Текст книги "Мозаика любви"
Автор книги: Наталья Сафронова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)
Глава 8
Осенний вечер пахнул как шерсть маленького щенка, вернувшегося с прогулки. Уткнув нос в широкий шарф, намотанный на воротник, Таня стояла на углу одной из Пироговских улиц в ожидании Лобанова, спешащего к ней из офиса в Очаково по заполненным потоками автомобилей улицам. После памятной поездки в Ярославль она искала глазами машину со знакомыми переплетенными кольцами на капоте. Анатолий появился совсем с другой стороны, и она от неожиданности отпрянула от автомобиля, бесшумно подъехавшего к ней с распахнутой дверцей, и только мелькнувшее в глубине улыбающееся лицо Толи успокоило ее внезапную робость. Они обменялись приветственными поцелуями и тронулись в потоке машин к цели их вечернего путешествия – кабачка под названием «У обочины», где этим вечером давала концерт широко известная в узких кругах группа «Доктор». Таня бывала в клубах в основном по служебной необходимости на презентациях, юбилеях и корпоративных тусовках. Роль дамы при кавалере была подзабыта и приятно волновала.
Внутри заведения оказалось многолюдно, шумно и уютно. На маленькой эстраде неторопливо устанавливали аппаратуру двое серьезных блюзменов в пляжных тапочках и подростковых бейсболках. Приветливая администратор, похожая на школьную учительницу пения, провела гостей к крошечному столику у низкого оконца и снабдила меню. Татьяна не любила жевать под музыку, но была голодна. Почувствовав ее нерешительность, Анатолий предложил выбрать закуски и съесть их немедленно, потом заказать напитки и употреблять их без ограничения во время концерта, а уж в конце отведать «серьезную еду».
– На ночь! – с шутливым возмущением воскликнула Таня, что дало ему возможность сделать комплимент ее фигуре, изящно подчеркнутой необычной трикотажной кофтой с отделкой из разноцветных длинных петель, которую им с Дашкой накануне удалось откопать в недрах стандартного бутика. Его деловой и, видимо, дорогой костюм был не очень уместен в демократичной и свободной атмосфере заведения, но переодеться Анатолий не успел.
Повисшая после его комплиментов тишина испугала Татьяну неожиданно возникшей отчужденностью, и она решила усугубить ее, спросив, виделся ли он с режиссером по поводу съемки ролика.
– Извини, я не поблагодарил тебя. Мы, как мне кажется, поняли друг друга.
– Я хотела предупредить тебя, чтобы ты не заблуждался. Понимание в творческих вопросах – дело весьма условное, главное, чтобы вы по деньгам договорились, – предостерегла Луговская.
– Договоренность достигнута, и тебе причитаются комиссионные за посредничество, – шутливым тоном отозвался бизнесмен. – Прикажете рассчитаться?
– Ни в коем случае! – испугано отмахнулась Татьяна, но, сообразив, что выглядит смешно, всерьез отказываясь от шутливого предложения, поправилась: – Не возьму, потому что хочу, чтобы ты был мне должен.
– Опасное это дело, но готов согласиться в надежде на твое благоразумие.
Татьяна была готова к ответной реплике, но как раз в этот момент артисты под дружные крики зрителей начали программу.
Группа состояла из четырех очень разных музыкантов. За клавишными стоял, невозмутимо спрятав подслеповатые глаза за темными очками, пожилой дядька, похожий на серьезного крота. Басист выглядел, как все басисты в мире: жилистая шея, длинный нос, глубоко посаженные глаза и полная отрешенность от всего, кроме гитары. Ударник, наоборот, смотрелся не типично: изящная фигура, просветленное лицо, румянец на щеках, светлые кудри по плечам. Они составляли, так сказать, тело группы. В качестве лица и головы выступали еще два музыканта: молодой красавец серб, прекрасный и странный, как бабочка зимой, с ритм – гитарой и солист, он же руководитель – заводной, подвижный и открытый к общению. Ни Лобанов, ни его спутница не считали себя знатоками блюзовых импровизаций, но хорошую музыку от плохой отличить могли. После двух песен стало понятно, что музыку играют правильно, интересно и искренне. Зрители одобрительно хлопали и свистели, поощряя музыкантов за каждое удачное соло.
