Текст книги "Мозаика любви"

Автор книги: Наталья Сафронова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

– Зачем? – искренне удивился я.

– Может быть, у нее был парень, и поэтому она не могла стать моей, а теперь она свободна и скажет мне «да»? – поделился он своей надеждой.

Вот тут-то Карло и произнес фразу, которая заставила и меня со спортивным азартом тоже перейти к действиям. Высокомерно глянув на этого красивого простака, он произнес:

– Каждая женщина свободна, если ее не держат взаперти, сколько бы парней или мужей у нее ни было. Мусульмане в этом отношении правы: жен надо стеречь.

Граппа развязала наши языки исподволь, не выдержал и я:

– Эдак мы все превратимся в бабских караульщиков, что ж, так, и ходить за ними по пятам?

– Не можешь по-другому, значит, ходи следом, – сухо ответил Карло.

– А ты можешь? – задал я лишний вопрос.

– Могу! – с вызовом откликнулся он, но сразу осекся, почувствовав, что сказал больше, чем следовало.

– Гляну на лыжи, – поднялся я из-за стола, предчувствуя победу над царапиной сегодня, над горой завтра и над женщиной в ближайшее время.

Они встали вслед за мной. Заливка удалась: Симоне с уважением пожал мне руку и стал выяснять тонкости процесса, а Карло покинул, мастерскую не попрощавшись».

Размышления Лобанова были прерваны веселым голосом заступившей на ночное дежурство медсестры. Она пришла сделать процедуры, предписанные врачами, и предложить кое-что сверх того. Больной попытался отклонить и уколы и ласки молодой яркой румынки, фигурка которой была привлекательной даже в бесформенной спецодежде медперсонала. Однако девушка, смирившись с отказом во внимании ее прелестям, была непреклонна в выполнении своего долга и вколола строптивому больному коктейль из обезболивающих и снотворных препаратов, который вскоре прервал размышления Анатолия, забывшегося тяжелым сном.

Глава 11

Вечерняя улица на правом высоком берегу Арно была освещена равномерным светом фонарей и переливчатым мерцанием окон в особняках, свободно разместившихся по обеим сторонам реки. Время ужина собрало под респектабельные кровы большинство жителей этого района.

«Опаздываю», – огорченно отметил адвокат Берти в ожидании, когда ворота гаража автоматически откроются и устранят последнюю преграду на его долгом пути к заслуженному отдыху.

– Витторио, ты опять опаздываешь, уже половина восьмого, – встретила его мирным ворчанием жена.

– Клара, дорогая, – привычно галантно обратился он к супруге, – мне пришлось съездить в Шамони, на обратном пути, как всегда, была пробка. Надеюсь, ты не накажешь меня за это холодной едой?

– Не помню в жизни случая, чтобы ты признал себя виноватым, а мне удалось бы скормить тебе холодное жаркое.

– Дорогая, ты вышла замуж за адвоката и гурмана, это мои единственные недостатки. Через семь минут я буду у стола. – С этими словами Берти прошел в спальню.

Как истинный гурман, Витторио не мог сесть за стол в опостылевшем деловом костюме. Вскоре он появился в столовой одетым по-домашнему: вельветовые седые, в широкий рубчик брюки, свободная рубашка в мелкую клетку и мягкий кашемировый свитер глубокого сливового цвета. Клара, чья красота с возрастом сменилась надменностью, ждала его в платье более светлого оттенка того же сливового цвета. На языке, понятном лишь им обоим, его одежда должна была продемонстрировать, что он чувствует вину за опоздание и ищет примирения. Они часто выясняли отношения с помощью гардероба. Сегодня, как положено верному рыцарю, Витторио был одет в цвета своей прекрасной дамы. Конечно, он не был рыцарем. Он был вечно манящей ловушкой для нее, серьезной и рациональной. Его самодостаточность и беспечность покоряли не только ее, она знала, что крепость их брака окружена бурными волнами его страстей и увлечений. Однако он всегда скрывался за ее бастионами, когда нужно было отстоять свою свободу (да, увы, главное в их браке для него была свобода): он был безоговорочно женат для всех своих подружек, что делало его независимым от притязаний каждой из них.

