теперь повсюду вокруг меня. Он проникал в самую суть черной пустоты, наполняя ее теплом и жизнью. Лед сопротивлялся, шипел, но не мог поглотить его полностью. Ее свет был иным. Он не боролся. Он просто… был. Наполнял. Преображал.

И этот свет стал моим проводником. Моим якорем в реальность.

Я собрал все, что осталось от меня. Всю свою волю. Всю свою ярость. Всю свою любовь к ней. И я пошел напролом.

Я не плыл больше. Я проламывался. Как молот, обрушивающийся на хрупкий лед. С каждым ударом моей воли черная пустота трескалась. Трещины расходились от меня, и в них заливался ее золотой свет.

Я видел его. Реальный свет. Через веки.

Я чувствовал. Холод камня под спиной. Тяжесть в груди. Острую, огненную боль там, где копье Гримы пронзило меня.

И воздух. Я почувствовал воздух в легких. Он был ледяным, обжигающим, но он был настоящим.

Я сделал первый вздох. Он был резким, судорожным, и боль в груди заставила меня закашляться. Я открыл глаза.

Мир был размытым, затуманенным. Над ним простирался свод черного базальта, усыпанный сияющими золотыми прожилками. Я лежал на полу в Святилище. Вокруг меня валялись осколки черного льда. Я был свободен.

Я попытался подняться, но тело не слушалось. Оно было чужим, тяжелым, разбитым. Я повернул голову, ища ее.

И нашел.

Она лежала рядом, на боку, подогнувшись, как сломанный цветок. Ее лицо было мертвенно-бледным, губы синеватыми. Ее золотистые волосы, обычно сияющие, казались тусклыми, безжизненными. Глаза были закрыты. Дыхания я не видел и не слышал.

Ужас, холоднее любого льда, сжал мое сердце.

– Элира… – мой голос был хриплым шепотом, царапающим горло.

Я из последних сил подполз к ней. Моя рука, дрожащая и слабая, потянулась, чтобы коснуться ее щеки. Ожидая ледяного прикосновения смерти.

Но ее кожа была… прохладной. Не холодной, как у мертвеца. А прохладной, как лесная тень в летний день. И тогда я увидел.

От ее бледных, сложенных вместе пальцев струился легкий, почти невесомый иней. Он не был враждебным. Он был красивым, тонким, как кружево. Он медленно расползался по камню, и в его кристалликах играл отблеск того золотого света, что все еще пульсировал в остатках черного льда вокруг нас.

Она спасла меня. Вытащила из небытия ценою своего тепла, своей «солнечной» сущности. Она исполнила пророчество до конца. Она приняла мой холод.

И теперь этот холод стал частью ее.

Я притянул ее бездыханное тело к себе, прижимая к своей все еще больной груди. Я чувствовал слабый, едва уловимый трепет жизни под ее холодной кожей. Она не умерла. Но она была где-то далеко. Глубже, чем сон. В том же месте, где только что был я.

Но на этот раз я был здесь, чтобы вернуть ее.

Я склонился над ней, и мои слезы, горячие и соленые, упали на ее бледное лицо.

– Я здесь, – прошептал я, и мой голос набирал силу с каждым словом. – Я здесь, Элира. Я вернулся. Теперь твоя очередь. Доверься мне. Вернись ко мне.

Я закрыл глаза, пытаясь ощутить свою магию. Та самая сила, что всегда была во мне бурлящим, леденящим потоком, теперь была иной. Она была… тихой. Спокойной. Холодной, но ясной, как воздух в безветренный зимний день после метели. Она не стремилась вырваться наружу и все заморозить. Она ждала.

Я направил ее не наружу, а внутрь. В нее. Не атакуя, не требуя. Предлагая. Я окутал ее тем холодом, что был теперь во мне – не смертельным морозом черного льда, а живительной прохладой, обещающей покой и ясность. Я отдавал ей назад ту часть, которую она приняла, но очищенную, преображенную нашей связью.

– Я никуда не уйду, – пообещал я ей, держа ее в объятиях посреди руин нашего святилища. – Я буду ждать. Сколько потребуется.

И в ответ на мои слова, иней на ее пальцах слабо блеснул, словно звезда в предрассветном небе.

Глава 38: Возвращение Изгоя

(АЛЬРИК)

Время текло медленно, как застывающая смола. Я не сводил глаз с Элиры, следя за слабым подрагиванием ее век, за едва заметным движением груди под моей рукой. Мой холод, теперь ясный и спокойный, обволакивал ее, неся не оцепенение, а глубокий, целительный покой. Я говорил с ней, шептал ее имя, и однажды – может, через час, может, через день – ее пальцы слабо дрогнули в моей руке.

Именно в этот миг из-за груды обломков возник Изгой. Он появился бесшумно, словно тень, отбрасываемая мерцающими золотыми прожилками на стенах. Его взгляд, острый и всевидящий, скользнул по мне, по Элире, и я поймал в нем нечто новое – не язвительность, а молчаливое одобрение.

– Она возвращается, – констатировал он, его скрипучий голос звучал тише обычного. – Сила вашей связи сильнее любого яда. Но ей нужно время и покой, которых нет в этом оскверненном месте.

Он сделал шаг вперед, и его пронзительные синие глаза встретились с моими.

– Мое убежище близко. Оно скрыто от глаз твоего отца и защищено древними чарами. Там она сможет восстановить силы. А пока она будет приходить в себя… – он многозначительно посмотрел на вход в Пещеры Зеркал, – …я верну твоих людей. Они не ушли далеко. Их страх и преданность заставили их затаиться в лабиринте, ожидая вестей или своей участи.

Мысль о Тормунде и Лианне, блуждающих в ловушке иллюзий, заставила мое сердце сжаться. Они были частью этого кошмара, и я не мог оставить их.

– Как? – спросил я, все еще не выпуская руку Элиры.

– Лабиринт подчиняется мне, – просто сказал Изгой. – Я знаю его секреты. Я направлю их сюда. А потом проведу всех в свое логово.

Он не стал ждать моего ответа. Закрыв глаза, он погрузился в подобие транса. Воздух вокруг него задрожал, и на мгновение мне показалось, что стены Святилища пронзил беззвучный зов, понятный лишь камню и льду.

Мы ждали. Я продолжал держать Элиру, чувствуя, как ее дыхание становится чуть глубже, чуть увереннее. И тогда из туннеля, ведущего к Пещерам, донеслись осторожные шаги.