– Народ тут интересный, – стараясь перекричать мощные звуки, которые извлекал из не видимой в руках крошки – губной гармошки, присоединившийся к группе покрытый татуировками артист, – поделилась Таня своими впечатлениями. – Я давно не видела в одном месте столько одинаково приятных людей. Особенно хорош вон тот пузатый дядька, – показала она глазами на компанию, занявшую столик перед сценой.
Один из гостей, не желая отвлекаться от музыки ни на минуту, покинул свое место и уселся на пол у эстрады поближе к солисту.
– Я знал, что у меня нет шансов, но чтобы такой пельмень отбил у меня даму?! Не допущу! – с шутливой ревностью взревел Анатолий.
Татьяна радостно засмеялась. Они пили вино, поданное в глиняном кувшине, жевали соленую хлебную соломку и покачивали головами в ритм музыки. Программа состояла из классических блюзовых и рок-н-рольных композиций. Классика тем и хороша, что всегда обеспечивает искомый результат: и в напитках, и в музыке, и в одежде дает возможность получить именно то, на что рассчитывали. Блюз слушают ради ощущения свободы и сожаления о той цене, которую приходится за нее платить. Именно это сочетание делает образованных белых людей во всем мире истовыми поклонниками песен необразованных чернокожих музыкантов. Постепенно слушатели раскачали не только тела, но и души в такт вечным песням о поисках и потерях, и, взбаламученная музыкой, со дна их поднялась радость и беспечность. Ил тоски и забот медленно оседал, освобождая светлый источник надежды. Голоса и аплодисменты стали громче; дружно раздвинув столики, публика освободила маленький пятачок для танцев. Места хватало на одну-две пары, и желающие по очереди импровизировали ногами под добротный свинг. Татьяна раскраснелась, сияла глазами и явно была не прочь потанцевать. Анатолий, улучив момент, когда танцоры присели утолить жажду, протянул подруге руку и вывел ее между столиками на освободившееся место.
Ах, танец, танец! Какие чувства ты пробуждаешь в нас, потерявших в беготне и делах нормальную чувствительность и естественность? Из каких первобытных глубин пробивается сначала слабый, а потом все сметающий голос пола? Почему бас-гитара звучит не в ушах, а во всем теле под аккомпанемент беснующегося пульса? Какие гены отвечают за наше умение поймать ритм, найти для него движения и повторять их в какой-то неосознанной последовательности? Почему так приятно чувствовать, что мозги отключились, а голова нужна только, чтобы поворачивать ее в сторону партнера?
Готовые к танцу еще за столиком, Таня и Анатолий сразу зажглись безудержным ритмом рок-н-рола, и вскоре в их танце появилась слаженность. Сначала осторожно, а потом все смелее Анатолий кружил свою партнершу, послушно и весело следовавшую движениям его рук и тела. Целеустремленность и умение добиваться своего, обеспечившая финансовый успех, делала Лобанова в танце прекрасным партнером, лишающим даму воли ради ее же удовольствия. Он, то привлекал Таню, то отпускал на вытянутую руку, чтобы показать всем ее красоту, а потом с чувством ревнивого собственника прижимал ее тело и ноги, продолжающие держать ритм к своему телу, облаченному не в набедренную повязку из листьев, а дорогой итальянский костюм. На последних тактах они сплелись и, когда музыка закончилась, постояли немного рядом, тяжело дыша и не прерывая волнующей близости. Потом Таня стряхнула со лба мокрую прядь и шагнула к столику. Но оторваться от кавалера ей не удалось, что-то материальное помимо возникшего единения мешало ей. Она посмотрела вниз и обнаружила, что одна из петель на ее новой кофточке обмоталась вокруг Толиной пуговицы на пиджаке. Они оказались крепко привязанными друг к другу. Чуть смутившись, Татьяна попыталась распутать разноцветные нитки, но только еще больше замотала их вокруг пуговицы. Потом Анатолий попытался сделать тоже, но быстро понял невозможность развязать образовавшиеся узелки. Они стояли в проходе между столиками, на виду у всего зала, и с каждым мгновением ситуация становилась все более неловкой и глупой. Касаясь друг друга теперь лишь кончиками пальцев, теребящих пуговицу, оба чувствовали близость еще сильнее, чем в танце. Горячая волна желания накрыла их, привязанных друг к другу видимыми и невидимыми нитями. Таня взглянула Анатолию в лицо требовательно и страстно. В ее взгляде был призыв и вызов одновременно. Он принял его и, твердо глядя ей в глаза, вырвал пуговицу из пиджака с «мясом», как досадную преграду между ними. Она от неожиданности вздрогнула, потом засмеялась и отобрала у него пуговицу с болтающимися на ней нитками. Это был ее трофей. За столик возвращаться было лишним. Татьяна, молча, направилась к выходу, оделась и долго наматывала перед зеркалом свой широкий шарф в ожидании Анатолия, расплачивающегося у стойки под тягучие звуки по-настоящему хорошего блюза.