За ужином они говорили о посадках в саду, о смерти университетского приятеля, о планах на выходные. Клара привычно отметила, что суждения супруга тонки, но безответственны. А он подумал, что, обсуждая с ним домашние дела, жена давно уже не прислушивается к его мнению. Поэтому мысль о том, что завтра он увидит Кьяру, доставила ему особое, чуть мстительное удовольствие.

– Ну что твой русский? – почувствовав, что мысли увели мужа далеко от дома, поинтересовалась Клара.

– Нувориш. Представь, увез чужую жену, итальянку, между прочим, разбил машину, сломал ребра и хочет, чтобы я слушал рассказ об этом каждый день! Надо признать, у него отличный французский, несколько старомодный, а желание поговорить такое, будто он жил до встречи со мной с кляпом во рту. Рассказывал о своей интрижке, не имеющей никакого отношения к страховке. Я понял, что в России не умеют водить машины, вести себя, ездить на лыжах – в общем, ничего!

– Ничего? – Клара подняла густые брови и собрала горизонтальные морщины на невысоком лбу.

– Ну, пожалуй, книги писать умеют. Я перелистаю вечером «Идиота», чтобы лучше понимать психологию этого типа, – нашел муж, чем занять себя после ужина.

– Ты будешь с ним еще встречаться? – уточнила супруга.

– Да, поеду завтра прямо с утра, – произнес Витторио ключевую фразу всего ужина. И заботливо предложил: – Не бери машину, я тебя подброшу утром.

– Спасибо, я не знала и уже договорилась с Сержио, он заедет за мной, – отказалась Карла.

– За какие успехи ты его так поощряешь? – с ревниво-строгими интонациями спросил муж. Он почти не притворялся, мысль о том, что жена может принадлежать другому, была для него столь же неприятна, как перспектива увидеть чужого за рулем своей красавицы «Ланчи».

– Он умеет отстаивать интересы дела и хорошо знает рынок, – привела Клара нейтральное объяснение, но сделала это излишне эмоционально и громко.

– Да, но этому его научила ты, – возразил муж, глядя в телевизор.

– Поэтому я люблю его как лучшего ученика, – также подняв глаза к экрану, пояснила Клара дрогнувшим от волнения голосом.

Узнав больше, чем ему хотелось бы, Витторио решил не создавать себе проблем и, приветливо глядя на взволнованное лицо жены, отгородился частоколом слов:

– Ты права, дорогая, в нашем возрасте это основной повод для симпатий, на следующем этапе мы будем любить всех тех, кто готов нас просто выслушать, а потом тех, кто согласится к нам зайти. Жаль, что желания не исчезают в том же темпе, в каком теряются возможности. Извини, это я о себе, к тебе эти печальные истины еще долго не будут иметь отношения. Передай мне сыры.

Утро следующего дня было пасмурным и ветреным. Тяжелые влажные тучи не могли переползти даже такие скромные горные вершины, что окружают и защищают волшебный цветок из камня, распустившийся много веков назад в долине Арно, – Флоренцию, они истекали влагой. Небо походило на огромный таз, в котором мыли и трепали грязную овечью шерсть. Но Витторио было комфортно в салоне машины, и он с удовольствием поджидал в их обычном месте запаздывающую Кьяру. Он поглядывал на пешеходов, чтобы выйти навстречу подруге с зонтиком, лежавшим наготове слева от сиденья. Их связь длилась уже лет пять, но он старался не снижать уровень галантности, взятый в период ухаживания. Витторио делал это не для того, чтобы удержать ее любовь, и так принадлежавшую ему навек, а для самоуважения. Он знал, что вокруг Кьяры вьются поклонники, догадывался, что некоторым она отвечала страстью на страсть, но знал также, что ее единственным мужчиной оставался он. Бросая взгляды на перекресток, Берти с удовольствием вспоминал, как излечился от сомнений на этот счет. В тот день он мотался по делам и к вечеру, пробираясь в офис, крутился на машине по центру, чтобы не застрять в пробке. Светофор красным светом остановил его удачный объездной маневр, и он, разгоряченный ездой, нетерпеливо поглядывал на дорогу. Кьяра переходила мостовую под руку с мужчиной, что-то оживленно говорившим ей, уткнувшейся в пестрый букет. Витторио проводил их взглядом, не собираясь выдавать своего присутствия, как неожиданно она узнала его машину. Радостно улыбнувшись, Кьяра наклонилась удостовериться, что в салоне с ним никого нет, потом отступила от спутника, сказав ему что-то коротко, скользнула на сиденье и весело скомандовала:

– Поехали, милый!

Тот вечер они провели вместе, даже не вспомнив об оставленном на дороге мужчине с «серьезными намерениями». После этого случая Витторио точно знал, что он не единственный, но самый важный мужчина в ее жизни. Задумавшись, он все-таки пропустил возможность раскрыть над ней зонтик: Кьяра постучала в окошко, пробуждая его от воспоминаний. Влага и холод, проникшие вместе с ней, как коты – попрошайки вскоре были изгнаны. Потоки теплого воздуха от печки согрели ее ступни в мокрых туфлях, озябшие колени, и даже руки через замшу перчаток. Витторио включил ее любимую музыку и, не торопясь, поехал по набережной, заполненной машинами, поблескивающими боками так же, как Арно – теснящимися потоками воды.

– К нам? – коротко спросила она.

– Больше никуда не хочу, – признался он.

– Промокнем, – предсказала она.

– Высохнем, – успокоил он.

Оставив машину почти у своего офиса, Витторио застегнул пальто, надвинул шляпу, раскрыл зонт и помог ей выйти из теплого гнездышка «Ланчи». Кьяра тесно к нему прижалась, и они легко зашагали в ногу по узеньким пешеходным улочкам. Когда показалась колоннада «Уффици», под которой прятались от непогоды неутомимые любители искусства эпохи Возрождения, он достал из кармана ключи и, вручив ей зонтик, стал отпирать дверь парадного, выходящего на эту одну из старейших улочек Флоренции. Пара вошла в подъезд, крошечное пространство которого занимала лестница, ведущая прямо от двери вверх. Четыре пролета неровных ступеней, и оба оказались перед дверью, выходящей не на площадку, а на ступеньку.

Звон ключей гулко разнесся в каменном колодце, а за дверью их ждала тишина и полумрак.

– Ставни открыть? – спросила Кьяра, снимая и стряхивая плащ.

– Да, чем хуже погода, тем лучше в доме, – признался Витторио.

Домом он называл чудом сохранившуюся у них в семье реликвию – недвижимость. Выглянув из высоких створчатых окон этого вросшего в камень здания, можно было увидеть площадь Синьории. Сама квартирка, расположенная в бельэтаже, ее планировка, отделка, мебель, шторы и картины – все это было настоящей флорентийской роскошью. Не антикварной, восстановленной, не дорого подделанной, а натурально вытертой, скрипучей, щербатой, пыльной и уютной. Витторио знал цену своему сокровищу и использовал его, чтобы произвести впечатление на клиента, сделать приятное друзьям, обольстить даму, но и себя не забывал. Один или, как сейчас, с Кьярой он приходил сюда, чтобы побыть самим собой, оставить за порогом суету и мелочность жизни, почувствовать себя тем, кем он был, – благородным флорентийским синьором. Но сегодня покой не приходил, смятение в душе мешало, как резкий запах. Он подошел к подруге, обнял ее и стал настойчиво целовать. Кьяра отвечала ему сначала покорно, а потом все более страстно. Старая скрипучая кровать под светлым пологом вскоре приняла и скрыла их тела.

После привычного удовлетворения между ними возникло то, ради чего оба столько лет искали этих встреч: мгновения глубокой душевной близости. Согретый ее телом, обтекающим его, легко касаясь ее волос и кожи, он чувствовал себя наедине с тем лучшим, что было в нем. Витторио говорил с ней как с самим собой о планах, идеях, иногда об удачах, но чаще о тревогах. За прошедшие годы он убедился, что плачет и смеется, печалится вместе с ним она всегда искренне.

– Умер Санти. Мы учились вместе. Ты видела его? – спросил он после долгого молчания.