– Полежи, не торопись, – остановил Анатолий Таню, когда она зашевелилась в его объятиях.
– Это ты мне говоришь: не торопись? – Ее голос раздался откуда-то снизу как будто из его недр. – Даже если бы я очень торопилась, то не смогла бы оказаться в твоей постели через тридцать секунд после того, как вошла в дом. Так что торопишься у нас ты.
– Есть претензии к скорости? Или технике прохождения маршрута? – Он весело глянул в ее глаза, блестящие из-под рассыпавшихся волос.
Она завозилась и высунулась из-под его тела, как черепаха из панциря.
– Ни одной! Надеюсь, это были не показательные выступления?
В ответ он легко засмеялся и, зарывшись носом в ее густые волосы, шепнул на ухо:
– Нет, это был пробный заезд, выступления впереди.
От его слов ее обдало жаром желания, она прижалась к нему всем телом и приоткрыла губы. Их поцелуй был долгим, в нем еще не было страсти, но уже была нежность. Он оторвался от нее и, нашарив у изголовья пульт, включил музыку.
Таня открыла глаза и прислушалась. Из темного пространства незнакомой квартиры от стен, пола и окон лились тягучие звуки неведомой силы.
– Что это? Как будто у тебя там шаманы спрятаны или слоны, – удивилась она.
– Нравится? – гордо спросил он.
Она засмеялась:
– Ты такой же гордый, как в десятом, когда мы с Нинулей приходили к тебе музыку слушать. Ты сам тогда что-то перепаял в колонках.
– Танька, ты помнишь мои колонки? – Он стал ее тормошить и целовать.
Она принялась отбиваться от него и, освободив на мгновение губы от его поцелуев, призналась:
– Я даже помню твои вельветовые штаны с блестящими пуговицами на ширинке.
– Ах, вот ты куда заглядывала! – грозно зарычал он. – Так почему же на выпускном не разрешила даже лифчик расстегнуть?
Она возмущенно села и, прикрыв грудь одеялом, захлебываясь, затараторила:
– Теперь понятно, почему ты мне двадцать пять лет не звонил. Простить этого не можешь?! Как я могла в актовом зале, за занавеской при всей школе тебе это разрешить? Почему ты меня хотя бы в класс не увел?
– Я не мог тогда и шагу сделать. У меня в жизни члена такой величины не было. Идти через весь зал с таким дрыном в штанах было невозможно. Это ты понимаешь?
– Но ведь в зале было темно, – тихо напомнила она, положив ему руку на плечо.
– Да. И никто бы не заметил ни моих торчащих штанов, ни беспорядка в твоем платье. Дураки мы, – прижав ее голову к своему плечу, вздохнул он.
Таня приподнялась и, заглядывая в тусклом свете ночника в его лицо, спросила:
– А почему ты на следующий день не позвонил?
– Правду? У меня яйца болели, как от нарыва. Мне было ни до чего, боялся, что у меня там что-то сломалось. А через пару дней, когда боль утихла, я побежал к соседке, проверить, все ли работает, – признался он.
– Проверил? – вздохнула она.
– Как теперь могла убедиться сама, все срослось. – Он откинулся и прикрыл глаза.
– Могло срастись, но не срослось. – Она вылезла из-под одеяла и, подняв с пола свой широкий шарф, обмотала им бедра.
Предновогодняя суета – дело столь же неизбежное, как и предотпускные гонки. Большинство людей в последние дни уходящего года чувствуют острую потребность сделать все, что откладывалось целый год. Просто какая-то предстартовая лихорадка охватывает толпы граждан, мечущихся по офисам, магазинам, родственникам, друзьям с тщетным желанием завершить все дела, пока не истек календарь. Выяснить отношения, раздать долги, заключить договоры, что-то продать и купить нужно в эти улетающие в декабрьскую тьму дни. Наполненные делами стандартные двадцать четыре часа растягиваются, чтобы вместить месячную норму визитов, переговоров, решений. Все человечество готовится к старту в новую жизнь, который наступает таинственной ночью тридцать первого декабря. Ничего нельзя оставить на потом. Корабль года уплывает, а будет ли билет на следующий рейс – неизвестно, поэтому бегом. Надо успеть все.
Не задумываясь в суете о причинах этой неизбежной поспешности, Таня, стиснув зубы, писала каждый вечер все удлиняющийся список самых неотложных дел. К обычным проблемам примешивалось еще желание действительно освободить себе начало года не только от дел, но даже от мыслей о них. Ей хотелось заработать себе право быть беспечной и провести новогодние каникулы с Толей, тем более что Дашка уезжала с классом в Питер. Отношения, ставшие за это время близкими и нужными им обоим, требовали развития. Встречаться урывками, общаться по телефону было увлекательно на первых порах, но сейчас ей хотелось побыть вместе с ним долго, без беготни и условностей, видеть и чувствовать друг друга каждый день. По мелким деталям Татьяна поняла, что у него есть планы на отдых и считала, что он включил ее в них.
Как и многие мужчины, Анатолий не придавал значения условностям, связанным с вручением подарков. В один из предпраздничных дней он попросил ее подъехать перед работой к станции метро «Багратионовская». Татьяна отпросилась до двенадцати, и они, потратив больше времени на парковку, чем на выбор покупки, приобрели ноутбук. Вручая его прямо у прилавка, Анатолий сказал фразу, наполнившую Танино сердце приятной надеждой:
– Пусть в Новом году работа станет для тебя приятной и возможной не только дома.
Вечером, увидев новенькую «Toshiba» на кухонном столе, Дашка визжала от восторга и сразу зарегистрировалась как пользователь со своим паролем. Василий, как положено коту, заинтересовался «мышкой» и стал гонять ее по скользкой поверхности стола, а мама в вечернем разговоре по телефону недоумевала, почему компьютер стоит столько, сколько раньше стоила кооперативная квартира. Таня была очень довольна еще и потому, что ей показалось, будто Лобанов о чем-то не договаривает – это позволяло ей мечтать о новых приятных сюрпризах. Утром Дашка, вместо, грядущей контрольной, говорила только о новом компьютере и стала допытываться у матери, что та подарит дяде Толе.
Танин подарок был не таким дорогим, но и держался в тайне. Вечерами, часто переходящими в ночи она дописывала свой первый сборник рассказов. Это был ее труд, ее надежда, плод ее любви – она хотела закончить задуманное и преподнести его возлюбленному в новогоднюю ночь. В качестве эпиграфа Таня вставила то, свое детское стихотворение, которым когда-то закончились, а потом спустя столько лет вновь, начались их отношения. «Разожгу я вулканы, наколдую кругом…» – повторяла Таня про себя наивные строчки как заклинание, стуча каблуками по переходам метро в предновогодней гонке. Она чувствовала себя такой же всесильной как в юности.
Последний день уходящего года выдался самым длинным. Таня успела подготовить и, что важно, согласовать план передач на январь до исчезновения главного редактора на каникулы, поздравить «с наступающим» разных нужных и важных людей, раздать и получить множество мелких подарочков от коллег и забежавших «на минутку» авторов. Самое удивительное, что даже успела сделать прическу. Одна из бывших героинь ее программы Света – мастер и чемпион парикмахерского спорта отвела ей час из своих драгоценных предновогодних минут. Это было удачей. Упав в кресло, Татьяна заставила себя не болтать, не звонить, не писать, не думать. Теплая вода, струящаяся по волосам, гудение фена, плавные движения рук отвлекли от пустяков и дали ей прислушаться к главному чувству сегодняшнего дня: «…я люблю, я любима, мы встречаем Новый год вместе».