– Нет, но ты говорил, я помню, – тихо ответила Кьяра.

Он ожидал этого, но все-таки удивился. Она помнила все подробности его жизни, которые он когда-либо захотел отразить в ее душе как в зеркале. Однажды они бродили по улицам во взвеси дождя, который не падал, а просто соединял небо и мокрую брусчатку мостовых. У витрины он загляделся на рыжий пузатый портфель, перепоясанный ремешками. Кьяра молча стояла рядом, уткнув нос в воротник его плаща, а потом тихо спросила:

– Это твой ранец?

Потрясенный, он повернулся к ней, взял ее руку и долго нежно целовал влажные пальцы в благодарность за то, что она угадала сердцем то, что никогда не видела, – его первый школьный ранец. Дед в приступе экономии зачем-то смастерил его из своего старого портфеля на смех всему классу.

Задумавшись, Витторио не продолжил, поэтому через несколько вздохов она переспросила сама:

– Ты успел повидать его перед концом?

– Нет, собирался.

– Ммм, – промычала Кьяра чуть иронично, давая понять, как много существовало в его жизни вещей, которые он собирался, но не успел сделать. Его плечо, на котором она лежала, раздраженно напряглось. Подруга уловила это движение и, поднявшись на локте, заглянула ему в лицо. «Обиделся?» Тогда она стала поспешно целовать его в щеку мягкими, не остывшими после любви губами. Его плечо обмякло: они помирились.

– Зачем я пошел на кладбище? Вдова сказала, что последние годы он часто вспоминал меня. Ну и что? Он всегда вертелся вокруг меня.

– Тебе было больно? – удивилась она неожиданно сильной реакции на такое рядовое событие, как похороны.

– Нет, мне было завидно! Санти лежал в гробу такой солидный, спокойный, цельный, даже величественный. У гроба стояли: одна жена, один сын, один партнер и сосед, роль единственного друга играл я. Все достойно и понятно. И я позавидовал! Меня так не похоронят, потому что он был целый, а я состою из фрагментов, кусков, я дроблюсь и рассыпаюсь.

– Нет, ты – глыба! А то, о чем ты говоришь, просто лоскутное платье, – горячо возразила Кьяра, приподнявшись на локте.

– Глыба? Только в твоих глазах. Жизнь обтесала меня до карандаша. Я жалкий адвокатишка, годный только на то, чтобы выслушивать исповеди сомнительных типов из сомнительной России. Я не могу собрать целиком ничего. Мои мысли разбросаны по клочкам бумаги, моя работа, лучшие мои процессы – просто россыпь слов в душных залах. А деньги? – Он потянулся и достал из кармана пиджака, висящего у кровати, свое портмоне. Вытащил, рассыпал на одеяле глянцевые пластинки кредиток.

– Вот это мои деньги. Я даже не могу сказать, сколько их всего: немного тут, побольше там.

Вместе с кредиткой выскользнула и визитка. Витторио поднял ее брезгливо двумя пальцами и показал Кьяре.

– Это тоже я. У меня пять штук визиток с моим именем, разными адресами и телефонами. Ответить на вопрос, где я работаю, тоже нельзя. Кто я?

– Ты мой любимый! – Она прижалась спиной к стене и посмотрела на него глазами, полными боли и слез.

– Если бы только твой! Толпа женщин у гроба. «Ах, он был такой…» А какой я был, кто знает? Меня нельзя будет даже в гроб положить. Меня разорвали на куски, и если не все соберутся, то у покойника будет не хватать носа или правой ноги.

– Могу тебе обещать, что свою часть я принесу, только скажи, что в тебе принадлежит мне! – Ее голос прозвучал надменно и холодно.

Витторио помолчал и, прислушиваясь к тому, как затихает в нем раздражение, сказал мягко и сердечно то, что должен был ей сказать:

– Сердце. Ты принесешь мое сердце. Ты одна хранишь его целиком.

Ее жалость и испуг вылились слезами. Она обняла его за шею и заплакала, всхлипывая и шмыгая носом.

– Не плачь, я знаю, тебе горько, что жизнь потрачена на того, кого нет.

Кьяра что-то бормотала, уговаривала, а он чувствовал, как ее слезы смывают с его души усталость и раздражение, как обновляют и оживляют его. Он брал в руки ее мокрое от слез лицо, целовал соленые губы, как маленькой вытирал ей нос и постепенно восстанавливал душевный покой, так неожиданно утраченный на случайных похоронах. Она постепенно затихла, и он стал исподволь собираться, чуть торопя время. Душевный стриптиз, который он иногда позволял себе с ней, требовал слишком много внутренних сил. К концу свидания ее преданность, трепетность, тонкость тяготили его. Ведь надо было соответствовать. Раз в неделю можно, но жить каждый день под рентгеновскими лучами ее любви, просвечивающими до дна его сердце и мысли, он не смог бы. Вот и теперь ему захотелось легкой игры и безответственности. Перед встречей с русским клиентом, назначенной им на шестнадцать часов, он решил заехать в офис за Еленой, чье долгое сопротивление то раздражало, то приятно волновало. Разбитая слезами и волнением Кьяра была тиха, они почти молча покинули свою обитель. Она пошла по виа Венетто, а он вернулся к машине.

Глава 12

Порывы холодного московского ветра отдавались на щеках, как оплеухи равнодушной ледяной руки. «Мне-то по морде за что получать?!» – пыталась защититься высоким воротником от нападок ветра Нина, торопливо шагая в горку от автобусной остановки к Таниному дому.

«Сегодня Рождество, а праздника не видно нигде. Советская власть радость Пасхи не смогла истребить, а с рождественскими традициями расправилась основательно!» – думала Нина, закрываясь от ветра бумажным пакетом с блестящими сверточками новогодних, но долежавшихся до Рождества подарков. – Танина мама сказала, что Даша завтра приезжает и подругу надо к этому времени в чувства привести. Для этого следует разобраться, что у них произошло. Жалко Таньку, она была такая счастливая перед Новым годом». Нина добежала до подъезда, но ветер успел еще разок ткнуться ей в лицо холодной ладонью.

Дверной звонок безжизненно дребезжал в безмолвии квартиры. У Нины тревожно екнуло сердце, и, схватив мобильник, она набрала Татьянин номер. Тихое, но внятное «Алле» прозвучало в трубке на втором гудке.

– Танюшка, открывай дверь быстро, я замерзла совсем! – закричала Нина в трубку и опять нажала на дверной звонок. Дверь приоткрылась, Нина с облегченным вздохом проникла в полумрак квартиры и услышала приветственное мяуканье кота. Василий терся об ее ноги, пока она раздевалась, а потом, призывно задрав хвост, проследовал в комнату, где в разобранной постели, отвернувшись к стене, страдала ее лучшая школьная подруга – Таня Луговская. Нина посидела рядом с ней, а потом, тяжело вздохнув, отправилась на кухню.

– Пойдем, Вася, я тебя накормлю, пусть хоть кто-то будет в этом доме счастлив, – позвала она с собой толстого важного кота.

Через час тишина в квартире сменилась криками и рыданиями.

– За что он со мной так, объясни! – требовала от подруги растрепанная, заплаканная Татьяна, тряся одноклассницу за плечи. – Главное, второй раз в жизни! Я ему нужна была, чтобы опять меня бросить? Это развлечение у него такое? Или он ненормальный?

– Ненормальной скоро я с вами стану, – тоже повысила голос Нина, отрывая от себя Танины руки. – У Зеленцовой – депрессия, у Юльки – психоз, ты истерики устраиваешь. Перестань! Хочешь разобраться, давай поговорим, а орать на меня не надо!

Таня замолчала, села в кресло, и из-под прикрытых век заструились горячие слезы обиды.

– Я ничего не понимаю, и разобраться не могу, – жалобно и тихо пролепетала она, вызывая своей покорностью еще большую жалость.

– Что он тебе такого сказал? Почему такая трагедия? – решила использовать момент просветления Нина.

– Он позвонил четвертого числа, а расстались мы первого. Почти сутки из постели не вылезали. И после этого не звонил, понимаешь? – опять срываясь на крик, пыталась объяснить Таня.

– Пока не понимаю. Что он сказал дословно? – настаивала Нина.