Долгие годы безбрачия, пока Дашка была маленькой, Новый год был для Тани возможностью разделить чужую радость. Она с изумительной ловкостью имитировала появление Николауса, как по-европейски назывался у них в семье Дед Мороз. Однажды, чтобы развеять сомнения, появившиеся у дочки после общения с прагматичными подружками, ей пришлось оставлять след ботинка на подоконнике и на ковре. Другой раз, когда она кралась к детской кроватке с подарком в руке, дочка проснулась, и, замерев как изваяние, Таня, казалось, вечность простояла босиком, не шелохнувшись, около шкафа, дожидаясь, пока дитя вернется в страну сновидений.
В этом году было решено, что они как всегда нарядят елку двадцать пятого декабря, чтобы получить европейскую долю рождественской радости, а тридцать первого соберутся всей семьей за столом. Анатолий обещал приехать к курантам и привезти огненные потехи. Встретив Новый год и пошумев во дворе, бабушку оставят у телевизора как на вахте, а сами разбегутся по интересам. Дашка впервые собиралась в гости к однокласснице на вечеринку без родителей, а Таня приняла приглашение Лобанова провести эту ночь с ним. Сидя в парикмахерском кресле, она с удовольствием вспоминала то их короткое свидание, когда они решили насчет Нового года, и она поняла, что ему хочется быть с ней так же, как и ей с ним.
За неделю до праздников у нее крайне обострились отношения на работе. Халтурить Луговская не любила, а развивать экономическую рубрику честно и профессионально ей не давали. Предстояла дирекция, и Татьяна упорно работала над пакетом документов, готовя обоснование своей позиции. Из-за этого она даже с Лобановым не виделась дня три и позвонила ему в надежде поделиться своими проблемами. Он, почувствовав ее тревогу, как всегда четко и быстро определился, скомандовав:
– Через сорок минут выйди из телестудии, я буду ждать в сквере.
Было по-зимнему темно. С неба непрерывно сыпался снег. Тане подумалось, что это зима-хозяйка варит в темной кастрюле вечера манную кашу на воде, а свет фонарей напоминает кружочки растопившегося масла. Вместо ложки для помешивания этого жидкого варева зима приспособила упругость порывистого ветра.
Дорожки скверика почти замело, Танины следы к стоящему неподвижно Лобанову казались следами одинокого путника к приюту. Добравшись, она припала к нему всем телом, как припадают к дереву или стене. Он нашел ее голову, зарывшуюся в мягкую шерсть его пальто, и медленно повернул лицом к себе. Снег слепил, Таня беспомощно щурилась, а он целовал ее сухие губы и замерзшие щеки, а потом предложил:
– Давай встречать Новый год вместе. Где захочешь: на даче, в ресторане, в клубе.
– А можно в твоей постели? – прижавшись губами к его холодному уху, спросила Таня.
– Тогда я, кажется, знаю, что заменит нам «маленькую елочку».
– Под ним мой подарок не поместится! – Таня отстранилась с шутливым испугом.
Сугробики снега, лежащие на плечах Лобанова, казались верхушками спрятанных за спину больших белых крыльев из склеенной сахарным сиропом ваты детсадовских утренников. Над головой искрился легкий нимб снежинок.
– Тебя мне Бог послал, – сказала она тихо и ушла, старательно ступая в свои же припорошенные следы.
Первую ночь нового года, ведь год начинается с ночи, а не дня, они провели в постели. Суета, комплексы, неуверенность и недосказанность отступили и дали дорогу желаниям. Они играли в догонялки: она заводилась от его прикосновения, он, чувствуя ее желание, не отставал, догоняя ее в бешеном темпе страсти. Она сдерживалась, ждала его, чтобы потом, сцепившись руками, ртами, телами вместе, задержав дыхание, прыгнуть в пульсирующую темноту оргазма. После такого «веерного отключения» все части тела, казалось, были отдельно разбросаны по постели и перепутаны. Таня и Толя медленно начинали возиться, отыскивая каждый свои руки и ноги, пытаясь собрать воедино расчлененные страстью тела. Потом, собрав все, укладывались, раскинувшись на спинах, касаясь друг друга только пальцами рук как на картинке в анатомическом атласе, изображающей строение тела мужчины и женщины. Все остальное ушло, исчезло в колдовстве новогодней ночи, снявшей с них не только одежды, но и ороговевшую корку опыта, отковырявшей коросты обид и позволившей добраться до теплого, живого, заполнявшего их тела изнутри горячей волной нового желания. Длина этой ночи была им по размеру. Под утро их тела стали моложе и сильнее, серый свет из окна обозначил контуры кровати и их силуэты.