– «Привет, как дела? – начала покорно передавать разговор Татьяна. – Я через полчаса улетаю в Италию на лыжах кататься. Счастливого Рождества!»

– Всё? – с недоумением спросила Нина.

– Да, я даже слово вставить не успела. Начала перезванивать, а он уже отключен.

– А до этого что было? – Вопрос был задан не из любопытства, а из милосердия.

– До этого он меня любил, по-настоящему, – с вызовом, готовая защищать свои слова в случае недоверия, сообщила Таня. – На Новый год ноутбук подарил, чтобы я могла не только дома работать, но и у него.

– Он так сказал? – с недоверием переспросила Нина.

– Нет, – поникла подруга, – но намекнул на это. Тридцать первого пришел сюда к нам. Дашке подарил телефон мобильный, а маме – измеритель давления на батарейках. Петарды с соседями нашими запускал, меня обнимал при всех.

– Тогда, значит, что-то случилось после этого, – заключила подруга.

– Может, он решил к жене вернуться? – выдвинула свою версию Таня. – У них ведь сын.

– Может быть всё, – не позволяя Татьяне увлечься этой идеей, отрезала советчица, – но нужен мотив. Вспоминай, что ты делала или говорила. Может, в постели что-нибудь не так?

– В постели он меня хотел. Не вообще трахаться, а именно меня желал. Я одно от другого отличить могу, – без хвастовства, твердо заявила Татьяна, – не сомневайся.

– Понимаю, что можешь, – не стала спорить с очевидными фактами Нина. – Дальше рассказывай.

– А дальше он заснул, – вздохнула печально Таня, – я оделась, оставила ему мой подарок и уехала Дашку из гостей забирать.

– Вы ни о чем не разговаривали перед твоим уходом? – подозрительно поинтересовалась Нина.

– Он спал, понимаешь? – Голос подруги опять стал подрагивать. – Я не стала его будить, написала записку и ушла. А через три дня он позвонил из аэропорта.

– Ну, тогда я не знаю! У вас общие знакомые были? Может, разузнать о нем у кого-нибудь? – отчаялась найти событиям рациональное объяснение «следователь по особо важным любовным делам».

– Общие только вы все и еще один профессор, с которым он меня знакомил по делам. Давай позвоним ему, – неожиданно загорелась возможностью что-то предпринять Татьяна.

– Звони, – одобрила план Нина, – поздравь с Рождеством и попробуй выяснить, куда и с кем он уехал.

– Ты думаешь, он не один поехал? – Танин подбородок задрожал, и на ресницах повисли слезинки.

– Хватит реветь, – хлюпая носом, велела Нина и тоже расплакалась.

– Добрый день, синьор! Я принесла вам дневную порцию таблеток, – с дежурной приветливостью произнесла пожилая медсестра, выводя своего пациента из привычной дремоты.

– Таблетки? До еды или после? Я не чувствую себя достаточно здоровым, чтобы пить столько лекарств, – попытался сострить Лобанов.

– Вы выглядите значительно лучше, боли не беспокоят? – задала дежурный вопрос сестра.

– Меньше, – признался больной.

– Это благодаря таблеткам, не забывайте принимать, – и вышла из палаты.

«Именно благодаря таблеткам я и испытываю разные виды боли», – мысленно усмехнулся больной. Он высыпал из коробочки все таблетки на одеяло и стал их внимательно разглядывать. Половинка большой круглой, голубая блестящая, красная в капсуле, крошечная белая… Они лежали перед ним как на свалке.

Ни одна не похожа на те таблетки, что доставала Лючия из своей кожаной коробочки, те таблетки он узнал бы среди прочих легко. Его мысли привычно вернулись к недавним событиям.

«После удачного ремонта лыж отношения с Карло заметно охладели. Еще один вечер, проведенный с Алексом, сопровождался бессистемным потреблением напитков и закончился мини-дуэлью. Каждый из нас, по очереди, заказывал напитки другому в расчете, что порция будет для противника, последней. Я заказал абсент, получил в ответ перно, а потом, как показалось, даже без перерыва на сон, наступила головная боль. Обычные утренние меры: душ, аспирин, завтрак, кофе чуть притупили, но не избавили от игл в висках и тяжести в затылке. Я решил не давать себе поблажек и идти на трассу. Мысль о холодном ветре и снежной пыли из-под лыж оставляла надежду выветрить боль.

Добравшись до склона, я подошел поприветствовать Лючию, листающую журнал на крыльце траттории и, склоняясь в приветственном поклоне, не смог удержаться от гримасы боли. Она, с приятной озабоченностью, спросила о самочувствии. Не вдаваясь в подробности, я ответил, что провел вечер с Алексом.

– О, тогда я знаю ваш недуг! – засмеялась женщина и добавила: – У меня есть от него лекарство.

С этими словами она достала из сумочки свою кожаную коробочку и протянула мне:

– Мои таблетки быстро помогут вам.

Я присел за ее столик, заказал воды и вдруг смущенно замолчал. Пауза нарастала и делалась многозначительной, неловкой. Лючия глянула мне в глаза, потом откинула назад волосы, медленно, как все, что она делала, не выключая плеера, вынула кнопку наушника и вставила мне в ухо. Я почувствовал, как из согретого ею кусочка пластика в меня вливается тепло ее тела и будит желание. Меня удивило, что этим солнечным утром она слушала прелестную вечернюю мелодию Стинга «Brand new day». Музыка, струившаяся из нее в меня, тоненькая нить шнурка, все это вдруг связало нас острым чувством близости. Подошедший официант спугнул нас, как школьников, целующихся в пустом классе. Я выпил продолговатую, шершавую на ощупь таблетку одним глотком, опять ощутив острую резь в голове.

– Лючия! – окликнула мою соседку с порога дама, лицо которой имело типичный для горнолыжниц цвет и блеск полированного стола.

Та поднялась к ней навстречу, и наушник вылетел из моего уха, как пробка. Женщины спустились со ступенек и подошли к пестрой группе лыжников. А я вышел на веранду, сел на свободную лавку в углу, закрыл глаза и подставил лицо солнцу. Лючия не появлялась. Я смастерил из шапки и перчаток подушку и вытянулся на лавке, как было принято в этих местах. Дремота, да, свинцовая дремота охватила меня, звуки шагов и голоса сначала стали громче, а потом стихли, и я провалился в сон.

Мне снилось, будто я плыву по залитому солнцем морю вместе с Таней, ее обнаженное тело сверкает передо мной в мерцании брызг. Правда, вода почему-то обжигает ледяными волнами. Я хочу вынырнуть, но лишь больше погружаюсь в глубину, холодную и сверкающую. Воздуха не хватает, я хочу догнать Таню, чтобы она спасла меня. Но ее нигде нет, я задыхаюсь, ужас будит меня. Надо мной стоит смеющаяся Лючия, лицо мое мокрое, а в руках у нее длинная сосулька, одна из тех, что свешиваются с карниза и блестят, как леденцы.

– Проснулись? – игриво спросила она. – Голова лучше?

Я добросовестно поводил глазами, потряс головой, потянулся и констатировал:

– Не болит. Только слабость в ногах после сна.

– Вот поэтому я на лыжи и не становлюсь, – обиженно проговорила она, продолжая, видимо, начатую дискуссию со своей спортивной подругой.

– Ну, можно же иногда и нарушать предписания врача, забыть про таблетки и покататься?

Мне показалась соблазнительной мысль скользить рядом с ней по склону, извиваясь телом в такт ее движениям.

– Увы, Карло такой педант, он так заботится о моем здоровье, что ничего не выйдет. Ты не говори ему даже об этой таблетке. Он изготовляет их для меня по рецепту в аптеке и точно знает, сколько штук в моей коробочке, – по-детски доверчиво попросила она меня.

Я, как влюбленный, обрадовался ее случайно вырвавшемуся «ты», ее доверию и тому, что у нас появились секреты.

– Я тебя не выдам, но ведь таблетку можно потерять, – заговорщицки посоветовал я.

Она засмеялась:

– А как я головную боль потеряю?

– Что же у тебя из-за меня будет болеть голова? – спросил я многозначительно и сердечно.