– Мне кажется, что мы лежим на чьей-то огромной и теплой ладони, – сказала Таня тихо. – Кто-то нас сейчас рассматривает и оценивает.
– Выдумщица! – усмехнулся Анатолий и добавил: – Пусть любуется, твое тело прекрасно, да и я картину не испорчу.
– Меня только что сделали из твоего ребра и прикидывают, не добавить ли еще что-нибудь, – продолжала фантазировать Таня.
– Если из моего, то надо меня спросить, прежде чем вносить изменения в образец, – напомнил он о своих правах.
– Есть пожелания? – предположила она.
– Нет, ничего ни убавить, ни прибавить не разрешаю. Хочу, чтобы ты была такая. Мне подходит твое устройство, – легко касаясь, он прошелся руками по ее телу, накрыл ладонями ее грудь и шепнул на ухо: – Твои груди сделаны под мои руки, чтобы ласкать их. Он может быть доволен работой, а теперь пусть оставит нас одних: я хочу тебя.
Когда блеклый первый день нового года сменился сочными сумерками, Анатолий наконец уснул. Задремавшая на его плече Таня пробудилась от его дрогнувшей во сне руки, глянула на часы и осторожно выползла из объятий. Не почувствовав ее отсутствия, он уютно похрапывал. Пошумев водой в ванной, она тихо оделась, взяла свой телефон, проверила неотвеченные звонки. Ожидаемой ею SMS-ки от Даши не было. Таня посидела, прислушиваясь к затихающей в теле буре, достала из пакета яркую папку с красноносым Дедом Морозом. На первой из содержащихся в ней двадцати страниц крупным шрифтом было набрано название: «Записки на полях души». Раскрыв рукопись на последней странице, Таня задумалась и написала размашисто несколько строк. Потом оделась, намотала на шею шарф и, даже не глянув в зеркало, вышла из квартиры.
Когда в ночной мгле незаметно начался второй день нового года, сознание Анатолия стало медленно подниматься из глубин разноцветного калейдоскопа сна в темную ночь яви. Он сразу почувствовал, что остался один. Проведя рукой по одеялу рядом с собой, ощутил под пальцами вместо мягкой женской влажности холодную скользкость целлулоида. Его передернуло от отвращения, и он поспешно включил свет. Рядом с ним в постели лежал Дед Мороз с красным носом в шапке и тяжелых валенках. На широком ремне, опоясывающем его дородную фигуру, блестела металлическая кнопка. Бесцеремонно дернув за нее, Лобанов открыл папку и вытащил небольшую стопку бумаги с распечатанным незнакомым текстом. «Записки на полях души» – прочел он название и, подоткнув под спину подушку, начал читать. Последним в папке оказался текст, озаглавленный «Поцелуй».
«Он целовал ее, как опытный путешественник утоляет жажду после дневного перехода: неторопливо, бережно, с наслаждением. То припадал к губам подруги, глубоко, на вдохе вбирая в себя их тепло и нежность, то осторожно, почти по-семейному прикасался к щекам, то теребил губами реснички. Она затихла, вслушиваясь в это безмолвное объяснение в любви, и поняла, что другого не будет, поэтому боялась упустить или не понять его слов. Его «речь» была торжественна и значительна. Как будто выполняя обряд, он коснулся губами ее век, оставив на них, как на податливо-упругом сургуче, следы своих губ. Он хотел, чтобы тайна этих глаз принадлежала только ему. Обращенное к нему и небу ее лицо лежало у него на ладонях как драгоценная раковина с прикрытыми створками глаз. Он смотрел на любимые черты, потом осторожно наклонился и как с края чаши отхлебнул ее дыхание. Ресницы дрогнули, губы шевельнулись, отклик был так слаб и робок, что ему захотелось принять любимую, растворить в себе всю без остатка.
Запустив пальцы в густые локоны на затылке, он прижал ее лицо к своему плечу, зарылся носом в волосы и дышал живительным озоном аромата, который они источали. Она покорно обмякла в его руках, как любимая кукла с безвольно висящими тряпичными руками.
Всей поверхностью тела, прижатого к ней, всей открытой навстречу чувствам душой он впитывал ее волнения, желания, печали. Она с благодарностью ощутила, что мучительная тревога, напряжение последних дней, душевная боль и терзания совести растворяются в нем, как капелька крови размывается, бледнеет и исчезает в морской волне. Почувствовав боль, перетекающую из нее, он только крепче сжал любимые плечи. От податливости и беспомощности, от хрупкости этих плеч сердце болезненно сжалось. Ее, обычно такую решительную и сильную, стало невыносимо жалко. Увы, он мог предложить только свою душу, свои руки, свою молчаливую любовь. Она почувствовала его стыдливую беспомощность и, шевельнувшись, коснулась губами щеки, ободряя и зовя к себе. Он обрадовался, что нужен, и торопливо нашел ее губы.
Поцелуй был долгим, как сон. Погружаясь в него, они теряли ощущение реальности, утопая в горячих волнах, набегающих изнутри. Они качались на этих волнах, ныряли в них до тех пор, пока не сбили дыхание и не вынырнули на поверхность, открыв глаза.
Она напряглась всем телом в страстном порыве, он властно коснулся ее груди. Губы притягивались друг к другу как магнитом, но это была уже явь, сон кончился. Она переступила с ноги ногу, он ослабил объятия. Вернулось время слов, молчать больше не хотелось.
– Ты последний мужчина в моей жизни – теперь никто не позарится, – смеясь, произнесла она, растирая ладошкой следы помады на колючем подбородке.
Он тихо проговорил, прижав ее к себе уже по-дружески:
– А я и не позволю никому покушаться.
Они помолчали.
– Расскажешь? – спросил он, тревожно глянув в темноту за ее спиной, как будто там мог прятаться враг.
Она медленно прикрыла усталые веки и отрицательно качнула головой:
– Потом, если пройдет.
– Уже прошло, ты победила, успокойся. – Его голос звучал твердо, но неубедительно.
– Надолго ли? – вздохнула она, опять прижавшись носом к его плечу.
Он поцеловал волевые морщинки на высоком чистом лбу, как бы уповая на ее разум. Она поняла его и кивнула, потом украдкой глянула на часы.
– Пора? – обреченно спросил он.
– Давно, – ответила она.
– Удачи, я с тобой, – с волнением, но без пафоса шепнул он прямо в завиток светлых волос над ухом.
– До встречи, – ответила она, отстраняясь от него и крепче подвязывая пояс пальто.
На следующий день все мировые информационные агентства сообщили, что парламент утвердил в должности премьер-министра Лилию Петрушенко».
Под печатным текстом размашистым почерком было написано:
«С Новым годом, милый! С Добрым утром! Прими всю меня плюс эти заметки. Хочу провести здесь рядом с тобой оставшиеся триста шестьдесят четыре дня и ночи наступившего года и просыпаться на твоем плече. Поехала проверить ребенка и поздравить маму! Позвони, когда проснешься. Целую. Таня».
Дочитав приписку на последней из рассыпающихся страничек рукописи, Лобанов встал и отправился к холодильнику. Голова болела, он вяло пожевал кусок сыра под домовитое урчание кофейной машины. Осторожно втягивая в себя плотную горячую кофейную пенку, глянул на часы. Было полшестого темного, как ночь, зимнего утра. Накинув куртку, Лобанов взял ключи от машины и, как с бортика в воду, шагнул из подъезда в струи ледяного ветра. Машина приветственно мигнула ему фарами и послушно загудела, вторя кофеварке. Анатолий неторопливо стряхнул снег со стекол и крыши, чуть медля, давая возможность телу замерзнуть, а машине согреться. Когда он, наконец, уселся, сиденье уже было теплым, а печка старательно разогревала стекла и воздух в салоне. «Бытовая техника погубит институт семьи! – включая приемник, подумал холостяк. – Ну, какая женщина может обеспечить человеку такое безмятежное утро: все быстро, качественно и молча? Без поручений и вопросов о том, куда это ты собрался в такую рань. А куда я собрался? Да просто покататься, перед утренним душем».
Сияя огнями с рождественской яркостью, его автомобиль медленно выполз из дворов и, глухо взревев, сгинул в январской праздничной пустоте спящего города. До рассвета оставалось еще часа полтора.