– Посмотрим, – кокетливо засмеялась она. И я с удивлением отметил, что такой живой и веселой я видел ее только в тот вечер, когда Алекс рассказывал свои байки. Неужели все дело в проглоченной мною таблетке? Надо проверить, но как?

Отпуск – дело хорошее, однако мозги ведь не отключишь; столкнувшись с проблемой, они начали искать необходимую комбинацию, почти помимо моей воли. А когда она родилась и обдумалась во всех деталях, отказаться было уже жалко. Так я стал хорошо разбираться в цвете и форме таблеток».

Усмехнувшись этим своим мыслям, Лобанов сгреб с одеяла разноцветье лекарственных препаратов и закинул их горстью в рот, как это делала когда-то его бабушка, собирая со стола крошки пасхального кулича.

– Здравствуйте! Профессор Петровский? Это Татьяна Луговская, помните? С наступившим вас Новым годом и Рождеством! Желаю творческих и деловых успехов! Спасибо, Валерий Николаевич, мы сделаем все возможное. Я очень благодарна господину Лобанову, что он дал мне возможность обратиться к вашим энциклопедическим знаниям в области экономики. Хотела поблагодарить его лично, но он куда-то исчез с моего горизонта. Вы о нем что-нибудь слышали? А может быть, с сыном куда-то уехал? Ну, если появится у вас, передавайте от меня привет и поздравления. До встречи! – Этот бодрый текст Татьяна произнесла под контролем Нины, которая, как строгий цензор, стояла рядом, готовая немедленно нажать на рычаг, если в голосе Татьяны проскользнут слезы. Но ее вмешательства не понадобилось, весь разговор был проведен почти нейтральным тоном. Поэтому довольная подруга села рядом и задала любимый вопрос:

– Ну, что он сказал?

Таня, тяжело вздохнув, безнадежно махнула рукой и ответила:

– Почти ничего. Лобанова не видел. Знает только, что он каждый год ездит кататься на лыжах, чаще в Альпы.

– Тогда ничего страшного не случилось! Поехал в горы, а ты ревешь который день! – попыталась урезонить подругу Нина.

– Как в горы? Какие могут быть горы, когда такая любовь? Почему он неожиданно уехал? Может, ему рассказали про меня что-нибудь? – искала причину поступка своего возлюбленного Таня.

– Отлично! Нам теперь выяснять, что ли, с кем он из ваших общих знакомых виделся в конце года? Ты с ума не сходи, а то я тебя быстро отправлю по проторенной Иркой дорожке, – пригрозила Нина в растерянности.

– Я никого с Рождеством пока не поздравляла, не до этого было. Давай свою записную книжку, я буду всех обзванивать, – решительно заявила Татьяна, растирая по горящим щекам быстро сохнущие слезы.

– На тебе мою книжку, делай что хочешь, а я пойду поем чего-нибудь. У меня на нервной почве всегда зверский голод, как у Васьки. Ты свои рассказы распечатала не в одном экземпляре, надеюсь? – остановилась Нина в дверях кухни, озаренная догадкой. – Дай мне их почитать, пока ты будешь звонить, а я – есть. Может, ты там что-нибудь обидное для его достоинства ляпнула. Знаешь, какие мужчины ранимые? – присвистнула подруга по старой школьной привычке.

– Я про него почти не писала, – отмахнулась вооружившаяся телефонной трубкой Таня и добавила: – Вон на столе, бери, читай, только молча.

Нина подошла и вытащила из вороха бумаг несколько листов, соединенных скрепкой. В верху страницы жирным шрифтом было напечатано название: «Свадебная фотография».

«Никогда не надо ничего делать наперекор судьбе, вопреки обстоятельствам. Как справедливо заметил Венечка Ерофеев: все должно происходить неправильно, тогда человек растерян и слаб, тогда он смиряется. Надо развивать в себе тонкое чувство окружающей действительности, ее сопротивляемости. Где-то в душе должен быть заветный молоточек, постукивая которым по окружающим тебя твердыням жизни, нужно определять, где толщина стены позволяет пробить ее лбом, а где сильно пострадает лоб, оставив твердыни незыблемыми.